18. Предчувствие

Четвёртый день похода Ночью температура упала так сильно, что стены палатки изнутри покрылись толстой, ломкой коркой инея. Каждый вдох казался облаком ледяного пара. Спать было тепло — пока оставался в спальном мешке, но стоило высунуться наружу, как холод вгрызался в кожу. Снег под сапогами хрустел глухо и звонко, словно наступал на тонкие осколки стекла. — Сегодня перевал Советов, — сказал Маллахи, проверяя ремни на своём рюкзаке. — Будет тяжело. Там открыто, и ветра нет только в мечтах. Айрис молча кивнула. Они двинулись вдоль береговой линии замёрзшего озера — гладкой, как зеркало, только в трещинах и снежных узорах. Подъём начался плавно: сначала узкая тропа в камнях, где ветер ещё не пробирал до костей, потом крутой снежный склон. Лёд и наст чередовались, и приходилось двигаться медленно, вбивая кошки в твёрдую поверхность. Чем выше они поднимались, тем сильнее ветер хватал за плечи и толкал в спину или грудь. На открытом участке поток воздуха стал колючим, словно в нём летели тысячи крошечных иголок. Маллахи шёл первым, прокладывая след, а Айрис старалась не смотреть на длинную белую стену подъёма, теряющуюся в сером небе, — просто переставляла ноги в его следы, чувствуя, как с каждым шагом дыхание становится тяжелее. На перевале они задержались всего на пару минут. Вид был завораживающий: в одну сторону — острые, как лезвия, гребни гор, в другую — широкая белая чаша, где где-то внизу пряталось озеро № 6. Но стоять было невозможно — ветер, завывая, гнал сухой снег, который забивался в воротники, прилипал к ресницам и засыпал молнию рюкзака. Спуск оказался не легче подъёма. Склон был крутым и местами обледенелым. Иногда приходилось вставать на колени, пробивая ступени в снегу ледорубом, чтобы не сорваться. Чуть ниже стало тише, но пошёл снег. Хлопья были крупные, тяжёлые, медленные, но плотные, и вскоре всё вокруг стало серым, будто горы решили укрыться от посторонних глаз. К вечеру они вышли на плато над озером № 6 — ровную белую равнину, со всех сторон зажатую скалами. Место открытое, продуваемое, но другого укрытия не было. Пришлось ставить палатку, укрепляя её снежными блоками и камнями, чтобы ветер не сорвал. Вечером в палатке стояла тишина. Лишь изредка за тонкими стенками пробегал шорох ветра, будто кто-то тихо обходил лагерь. Маллахи, сидя с фонариком, склонился над картой и молчал. Айрис смотрела на его руки — красные, обветренные, но уверенные. — Завтра спуск, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Если погода не передумает. — У меня плохое предчувствие, — тихо пробормотала девушка. Маллахи сразу оторвался от карты и посмотрел на племянницу. Её словам он доверял всегда. Эмпаты чувствительны не только к эмоциям людей, но и к миру вокруг. Они могут заметить перемену в погоде ещё до того, как поднимется ветер, почувствовать магию в воздухе или понять, что где-то поблизости использовали заклинание. Опытный эмпат способен одним прикосновением успокоить человека так, что тот уснёт, или снять панику за секунды. И это лишь малая часть их возможностей. — Что именно ты чувствуешь? — спросил он. — Что-то нехорошее… — она нахмурилась. — Это как тень, которая ещё не показалась, но уже идёт. — Можешь сказать точнее? — Нет. Думаю, это связано либо с погодой, либо… с встречей. С кем-то. Но пока слишком размыто. Маллахи нахмурился. — Может, тогда нам лучше свернуть и закончить поход? Айрис покачала головой. — Не думаю. Если это погода — мы можем успеть. Если это кто-то… то он уже на пути. Он помолчал, вглядываясь в её глаза, словно пытаясь понять, нет ли там чего-то, чего она сама ещё не осознала. Ветер снова ударил в палатку, и ткань дрогнула, будто кто-то провёл рукой снаружи. Айрис сидела, поджав ноги в спальном мешке, и слушала, как ветер рвёт тишину ночи. Казалось, он ходит кругами, иногда