6. Это она

23 октября 1976 года Вечер сползал на замок, как густой туман — холодный, тихий, липкий. Библиотека была полупустой: свет от ламп плавал над столами, создавая иллюзию уюта, но Айрис чувствовала — в этом тепле не было покоя. Не для неё. Она сидела за своим обычным столом в углу, рядом с большим старым окном. В руках — книга по зельеварению, которую она уже третий раз начинала читать с одной и той же страницы. Слова ускользали, будто написаны на воде. Айрис устала — не телом, а внутренне, душой. Голова болела уже с полудня: чужие эмоции налетали со всех сторон, цеплялись, гудели, как рой ос. Неподалёку двое студентов обсуждали экзамен по трансфигурации. Девчонка нервничала, парень — раздражался, но прикрывал это шутками. Всё это било по ней, как ток. Говорите тише… — мысленно прошептала она, но, конечно, они не услышали. И вдруг — что-то другое. Глубже. Глуже. Как будто в библиотеку вошёл холодный ветер, и стены содрогнулись. За книжными полками слышались голоса. Айрис затаилась, даже дышать стала тише. В библиотеке эхо передавало каждую эмоцию чище, чем любое лицо. — Он с каждым разом дольше приходит в себя, — Сириус говорил резко, почти сердито, но в его голосе сквозила тревога. — У него синяки под глазами неделями не проходят. Он всё тоньше становится. Бледнее. И просто… уходит в себя. — Я заметил… — тихо добавил Джеймс. — В прошлый раз он даже не ел. Просто лежал. Даже шутки не помогали. Это не Ремус. Это… — Я здесь, знаете ли, — раздался спокойный, но глухой голос Ремуса. — И я справляюсь. Каждый месяц. Всю жизнь. — Ты не обязан справляться один, — Джеймс чуть повысил голос. — Мы здесь! Мы же не просто так все это затеяли. Я не для того превращался в оленя, чтобы ты страдал в одиночестве! — А я не превращался в пса, чтобы видеть, как ты отдаляешься, — добавил Сириус, у которого голос дрожал. — Ты даже не смотришь в глаза, Лунатик. Что с тобой? Ремус молчал пару секунд. Айрис чувствовала, как внутри него буря, но он сдерживает её. — Со мной всё в порядке, — наконец сказал он. — Я просто… устал. Это временно. Я не хочу делать из этого драму. — Рем, — тихо сказал Джеймс, — а если это не временно? Если каждый раз ты будешь возвращаться не полностью? Что тогда? — Тогда — ничего, — ответил Ремус. — Я просто стану другим. Более… подходящим для этого мира. Менее заметным. Менее опасным. — Чушь, — рявкнул Сириус. — Ты не опасность. Ты — Лунатик. Наш друг. Один из нас. И если ты думаешь, что мы просто будем смотреть, как ты исчезаешь, ты ошибаешься. Повисло напряжённое молчание. Айрис закрыла глаза. Эмоции стали невыносимо густыми: тревога Джеймса, гнев и страх Сириуса, и… одиночество. Оно шло от Ремуса, словно тень от полнолуния. Тихое, серое, терпеливое. Как волк в клетке. Она не могла больше слушать. Айрис встала. Стул скрипнул. Мародёры притихли за полками, услышав звук, но она уже шла прочь — сердце стучало в груди, в голове пульсировала мысль: «Он не чудовище. Он просто волк. А у волка должна быть стая.»

