Часть 6. Одержимость

Бар "Гамбит" дышал перегаром и грехом. Липкий пол прилипал к подошвам, как запёкшаяся кровь. Арсений чертил мокрым стаканом круги на стойке — тринадцать ровных колец, словно отмечая шаги к самоуничтожению. Сергей ввалился как ураган — рубашка в пятнах не то виски, не то помады, расстёгнутая до пояса, обнажая следы ногтей на груди. В одной руке бутылка текилы, в другой — окровавленный носовой платок. — Ну что, пидоры, пропустите героя? Он швырнул на стол смятый тест. Две алые полоски, как раны на бледной бумаге. — Пятая сука за год. Дима сжал стакан так, что стекло застонало. — Опять "несчастный случай"? Сергей дико захохотал, обнажая клыки: — Случайность — это когда кончаешь мимо. А когда шлюха специально собирает твой материал пальцами... — он сделал непристойный жест, — ...это уже диверсия. Антон скривился: — Бля, да ты совсем ебнулся... — О, святой отец заговорил! — Сергей ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, как испуганные зверьки. — Она думала, что беременность — это козырь. Он наклонился, и в его глазах заплясали бесы: — Я её "приводил в чувство" в подсобке этого бара. На ящиках из-под пива. Она визжала, когда я входил в неё "не с той стороны", не давая перевернуться. Дима почувствовал, как желудок сжимается в комок. — Ты её... изнасиловал? Сергей закатил глаза: — Да все они этого хотят! Просто потом включают игру в невинность. — Он сделал глоток прямо из горлышка, алкоголь стекал по подбородку, как слюна. — В этот раз я дал ей выбор: либо она избавляется от этого "чуда", либо я лично повезу её в подвал к одному корешу. Там есть специальное кресло с ремнями. Арсений резко встал: — Ты вообще слышишь себя? — Я слышу правду, — Сергей поймал его за запястье, оставляя кровавый отпечаток от платка. — Через неделю она "случайно" упала с лестницы. Очнулась уже чистой. Хотя зря на самом деле девка переполошилась - залёт был от её бывшего. Эх, а мне бы просто хватило правды. Глядишь - через девять месяцев у них была бы семья. Тишина повисла, как петля. Дима вдруг представил Миру. Хрупкую. С трясущимися руками. С шрамами в тех местах, куда обычно не падают. — Ты... — его голос звучал хрипло, — ты бы действительно это сделал? Сергей улыбнулся — медленно, как змея перед укусом: — Я не монстр, но если девушки так этого хотят - могу сыграть и в эту импровизацию. Стакан в руке Димы разлетелся вдребезги. Осколки блестели на липком полу, как слёзы. — Мне пора. Сергей помахал ему вслед окровавленным платком: — Беги, семьянин. Но помни — кровь всегда найдёт дорогу назад. Дверь захлопнулась, отрезая пьяный хохот. На улице Диму вырвало прямо на асфальт — жёлтой пеной, виски и непрожитой яростью. Где-то в темноте завыла сирена, но ему казалось — это кричит его собственная совесть. Полночь выла за окном ледяными зубами, вгрызаясь в стены дома. Катя лежала неподвижно, словно прикованная к кровати невидимыми нитями. На потолке плясали тени от ветвей — извивающиеся, как вены на чужих висках. "Она моргает с его частотой — ровно шесть раз в минуту" Мысль вонзилась в мозг острой занозой. Катя прижала ладони к векам, но образы не исчезали: 1. Сергей, поправляющий гитару перед выступлением — точный угол наклона головы 2. Соня, вычисляющая траекторию снежка — та же математическая точность движений Часы на тумбочке отсчитывали секунды: *Тик.* **"Его кровь".** *Так.* **"В её венах".** Катя сорвалась с кровати, как подстреленная птица. Холодный паркет обжёг босые ступни. Кабинет. 2:47 ночи. Темнота здесь была гуще, насыщенней — впитавшая чернильные пятна рабочих файлов Димы, запах его одеколона и что-то ещё... что-то металлическое. Страх. Настольная лампа зажглась с болезненным щелчком. Полка с трофеями ожила: - Фото с корпоратива (Сергей обнимает Диму, его пальцы впиваются в плечо друга как когти) - Вырезка из журнала ("Лучший импровизатор года") - Снежный шар с их первой гастрольной поездки Катя схватила рамку. Стекло было холодным, как лёд на могильной плите. Сергей в центре. Всегда в центре. Его улыбка — белая, острая, с чуть заметным клыком (у Сони тот же неровный зуб, она стесняется его). Телефон дрожал в руках. Увеличенное фото Сони: - Брови, сломанные под 32 градуса - Ямочка на подбородке (не у Миры! У него!) - Даже эти проклятые ноздри, чуть раздувающиеся перед ответом Экран погас, отразив её лицо — искажённое, чужое. В тишине вдруг раздался скрип. Катя замерла. Дверь в прихожей. Правда въелась под кожу как ржавчина. С тех пор как Катя увидела, мир раскололся на "до" и "после". Каждая встреча с Соней превращалась в пытку созерцания живого доказательства. 7:15 утра. Детский сад. Соня сидела в углу раздевалки, прижав ладони к холодному окну. Её губы шевелились беззвучно: — *"...28, 29, 30..."* Снежинки таяли под детскими пальцами, а она фиксировала каждый распад кристалла. Катя сжала Савину за плечо слишком сильно. — "Он считает пустые стаканы после вечеринок. Ровно таким же шёпотом." 15:40. Их кухня. Соня отодвинула тарелку с кексом, оставив на скатерти жирный отпечаток. — "Оптимальное соотношение глюкозы содержится в одном яблоке". Её пальцы выстроили дольки фрукта в идеальную геометрическую прогрессию. Катя прикусила язык до крови. — "Чёрт возьми, даже этот надменный тон... Будто он в тот вечер, когда объяснял, почему бросил консерваторию." 17:00. Парк. Савина визжала, скатываясь с ледяной горки. Соня стояла неподвижно, её взгляд скользил по поверхности: — "Угол наклона 34 градуса. Коэффициент трения недостаточен для безопасного..." Катя вдруг вспомнила, как Сергей в баре чертил эти же формулы на салфетке, вычисляя, кто из девушек "стоит усилий". Руки сами собой сжались в кулаки. Ночью она скрипела зубами так сильно, что Дима просыпался. Днём ловила себя на том, что всматривается в черты пятилетней девочки с болезненным пристрастием маньяка. И самое страшное — находила всё новые доказательства: 1. Мочка левого уха Сони — чуть оттопырена, как у него 2. Точно такая же родинка за коленом 3. Даже этот проклятый жест — теребить манжету, когда нервничает Правда пульсировала в висках кровавым ритмом: Она — его. Навсегда. Катя стояла под ледяным душем, но вода не смывала этого знания. Оно въелось в кожу, просочилось в кости, поселилось в каждом нейроне. Она ненавидела себя за эту одержимость. Но когда в следующий раз Соня подняла на неё глаза — эти его глаза — Катя снова начала считать. Рассвет за окном был белым и безжалостным, как больничный свет. Дима стоял в дверях, его тень падала на кровать длинной полосой — словно разделяя их мир на "до" и "после". — Ты снова не спала, — его голос звучал глухо, будто из-под толщи льда. Катя сжимала чашку так, что фарфоровый край впивался в ладонь. Чай давно остыл, превратившись в мутную коричневую жижу — точь-в-точь как её мысли. — Я не могу, — её шёпот был похож на скрип ветки под снегом. Дима опустился рядом, его пальцы обвили её запястье — тёплые, живые, нормальные. — Это должно прекратиться.