удаляясь, иногда подступая вплотную, будто что-то невидимое искало вход. Предчувствие не отпускало. Оно было не острым и не внезапным, как удар молнии, а медленным, тягучим, похожим на глухой рокот, который едва-едва различаешь за стеной. Её кожа словно впитывала в себя холод, но дрожь, что бежала по спине, была не от мороза. Внутри что-то насторожилось, как зверь в темноте, — оно знало, что приближается перемена. Она не могла назвать, что именно тревожило. Небо за тонкой тканью палатки было скрыто снегом, и всё же ей казалось, что над горами тянется тяжёлое, непроглядное полотно, готовое рухнуть вниз. В глубине сознания промелькнуло: если мы останемся, что-то произойдёт. Но уйти сейчас — значит признать, что страх ведёт за руку. Айрис обхватила колени и опустила голову. Мысли медленно ушли от гор к тем, кто остался далеко позади. Джеймс. Её губы чуть тронула тень улыбки — только с ним даже опасные минуты могли казаться лёгкими. Он был солнечным, беспечным, но за этой яркой оболочкой скрывалась решимость, ради которой он шёл бы до конца. Айрис тянуло к нему, но не так, как к обычным людям. Это было похоже на притяжение тепла в холодную ночь — неосознанное, сильное, и оттого опасное. Она ловила себя на том, что хочет его улыбки, его смеха, даже его упрямых споров. И не понимала — это дружба, привычка или что-то другое. Римус. Совсем иной. Тихий, наблюдательный, с глазами, в которых пряталась усталость, словно он видел слишком многое. С ним ей хотелось говорить серьёзно, без шуток. В нём была сила, скрытая под слоем осторожности. Её сердце сжималось, когда она думала о его борьбе с самим собой. Айрис не могла перестать переживать за него — за то, как он прячет боль, за то, что в полнолуние он остаётся один. Она хотела бы помочь, но знала, что есть раны, к которым нельзя прикоснуться прямо. И Сириус… он был как порыв ветра: невозможно удержать, невозможно предсказать. Он раздражал её и притягивал одновременно. В его смехе было что-то дерзкое, в словах — острота, за которой пряталась хрупкость. Айрис ощущала это — тот тонкий слой, что он оберегал от чужих глаз. Её тянуло к нему так же, как к огню: зная, что можно обжечься, но всё равно протягивая руки. Она не понимала, почему её тянет ко всем троим. Это было неправильно, запутанно. И всё же они были частью её внутреннего мира — как разные стороны одного и того же чувства, которому она ещё не нашла имени. Ветер за палаткой снова усилился. Он шипел и свистел в стыках, как будто пытался прошептать что-то на своём языке. Айрис закрыла глаза, прислушалась… и почувствовала, как в воздухе меняется ритм, будто сама земля под тонким снегом ждёт удара. Её ладони стали холодными, дыхание замедлилось. Предчувствие плотнее обвилось вокруг, и теперь оно было похоже на тёмный шёлковый платок, стянутый на горле. Что-то приближалось.

***

30 декабря 1976 года Англия, Лондон Блэк Хаус

29 декабря 1976 года

Здравствуй, Регулус.

Я была очень рада получить от тебя весточку. Отвечая на твои вопросы… Со мной всё в порядке. Дядя отпоил меня своим чудо-зельем, и все мои травмы исчезли, словно их и не было. Я чувствую себя абсолютно здоровой.

После Рождества, когда все подарки были распакованы, а сладости частично съедены, я начала собирать рюкзак для путешествия. Ты не представляешь, как я люблю горы. С ранних лет я стараюсь ходить в походы хотя бы раз в год, а иногда и чаще. Для меня это не просто развлечение — это способ почувствовать, что я жива.

Сейчас я в десятедневном приключении. Мы поднимаемся на Пик Чимбулак в Казахстане. Сегодня я побывала на леднике Туюксу и у озера Маншук. Виды здесь такие, что их невозможно передать никакими словами — горные вершины уходят в облака, снег искрится под солнцем, а воздух… он настолько чистый и свежий, что кажется, будто способен исцелить любую болезнь и смыть усталость.