***

В воздухе медпункта стоял запах зелий и чистых простыней, но за ним, едва уловимо, пряталась тревога. За окнами сгущались сумерки — до полнолуния оставалось всего один дня. Мадам Помфри стояла у шкафа с флаконами, но её руки остановились. Она повернулась к директору, стоящему у окна. — Он стал больше уставать, — сказала она тихо, не поднимая взгляда. — Даже между превращениями. А ближе к полнолунию... — она вздохнула. — Глаза у него будто тускнеют, понимаете? Будто он не просто устаёт телом. Будто сдаётся. Дамблдор медленно повернулся, его взгляд был серьёзен, хотя голос оставался мягким: — Ремус всегда был силён. Слишком, возможно. Для мальчика, на которого с детства навалили столько страха и одиночества. — Но даже сила имеет предел, — возразила она. — И если честно... я боюсь. Он стал замкнутее, чем когда-либо. Слишком спокоен. Это тишина перед бурей, Альбус. Я её узнаю. Он не спит. Не ест толком. Он не говорит, но я знаю — он ждёт, когда всё сорвётся. — Думаете, он опасен? — тихо спросил Дамблдор. Помфри покачала головой. — Не опасен. Ранен. И сам себе рана. Он держится, но долго так не протянет. И я не знаю, чем ему помочь... кроме зелий. Наступила короткая пауза. За окном луна была ещё неполной, но уже бледной и жуткой в своей обречённой полноте. — Ему нужна не только защита, — медленно произнёс Дамблдор. — Ему нужно принятие. Подлинное. Но не знаю, что из этого труднее — дать или принять. — Его друзья заботятся о нём, я это вижу, — заметила Помфри. — Но даже они не могут пробиться к тому, что внутри. К этой... холодной пустоте. Дамблдор кивнул, потом задержал взгляд на окне, будто видел что-то за пределами замка. — Что-то мне подсказывает, что скоро всё изменится. Что кто-то — или что-то — нарушит этот круг одиночества. Он повернулся к Помфри, и на его лице появилось выражение уверенности. — Иногда изменения приходят не через борьбу. А через тепло. Очень тихо. Помфри кивнула, но тревога не исчезла из её глаз. — Главное, чтобы это тепло пришло вовремя.

***

Айрис сидела у окна, задумчиво глядя в темнеющее небо. В кухне стояла тишина, лишь лёгкое поскрипывание пола нарушало её покой. Все домовики разбрелись по замку. Она схватила перо, взяла бумагу и начала писать. Руки дрожали, как никогда. Но вот, она остановилась, перечитав написанное, и с тяжёлым вздохом порвала лист. — Что я делаю? — прошептала Айрис, будто сама себе не веря. Она подошла к столу, открыла банку с мукой и начала месить тесто для печенья. Руки её двигались механически, а мысли всё не отпускали. Каждое движение в кухне казалось частью рутины, но в глубине души она знала: она не может больше ждать. Когда печенье было готово, аромат тянулся по всей комнате, но даже он не мог отвлечь её от внутренних терзаний. Она снова подошла к столу, схватила чистый лист бумаги, но на этот раз, вместо того чтобы писать, просто положила его перед собой. Я не буду писать. Я пойду сама. В тот момент в дверь появился Пип, её друг-помощник. Он, как всегда, появился в самый неожиданный момент. — Мисс Айрис? Вам нужно что-то? — Где сейчас Римус Люпин? — спросила она, не отрывая взгляда от листа бумаги. Пип слегка наклонил голову, отвечая с ноткой беспокойства: — Я не знаю. Сейчас пойду проверю. — И, не дождавшись ответа, исчез из кухни. Айрис снова повернулась к окну, но сердце её бешено колотилось. Чуть позже Пип вернулся, его лицо было серьёзным. — Он в больничном крыле, — сказал Пип. Айрис почувствовала, как холод пробежал по телу. Она взяла кардиган, готовое печенье и решительно направляясь к двери. — Я должна быть там, — сказала она себе тихо. Пип посмотрел на неё с беспокойством. — Но вы уверены? Это может вас выдать… Айрис остановилась на мгновение, глядя на Пипа с твёрдой решимостью в глазах. — Да. Я уверена. Мне нужно быть с ним. И я не могу ждать больше. С этими словами она вышла из кухни, и по её спине прошёл последний взгляд в сторону того листа бумаги, который так и остался нетронутым. Айрис зашла в больничное крыло, её шаги были тихими и осторожными. В воздухе витал запах трав и стерильности, но в нём, казалось, всё же присутствовала какая-то неуловимая напряжённость. Мадам Помфри сидела в своём кабинете, что-то делая, но её не было видно — она была полностью