Я иду, и каждый шаг наполняет меня странным спокойствием, хотя впереди ещё долгий путь. Здесь, среди скал и ветра, даже тишина кажется особенной.

Хороших тебе каникул, Регулус. И с наступающим Новым годом! Айрис Лир

P.S. Тишина людей иногда кричит громче слов.

Регулус отложил письмо на стол перед собой. Он не ожидал, что пуффендуйка всерьёз станет отвечать на его вопросы. Больше удивления он, пожалуй, испытывал только лёгкую раздражённость. Он спросил, как у неё дела, исключительно из вежливости, рассчитывая получить столь же короткий и формальный ответ — что-то вроде: «У меня всё хорошо, спасибо, что спросил». Этого было бы вполне достаточно. Но Лир решила поступить иначе и исписала целый лист. Его также зацепил и сам факт, что ей нравится ходить в горы. Насколько Регулус знал, в это время года такие походы крайне небезопасны. Тем более — для девушки, которая, казалось бы, не производит впечатления человека, ищущего опасностей. Он перевёл взгляд на стопки книг, аккуратно разложенных вокруг него на массивном столе в семейной библиотеке. Здесь он проводил почти всё своё свободное время. Если он не был занят с отцом изучением финансов семьи или не присутствовал на каком-нибудь важном мероприятии, на котором настаивала мать, то сидел в этой тишине и пыли, выискивая хоть что-то, что могло бы объяснить, что же скрывает Айрис Лир. Она запала ему в голову и никак не хотела из неё уходить. Сам себе Регулус объяснял это просто: ему интересно, какую тайну она хранит. Он отказывался признавать, что девчонка ему нравится — гораздо проще было зациклиться на загадке, чем столкнуться с собственными чувствами. Но чем больше он писал ей, тем больше вопросов у него возникало — и тем меньше он получал ответов. Первое, что бросалось в глаза: разительная разница между её поведением в Хогвартсе и в письмах. В замке она была тихой, замкнутой, почти незаметной — словно старалась слиться со стенами. Но в письмах… в письмах она становилась совсем другой: живой, уверенной в себе, иногда даже удивительно мудрой для своего возраста. Второе он понял только недавно. В разговорах она упоминала только дядю, а из случайной реплики директора в больничном крыле он узнал, что она — сирота. Значит, с её родителями что-то случилось. Может быть, именно это объясняет её отстранённость и нежелание сближаться с кем бы то ни было? Но тогда почему она вообще пришла в Хогвартс именно сейчас? Почему не осталась на домашнем обучении? Ведь ей, судя по всему, уже шестнадцать… или даже семнадцать? Третье, что он понял о ней: она помогает людям. Искренне. Не ожидая ничего взамен — и это само по себе вызывало у него недоумение. Четвёртое: скорее всего, у неё слабое здоровье. Иначе как объяснить, что она может упасть в обморок посреди коридора поздним вечером? Пятое: она вкусно готовит. По крайней мере, печенье у неё получается безупречно. Вот и всё, что он сумел выяснить. Всего пять фактов. И каким-то образом из этих осколков он должен сложить целую картину. Но пока вместо ответа у него лишь ещё больше вопросов. За собственными мыслями Регулус и не заметил, как в библиотеку кто-то вошёл. Лишь спустя несколько секунд он уловил едва слышный звук шагов, а потом — намеренное покашливание, привлекающее внимание. Парень поднял голову, обернулся — и тут же вскочил на ноги. — Отец, — произнёс он, слегка кивнув в знак приветствия. — Прости, я не услышал, как ты вошёл. — Ничего, Регулус, — ровно ответил Орион, заходя глубже в зал. — Вижу, ты здесь очень… занят. — Его взгляд скользнул по