поглощена своей работой. Айрис не обращала на неё внимания, её взгляд был направлен к палате Ремуса. Он сидел на кровати, поджав ноги и наклонившись вперёд. Его тело было напряжено, глаза слегка закрыты. Видно было, что он чувствует последствия полнолуния — усталость и болезненность, которая не покидала его ещё долгое время после трансформации. Айрис остановилась у двери, оглядывая его фигуру. Он был один, и она не могла не заметить, как одиночество словно было частью его. Она медленно подошла и села на стул рядом с ним, не произнося ни слова. Она не хотела вмешиваться, но её присутствие было естественным, не нарушающим его личное пространство. Просто молчание. Ремус почувствовал, что кто-то сидит рядом, но не сразу повернулся. Он словно не хотел открывать глаза. Но затем напряжение в теле заставило его подняться, и он повёл глазами по комнате, пока не увидел её. — Привет… — сказал он, его голос был тихим и немного хриплым. Он пытался вспомнить, откуда её знает, но тут же почувствовал, как его тело протестует от усилия. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. — Мы вроде пересекались… пару раз, не так ли? Айрис тихо кивнула. Её взгляд был спокойным, но в глазах читалась лёгкая туманность, как будто она видела гораздо больше, чем могла бы сказать вслух. — Ты не чудовище, — сказала она, её голос был мягким, но твёрдым, как будто она сама была в этом уверена. — Ты — волк. А у волка должна быть стая. Ремус нахмурился, его плечи напряглись. Он откинулся назад, словно пытался выбраться из тумана, который заполнил его разум. Ему не хотелось, чтобы кто-то жалел его, чтобы кто-то пытался что-то понять в том, что он чувствовал. Он всё равно был одиночкой, и всегда будет таким. Но что-то в её словах заставило его замолчать. Он был слишком измотан, чтобы спорить. Айрис сидела рядом, её глаза не предавали ни жалости, ни осуждения — только понимание. После долгого молчания, он наконец заговорил, его голос звучал слабо, как если бы он только сейчас возвращался к реальности. — Мне не хватает... кого-то, кто бы не боялся, — сказал он, и в его голосе была настоящая боль. Это было не просто признание, это было почти шёпотом вырвавшееся из него. — Всё вокруг такое чуждое... так трудно жить в этом одиночестве. Айрис внимательно смотрела на него, не отводя взгляда. Было странное ощущение, что она видит его насквозь, как будто он не мог скрыть ничего от неё. Она не отреагировала сразу, лишь позволила тишине наполнить пространство между ними, прежде чем ответить. — Я не боюсь, — сказала она, её голос был почти невесомым, но твёрдым, как будто эти слова были сказаны не случайно. — Но не спрашивай, кто я. Не сейчас. Она протянула ему свёрток, аккуратно сложенный в её руках. Ремус замер, его глаза скользнули по её рукам, а затем на сам свёрток, который она держала так осторожно, как если бы это было нечто важное. Ремус взял свёрток с тревожной осторожностью, как будто боялся, что он исчезнет, как только он коснётся его. Он не сразу открыл его, просто держал в руках, ощущая его тяжесть. В этот момент он почувствовал, как напряжение уходит из его тела, как будто она каким-то образом даровала ему хотя бы несколько мгновений покоя. Он посмотрел на неё, глаза его всё ещё были полны вопросов. Айрис взглянула на него, её взгляд был прямым и искренним, и в нём не было страха. Было что-то в её выражении, что говорило: «Я знаю, что ты переживаешь, но я с тобой. Ты не один.» — Просто не выдавай меня. Пожалуйста, — сказала она, её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём было столько просьбы, что Ремус почувствовал, как что-то внутри его дрогнуло. Он всё ещё держал свёрток в руках, не решаясь его распаковать. Словно не знал, что делать с этим важным грузом, который только что передала ему эта странная девушка. Он посмотрел на неё, её лицо было скрыто за длинными волосами, но его глаза встретились с её глазами. В их взгляде было столько молчаливого понимания, что Ремус не смог сказать больше ни слова. Тишина снова наполнила пространство между ними. На этот раз она не казалась угрожающей или подавляющей. Это была тишина, в которой было место для каждого. В этот момент Айрис и Ремус просто сидели рядом, каждый со своим грузом, но в этой тишине они понимали друг друга лучше, чем могли бы в словах. Ремус, всё ещё не зная, что сделать с подарком, посмотрел на неё, а потом тихо произнёс: — Спасибо... Айрис лишь кивнула, не говоря ничего больше. И ушла. 25 октября 1976 года Полнолуние Ночь была особенно тёмной и холодной. Луна, яркая и полная, висела в небе, как волнительный призрак, освещая всё вокруг холодным серебристым светом. В лесу царила удивительная тишина, словно само пространство затаило дыхание в ожидании, что вот-вот произойдёт нечто особенное. Лишь звук тяжёлого дыхания Ремуса, его прерывистые вздохи, наполняли эту ночь. Он стоял среди деревьев, ощущая, как его тело начинает медленно и неумолимо меняться. Джеймс и Сириус, как всегда, были рядом — в своих анимагических формах. Джеймс был оленем, его огромные рога чуть покачивались в ночном воздухе, а Сириус был собакой, настороженно следившей за каждым движением Ремуса. Они не могли вмешаться в процесс, не могли говорить, но их присутствие было утешением для Ремуса. Он знал, что они были рядом, даже когда всё его существо кричало от боли превращения. Преобразование Ремуса было болезненным, как всегда, но в этот раз было нечто другое. Он ощущал своё тело, как никогда раньше — тяжёлым, волнующим, неуправляемым. Но, что было странно, он не чувствовал привычной изоляции, не слышал того визжащего крика, который сопровождал его превращения в Хижине. Лес был новым миром для него, и несмотря на боль, он чувствовал себя иначе. Здесь, в тени деревьев, в ночной тишине, всё было не так, как прежде. Когда его превращение завершилось, Ремус, ставший огромным волком, глубоко вдохнул, ощущая мир вокруг себя другими чувствами. Всё стало острее, запахи, звуки, ощущения. Он посмотрел на своих друзей — на Джеймса, стоящего рядом с ним в образе оленя, и Сириуса, который сидел, настороженно следя за ним в облике собаки. Он не чувствовал угрозы от них, и постепенно его инстинкты начали успокаиваться. Этот лес, эти звуки, эти запахи — всё казалось безопасным, знакомым и правильным. Но в этот раз было что-то ещё. Тонкое, едва заметное присутствие. За Джеймсом и Сириусом кто-то следовал. Он не ощущал угрозы, не испытывал страха. Это было что-то... знакомое, но непонятое. Ветер шевелил листву, и Ремус почувствовал, как его тело напряглось. Он ощутил, что этот кто-то был рядом, и его инстинкты сказали: нужно идти туда, нужно узнать, кто это. Ремус не мог долго сопротивляться своим желаниям. Он рванулся вперёд, уворачиваясь от Джеймса и Сириуса, их образы исчезли позади, когда он устремился в глубь леса. Он не знал, куда ведёт его инстинкт, но чувствовал лишь одно — нечто важное ждёт его где-то впереди. Через какое-то время, его тело продолжало двигаться, несмотря на усталость. Он почти не замечал времени, пока не оказался на небольшой поляне, затерянной в самом сердце Запретного Леса. Он остановился, оглядываясь по сторонам, его острые глаза просканировали пространство, его уши настороженно стояли. Он чувствовал присутствие, что-то сильное и спокойное, неопасное, но явно живое. И вдруг, из-за дерева, на поляну ступила белоснежная лапа. Ремус замер. Слишком мягкий, почти неуловимый звук шагов. Затем появилась она — волчица, с серебристыми глазами, будто отражение самой луны. Спокойная, тихая, она двигалась плавно, как тень, полная величия и непоколебимости. В отличие от Ремуса, её движения были размашистыми, величественными, но в них не было той дикости, что сейчас пылала в нём. Это была полная противоположность ему — она была уверена, она была на своём месте. И она не была им знакома. Ремус сделал несколько шагов вперёд, не переставая наблюдать за ней, его нос впитывал запах, его глаза следили за каждым её движением. Он подошёл ближе, настороженно принюхиваясь. Тонкий запах дикой природы смешивался с чем-то, что Ремус не мог понять, но чувствовал, что это важно. Он был всё ещё насторожен, но не чувствовал угрозы. Он обнюхал её, осторожно касаясь носом её шерсти. В тот момент, когда он ожидал что-то другое, неожиданно для себя и для неё, он резко дернулся вперёд и игриво боднул её морду, терясь о её шею. Он почувствовал странное желание — желание ласки, желания близости, которая была для него столь редкой. Он забыл о своём страшном