столу, заваленному книгами. — Я готовлюсь к СОВ, — спокойно сказал сын, — хочу сдать на высшие баллы. Это не было ложью. Экзамены и правда приближались, и он намеревался сдать их блестяще. Просто книги, которые он сейчас штудировал, имели к СОВ лишь косвенное отношение. Но и на экзаменах они могли пригодиться. — Похвально, сын, — произнёс Орион, подходя ближе. Он провёл ладонью по спинкам ближайших фолиантов, словно проверяя, что именно читает его наследник. — Вижу, тебя интересуют необычные способности — и у волшебников, и у магических существ. — Решил, что будет полезно углубиться в трансфигурацию, — ответил Регулус, — и узнать больше о магических существах. Всё-таки я не хожу на уроки профессора Кеттлберна. — Рад, что ты стремишься к идеалу, — произнёс Орион так, будто слово «рад» было всего лишь формальностью. — Надеюсь, про другие дисциплины ты не забываешь? — Разумеется, нет, отец. Завтра как раз собирался отработать несколько заклинаний. Орион прищурился. — «Несколько»? — его голос стал мягче, но это была та мягкость, от которой становилось не по себе. — Ты должен понимать, Регулус: в нашем положении достаточно хорошо — это позорно. Мы обязаны быть безупречными. Любая ошибка, любая слабость — и враги разорвут нас в клочья. Регулус сдержанно кивнул, не споря. — Ты — Блэк, — продолжил отец. — Не просто ученик Хогвартса. Каждый твой шаг, каждое слово, каждая оценка — всё это отражается на нашей семье. Не вздумай опозорить имя. Он говорил негромко, но в его голосе звенела сталь. — Я… не подведу, — тихо произнёс Регулус. Орион несколько секунд смотрел на сына, словно пытаясь прочитать в его лице хоть малейший намёк на ложь. Потом коротко кивнул. — Посмотрим, — холодно сказал он, обернулся и направился к выходу. Уже у дверей остановился, бросив через плечо: — Завтра после обеда — к матери. Она хочет обсудить твой внешний вид. И приведи в порядок волосы, ты выглядишь… неряшливо. После того как дверь за ним закрылась, Регулус ещё долго стоял, глядя на книги, но мысли о письме Айрис вновь вернулись, как бы он ни пытался от них избавиться. Пятый день похода Утро встретило их неожиданной тишиной. После вчерашнего ветра казалось, будто сам мир выдохся и застыл, затаив дыхание. Воздух был неподвижен, прозрачен до звона — как стекло, через которое видно дыхание гор. Они спустились к озеру № 6 — ровной белой чаше среди снежных хребтов. В центре лежал лёд — гладкий, чистый, будто полированное зеркало. На берегу нашли плоское место, поставили палатки. Солнце медленно клонилось за гребень, и длинные, почти осязаемые тени скользили по льду, словно тёмные рыбы под прозрачной водой. К вечеру Маллахи достал маленький термос и две кружки. Пар от горячего чая смешивался с морозным дыханием. В это время года здесь быстро темнеет — дни коротки, словно их кто-то нарочно обрезает. — Вот и Новый год, — тихо сказал Маллахи, наливая чай. — Не салюты, конечно, но зато звёзды настоящие. Айрис улыбнулась. — Почти Новый год. До полуночи ещё далеко. Она посмотрела на небо. Салюты греют только глаза. А это… всё остальное. Они замолчали, слушая, как где-то под льдом потрескивает вода. Треск был ритмичным, будто живым — как дыхание чего-то огромного и спящего. И тогда она увидела это. Вдалеке, посреди замёрзшей глади, возникла фигура — бледная, колеблющаяся, словно сотканная из инея и тумана. Она не двигалась, но вокруг неё кружился лёгкий снег, будто воздух сам дышал ею. — Ты видишь? — шепнула Айрис. — Вижу, — ответил Маллахи спокойно, но его рука уже потянулась к палочке. — Встань