облике, забыл о своей боли, о своём одиночестве в этой ночи. Он просто был волком, стремящимся к этому существу, которое было так необычно для него, но в какой-то момент стало необходимым. Его хвост взвился, а он снова и снова пытался бодать её, тереться мордой, как будто не мог насытиться этим новым ощущением. Волчица стояла на месте, словно понимая, что он — не враг. Она не отступила, но и не проявила агрессии. Она была спокойна, уверена в себе, но из её глаз можно было прочитать, что она наблюдает за ним, пытаясь понять его поведение. Её движения были мягкими, но решительными, её серебристые глаза почти не мигая следили за каждым его движением. Она не оттолкнула его, не приняла агрессии, а лишь терпеливо ждала, пока он не утихнет. Ремус, в свою очередь, не знал, почему он поступил так. В его сознании было всего лишь желание — быть рядом, почувствовать присутствие другого существа, которое не боялось его, которое не уходило, не судило. Он был свободен от тревоги, и в этот момент всё, что ему оставалось, — это игриво, с простым детским восторгом, требовать ласки от этой волчицы. Тишина ночи снова наполнила пространство, и только их дыхание, и мягкие шаги волчицы, разрушавшие этот покой, оставались единственными звуками на поляне. 26 октября 1976 года Утро. Больничное крыло Хогвартса Ремус медленно приходил в себя. Сознание возвращалось волнами: сначала тусклое ощущение света за веками, затем слабое покалывание в пальцах, а потом — тяжесть в теле, как будто он проваливался сквозь слои собственного веса. Он вздохнул и ощутил боль — но не ту, к которой привык. Это было нечто иное. Не было той привычной, раздирающей боли, когда каждая мышца горит, а кости будто только что собрали заново. Нет, сейчас было... легче. Кости ломило, голова гудела, но он мог дышать, и даже немного пошевелиться, не застыв от боли. Он приподнялся на локтях, чувствуя, как прохладные простыни смялись под его телом. Сердце билось размеренно. Он осмотрелся. Больничное крыло. Всё было как обычно после полнолуния: белые занавески, запах зелий и трав, тишина, сквозь которую пробивался утренний свет. Лучи солнца мягко ложились на пол и постель. Остальные койки пустовали — видимо, никто другой не пострадал за ночь. Из кабинета мадам Помфри доносились звуки — что-то между гудением и бормотанием, отрывистые движения стеклянных флаконов и шелест её мантии. Звук становился всё ближе, и вот спустя мгновение в проходе показалась она сама, с подносом в руках, на котором звенели пузырьки с микстурами. — О, Ремус, ты очнулся, — сказала она с лёгкой улыбкой и поспешно подошла к нему. — Как ты себя чувствуешь? — Не так плохо, как ожидалось, — прохрипел он, удивляясь своему голосу. Он звучал глухо, но был — его. — Ты должен был бы ещё спать, — строго, но с теплотой сказала она, проверяя его лоб и пульс. — Обычно ты не приходишь в себя так быстро. Ремус моргнул. Его взгляд медленно обошёл своё тело. Он дотронулся до плеча, затем до груди — и действительно, под пальцами не было глубоких ран, только пара тусклых синяков и лёгкая царапина на руке. — Я… не чувствую ран, — сказал он почти с недоверием. — Синяков почти нет… Всё так быстро зажило? Мадам Помфри кивнула, поджав губы. — Когда тебя принесли, у тебя были только поверхностные повреждения. Несколько царапин, лёгкие ушибы. Ничего серьёзного. В это полнолуние ты почти не пострадал. Это… редкость. — Она посмотрела на него пристальнее. — Что-нибудь помнишь? Ремус помолчал, вглядываясь в потолок. — Всё смыто, — тихо произнёс он. — Как всегда. Никаких образов, только ощущение… чего-то странного. — Он нахмурился. — Будто я был не один, и это "не один" не про Джеймса с Сириусом. Там кто-то ещё. Я… чувствовал. Но не могу вспомнить. Мадам Помфри осторожно села на край его кровати и задумчиво кивнула. — Иногда, когда разум не может осознать, он просто отказывается хранить воспоминания. Особенно если речь о чем-то… непривычном. Ремус хотел спросить ещё, но вдруг почувствовал, как в сердце кольнуло странное волнение. Он вспомнил ту самую ночь — или, скорее, отголосок её. Присутствие. Тихое, но не пугающее. Что-то белое… тёплое. Что-то, к чему тянуло. Он вновь посмотрел на мадам Помфри. — А кто меня нашёл? — Джеймс и Сириус. Они