за мной. И не высовывайся. Айрис недовольно поджала губы, но послушалась. Всё же достала и свою палочку — просто чтобы держать рядом. Фигура стояла у самой середины озера. И вдруг от неё потянулся шёпот — едва слышный, похожий на перешёптывание ветра в сухих травах. В этом шёпоте были слова — расплывчатые, неуловимые, как эхо чужой памяти. Айрис сделала шаг. Потом ещё один. Холод исчез — будто его вытеснил странный зов. Голос был знакомым. Родным. Почти тёплым. Маллахи резко схватил её за руку. — Я же сказал, стой за спиной! Но Айрис не слышала. — Мама… Папа… — прошептала она. Слёзы мгновенно замёрзли у неё на ресницах, превратившись в крошечные осколки льда. Фигура начала таять. С каждой секундой её очертания растворялись в снежной пелене, пока не остались лишь следы инея — лёгкие, как прикосновение, будто кто-то тихо прошёл по льду и исчез. — Где он, чёрт возьми? — процедил Маллахи, не отпуская её руки. — Тут… — прошипел голос прямо за его спиной. Он обернулся — и что-то тяжёлое швырнуло его в сторону, в сугроб. Из метели вынырнуло существо. Оно стояло на двух лапах, высокое, почти под три метра, с длинными когтями, сверкающими, как осколки льда. Тело — словно вылепленное из снега, но плотное, живое. Изнутри исходило слабое голубоватое сияние. Глаза — чёрные, бездонные, как омут. В них не было отражения. Только пустота. Оно застыло напротив Айрис и медленно клацало зубами — тяжело, ритмично, будто отбивая счёт её сердцу. Айрис стояла неподвижно, глядя прямо в его глаза. Казалось, она видит в них не страх, а что-то другое — смутное, почти человеческое. — Айрис! — закричал Маллахи, поднимаясь из снега. — Беги! Девочка моя, прошу тебя — беги! Но она не двинулась. Существо наклонило голову набок, точно вслушиваясь в этот крик, а потом — шагнуло к ней. Под его ногами лёд застонал, треснул, и по озеру прошла волна, словно оно дышало. Маллахи сорвался с места, мчался к ней, крича её имя, но воздух вокруг вдруг загустел, стал вязким, как густой туман. Его голос тонул в снежной тишине. А Айрис всё стояла на месте как маленькая тень перед огромной белой тварью, среди безмолвного льда и звёзд, таких близких, что казалось — стоит протянуть руку, и они упадут прямо к ногам. Мир вокруг затаился, дрожал от напряжения. Лёд тихо пел под ногами — протяжно, как будто озеро само предупреждало: ещё шаг — и всё исчезнет. И вдруг всё оборвалось. Холод стал нестерпимым. Воздух сжался, потемнел. Мир рухнул в одну точку. Она не почувствовала падения — просто стало холодно и мокро. Веки опустились сами собой, и больше она ничего не видела. Только слышала. Сначала — шорохи. Потом — голоса. Тёплые, живые, детские. — Айрис, пошли домой! — крикнул мальчишеский голос, звонкий, как колокольчик. — Мама обед приготовила! Я голодный, ну пошли же! Шаги по траве. Смех. Лёгкий ветер. Она слышала — но не могла ответить. — Айрис, — голос стал чуть капризнее, с упрёком. — Ну вылезай! Я тебя всё равно найду! Он бродил по саду, раздвигая ветки кустов, заглядывая под старую яблоню. Лето стояло в полном разгаре. Воздух пах мятой и пылью от дорожки. Мальчик выглядел лет на семь — вихрастый, с веснушками на носу и карими глазами. — Как только найду, — пригрозил он, хитро прищурившись, — окуну тебя в пруд! Слышишь? Серьёзно говорю, Айрис! — Эван, Айрис! — донёсся женский голос с крыльца. — Сколько можно вас звать? Обед стынет! — Мам, — отозвался мальчик, выбегая из-за кустов. — Айрис не хочет вылазить, мы в прятки играем! Женщина — невысокая, с мягким лицом и усталыми, но добрыми глазами — вытерла руки о фартук и улыбнулась. — Ну что ж, пусть сидит там, где спряталась. Когда проголодается — сама придёт. — Нет, мам! Я без неё не пойду! — упрямо крикнул Эван и снова убежал в сад. — Всё равно найду, слышишь, Айрис! За маленьким детским домиком, среди кустов сирени, раздалось сдержанное хихиканье. Мальчик насторожился, потом улыбнулся и тихо подкрался к источнику звука. Обошёл домик с другой стороны — и увидел сестру. Айрис, совсем крошка, лет трех-четырех, сидела на корточках, прижимая ладони к лицу, будто её это делало невидимой. Темные волосы спутались, а на губах играла улыбка, едва сдерживающая смех. Эван осторожно подошёл сзади и, не выдержав, одним движением подхватил сестру на руки. — Ага! Попалась! — радостно крикнул он. Девочка завизжала, захохотала, брыкаясь и пытаясь вырваться, но брат крепко держал её. — Я же говорил, что найду! — дразнил он. — Купаться времени нет, но зато я тебя защекочу до смерти! Айрис визжала и смеялась так звонко, что даже птицы вспорхнули с забора. — Эван! Айрис! Обед! — снова крикнула мама, но теперь уже с весёлой ноткой в голосе. Мальчик наконец отпустил сестру. Та, решив, что сама вырвалась, гордо поджала губы и, не оглядываясь, бросилась бежать к дому. — Эван, догоняй! — крикнула она, махнув рукой. Он улыбнулся и побежал следом. Солнце заливало сад золотом. Где-то вдали звенел колодезный журавль, пахло хлебом и свежескошенной травой. Мир был тёплым, живым, настоящим. Но Айрис — взрослая Айрис, та, что стояла среди ледяной пустыни, — слышала этот смех, словно через толщу воды. Слышала и не могла дотронуться. Это воспоминание? Или зов? Её детский смех звучал всё дальше, всё тише… Мир растворялся, как акварель под дождём. А потом снова пришла тишина. Холодная. Плотная. Бесконечная. Айрис очнулась резко — будто вынырнула из глубины, где давно кончился воздух. Грудь сжала боль. Она жадно втянула воздух, но тот оказался ледяным, и лёгкие обожгло изнутри. Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Руки дрожали, как у куклы, у которой ослабли нити. Горло пересохло, губы потрескались. Айрис закашлялась — глухо, надсадно, так, что ей показалось, будто она выкашливает кусочки самого холода, засевшего внутри. Над ней склонилась тень — неясная, расплывчатая. Чьи-то руки осторожно приподняли её плечи, кто-то приложил ладонь ко лбу, что-то прохладное коснулось виска. Она видела только размытые очертания лица — свет, дрожащий в глазах, силуэт, двигающийся на фоне белизны. Сердце билось тяжело, словно от каждого удара трескался лёд где-то под рёбрами. Мир качался. Айрис не понимала, где она. Палатка? Сон? Смерть? Под спиной чувствовался мягкий мех, над головой — слабое мерцание света, будто сквозь плотную ткань пробивались отблески костра. Не было слышно звуков. Только звон в ушах усилился, превращаясь в сплошную волну — низкий гул, похожий на дыхание ветра, только живого. Она попыталась спросить, где Маллахи. Хотела произнести его имя — но губы едва шевельнулись. Голос не вышел. Только тихий хрип. Кто-то провёл рукой по её щеке — осторожно, как касаются стекла, боясь разбить. Сквозь шум, сквозь сон, сквозь дрожь — Айрис почувствовала, что ей тепло. Не от огня, не от одеял, а от того, что рядом кто-то есть. Мир ещё раз дрогнул и потемнел. Сознание медленно, мягко поплыло прочь. Перед тем как снова уснуть, ей показалось, будто вдалеке, за тканью палатки, кто-то шепчет — тот же голос, что звал её на льду: — Айрис… не уходи… И в ответ в глубине, где-то под её кожей, снова хрустнул лёд.