привели тебя обратно ещё до рассвета. Сказали, что ты ушёл в лес. Сильно отошёл от Хижины. Им потребовалось время, чтобы тебя найти… ты был не один? Ремус медленно покачал головой. — Не знаю. Может быть. Кажется… да. Но я не знаю, кто. Он снова откинулся на подушку и закрыл глаза. Сердце забилось быстрее. Перед внутренним взором вдруг всплыла пара серебристых глаз, светлая шерсть и ощущение тишины, такой глубокой, что хотелось в ней утонуть. Он не знал, кто это был. Но впервые после полнолуния он чувствовал не одиночество… а странную, тёплую близость. И это пугало его гораздо сильнее, чем боль. Ремус лежал, уставившись в потолок, но его разум уже блуждал далеко за пределами этой палаты. Мысли ворочались в голове, тянули за собой обрывки образов, запахов, ощущений. И вдруг — будто луч света пробился сквозь туман — он вспомнил. Образ всплыл в сознании чётко, будто вырезан из хрупкого фарфора. Девушка. Кожа — очень светлая, почти прозрачная, с едва уловимым розовым румянцем на щеках. Волосы — длинные, волнистые, цвета тёмного каштана, настолько тёмные, что почти казались чёрными. Обычно она собирала их в низкий небрежный хвост или в ленивый пучок на затылке, пряча лицо, будто не хотела, чтобы её замечали. Глаза… серо-синие, глубокие, будто в них — тишина морей и холод северных ветров. И в то же время в них было столько наблюдательности, столько молчаливого понимания… Но она никогда не смотрела ему прямо в глаза. Ни в тот день, ни до, ни после. Обладательница двух океанов — и прятала их. Он вспомнил, как она зашла к нему за день до полнолуния. Принесла печенье. Простой жест — но в нем было что-то большее, чем забота. В её голосе, в её словах: «Ты не чудовище. Ты — волк. А у волка должна быть стая». И ещё: «Не выдавай меня. Пожалуйста.» Как он мог забыть? А эти серебряные глаза, что он видел ночью… белая шерсть, мягкая, как облако, и спокойствие, от которого зверь внутри перестал выть. Неужели это была она? Волчица? Или всё же собака? Она анимаг? Но как? Почему? Как её зовут? Ремус сжал простыню в пальцах. Он пытался вспомнить. Купе в Хогвартс-экспрессе… её распределили в Пуффендуй. Он пару раз сталкивался с ней в библиотеке, кажется, перед прошлым полнолунием. Видел её в коридорах. Она всегда была… незаметной. Тенью. «Призрак», — так её в шутку называли Джеймс с Сириусом. Но в её молчаливом присутствии было что-то живое. Тонкое. Осторожное. Мадам Помфри отвлекла его от мыслей, появившись с подносом. — Съешь хоть что-нибудь, — попросила она с доброй строгостью, поставив перед ним завтрак. — Тебе нужно восстановиться. И ушла обратно в кабинет, оставив его одного. Обычно после полнолуний у Ремуса пропадал аппетит. Тело отказывалось принимать пищу, пока боль не утихала. Но сейчас всё было иначе. Ему не только не было противно — он был голоден. До дрожи. Он посмотрел на поднос, но взгляд зацепился за свёрток, лежавший рядом, аккуратно перевязанный тонкой нитью. Ремус знал, что внутри, ещё до того, как развернул. Печенье. Шоколадное, с мягкой крошкой — именно такое, какое он любит. Он отломил кусочек и откусил. Сладкий вкус растёкся по языку, словно возвращая нечто большее, чем силы — возвращая память, тепло, ощущение, что кто-то знает, кто он на самом деле… и не боится. Он высыпал оставшееся печенье на столик и заметил послание, написанное на внутренней стороне упаковочной бумаги. Почерк изящный, с длинными буквами, слегка наклоненными влево. "Нельзя обработать рану, не зная, насколько она глубокая. Как нельзя утолить боль, скрывая её. Нужно это принять. Смириться и с кровью, чтобы что-то исправить. Жестокую истину труднее всего принять, Римус. P.S. Надеюсь, ты сохранишь мою тайну." Он провёл пальцем по строчкам, будто хотел почувствовать голос, который их написал. «Римус.» — Она знала его. По имени. А он всё ещё не знал её имени. Но знал: теперь он точно хотел узнать. Он медленно положил бумагу обратно, как хрупкий артефакт, и с новой ясностью посмотрел в окно. Что-то менялось. В нём. В ней. В мире вокруг. И он не мог игнорировать это больше. Впервые за долгое время он не чувствовал себя чудовищем. Он чувствовал, что кто-то видит в нём не страх… а силу. И свет. И ради этого взгляда — даже если он прячется за волосами — стоило бороться.