***

На них напало не просто чудовище. Это был снежный призрак — эфемерное существо, сотканное из уплотнённого снега, ветра и тумана. Оно будто вобрало в себя саму суть зимы — холод, одиночество и вечное молчание. Иногда снежный призрак принимает форму огромного чудовища с когтями и зубами изо льда, словно сама буря обрела разум и плоть. Его относят к существам XXXXX класса опасности. Известны случаи, когда целые отряды магов исчезали, столкнувшись с ним в высокогорье. Никакие следы не оставались — лишь обугленные остатки костров и безмолвный снег, заполнивший следы живых. Обитает он в краях вечных снегов, на безымянных перевалах и ледяных вершинах, где редко ступает человеческая нога. Там, где солнце лишь отражается в зеркале замёрзших озёр, а ветер стонет в ущельях, — там живут они. Считается, что снежные призраки рождаются из страданий и безысходности тех, кто погиб в горах — путников, потерявших надежду, магов, замерзших, так и не успев простить ни себя, ни других. Эти души не находят покоя, и ледяная магия впитывает их боль, превращая её в живое создание. По древним преданиям, первые снежные призраки появились, когда духи зимы впервые впитали отчаяние людей, умиравших в метелях. Так родилась сущность, питающаяся не кровью, а жизненной энергией и страданием. Снежные призраки — хищники эмоций. Их пища — чувства. Они различают жертв не по силе, а по внутреннему надлому. Маглы становятся для них лишь источником тепла, которое можно выжечь. Призрак высасывает из них жизненную энергию, замораживая внутреннюю силу тела. Смерть наступает быстро, почти без боли. Тело остаётся нетронутым — лишь глаза становятся мутно-ледяными, будто застывшими зеркалами. Волшебники для них — особая добыча. Эти существа чувствуют магию и боль сильнее всего. Они нападают только на тех, кто не справился с утратой, кто носит в сердце трещину. Снежный призрак проникает в разум мага, вызывает воспоминания о потере, усиливает страдание и питается этой болью, как нектаром. Процесс может длиться часами, а иногда — днями. Перед самой смертью жертве даруется иллюзия — самое счастливое воспоминание, тёплое и яркое. Призрак смакует контраст между мгновением счастья и ледяной гибелью. Снежный призрак способен менять облик. Иногда он выглядит как исполин, с телом из снега и льда, когтями, сверкающими под лунным светом, и пастью, из которой вырывается морозный пар. Иногда — как бледная фигура в метели, похожая на человека, потерявшегося среди снегов. В редких случаях — всего лишь облако инея, шепчущее голоса умерших. Его приближение всегда сопровождается внезапным похолоданием, мёртвой тишиной и ощущением, будто весь мир перестал дышать. Окончательно уничтожить снежного призрака невозможно. Даже если его форма разрушена, сущность растворяется в метели и возвращается спустя годы, вновь рождаясь из чужой боли. На самом деле то, что произошло тогда у озера было не случайностью. Айрис стала целью с самого начала. Снежный призрак питался не только жизнью — он искал боль. Он чувствовал трещину в её душе, старую рану, которую она прятала за улыбкой. Потеря родителей и брата, вина, неотпущенная грусть — всё это притягивало существо, как пламя мотылька. Маллахи ему был неинтересен. Призрак чувствовал в нём решимость, силу, но не боль. Он мог убить его — да. Но не питаться им. Это было бы пустым, безвкусным убийством. Айрис же была для него деликатесом. Когда призрак обратил на неё всё внимание, Маллахи понял, что это их единственный шанс. Он поднялся из снега, сжимая палочку так крепко, что побелели пальцы. Но в тот момент, когда он собрался атаковать, Айрис сорвалась с места. Она рванула к озеру, к гладкой поверхности, и её шаги эхом разлетались по ледяной равнине. Призрак бросился следом. Он двигался не как зверь, а как сама буря — стремительно, бесшумно, обволакивая воздух холодом. Айрис не успела добежать до середины — лёд под ней треснул. Существо настигло её, сбило с ног, и холодный туман накрыл обоих. Маллахи закричал, но слова замёрзли в воздухе. Он ринулся вперёд, шепча заклинания, накладывая на себя разные чары. И, не думая, прыгнул в ледяную пропасть следом за ними. Под толщей воды всё было белым — без направления, без времени. Призрак обвивал Айрис, как дым, проникая в неё, вытягивая тепло и память. Маллахи добрался до неё, схватил за руку, оттолкнул существо вспышкой огня — и то зашипело, словно кипящий лёд. Он из последних сил вытащил племянницу к поверхности. Лёд треснул, но выдержал. Они вывалились на холод, задыхаясь, дрожа, но живые. Призрак не исчез. Он поднялся из воды вслед за ними — огромный, расплывающийся, с пустыми глазами и пастью, полной инея. Маллахи поднялся на колено, едва удерживая палочку. Заклинания смешивались с кровью на губах. Он произнёс последнее, отчаянное слово — заклинание, которое маги произносят лишь тогда, когда готовы отдать всё. Вспыхнуло пламя. Не красное, не золотое — чисто-белое, ослепительное, как сердце самого солнца. Снежный призрак взревел — звук был похож на стон тысячи ветров, запертых в одной вьюге. Его тело дрогнуло, зашипело, начало таять, превращаясь в снежную пыль, которая осыпалась прямо им под ноги. А потом всё стихло. Когда всё закончилось, над озером стояла лишь тишина. Безмолвная, густая, будто сам воздух устал от холода. Маллахи первым нарушил это безмолвие. Он бросился к Айрис. Она лежала на спине, с бледным лицом и синими губами. Он опустился рядом, взял её за руку — холодную, как лёд, — и на мгновение сердце его остановилось. Она не дышала. — Нет, нет… — прошептал он. — Только не это. Маллахи начал произносить заклинания, одно за другим. Воздух над ними дрожал от магии, снег подтаивал. Он согревал её тело, заставлял сердце биться вновь, возвращал дыхание — кусочками, рывками, с болью. Он не знал, сколько прошло времени — минуты или вечность. А потом она вдруг дернулась, закашлялась, и в горле у неё вырвался слабый стон. Она жива. Но Маллахи знал — слишком долго. По часам позже установили: Айрис была не дышала десять минут и тринадцать секунд. Её сердце не билось. А когда оно снова загорелось, жизнь в ней уже дрожала, как свеча на ветру. Она очнулась лишь на мгновение, глухо вздохнула, встретила его взгляд — и снова провалилась в темноту. Маллахи не терял времени. У него был порт-ключ на экстренный случай — крошечный медальон, зачарованный для мгновенного переноса. Он активировал его заклинанием, и пространство вокруг вспыхнуло серебром. Мир перевернулся. И в следующее мгновение они оказались далеко — в Италии, в старом госпитале под Флоренцией, где служил его давний друг, целитель Лоренцо Бьянки. Больничная палата была тёплой и тихой. Воздух пах травами и озоном. Целители сновали вокруг, произносили заклинания восстановления, накладывали заклятия на дыхание, на кровь, на нервы. Айрис долго не приходила в себя. Первое пробуждение было коротким. Она открыла глаза, посмотрела на свет, что лился из окна, попыталась что-то сказать — но губы не слушались. Её взгляд затуманился, и она вновь провалилась в сон. Двадцать два часа — столько длилась её кома. Через сутки, спустя ещё семь часов, она проснулась окончательно. Маллахи сидел рядом, не отходя. На столике рядом лежали чашка с остывшим кофе и перо, которым он писал отчёт для итальянского Министерства Магии. Айрис открыла глаза. Мир был странно беззвучен. Она увидела его губы, что шевелятся — но не услышала ни звука. Она приподнялась, губы дрожали. — Дядя… — беззвучно произнесла она. Он понял сразу. И не смог сдержать боль в глазах. Позже ей объяснили — снежный призрак выжёг её магические каналы. Волна ледяной магии прошла сквозь тело и разрушила структуры, отвечающие за восприятие звука. Если бы её осматривал магловский врач, он бы сказал, что она здорова. Но для мага — это было иначе. Её внутренний слух, та тонкая нить, через которую волшебники чувствуют мир, была оборвана. Она оглохла. Когда Айрис это осознала, она не закричала. Она просто смотрела в пространство, не мигая, пока слёзы не потекли по щекам. А потом начался срыв — нервный, бурный, тихий и страшный. Целители были вынуждены усыпить её заклятием покоя. Они пробыли в итальянской больнице ещё два дня. Маллахи занимался документами, писал отчёты, пытался связаться с Британским Министерством Магии, объяснить, что произошло у озера. Айрис большую часть времени спала, иногда просыпалась и молча смотрела в окно — туда, где за горами клубился лёгкий снег, похожий на дыхание призрака. Через двое суток Министерство прислало портал-переводчик. Их аккуратно перенесли домой — в Британию. Воздух вокруг дрогнул, пространство сомкнулось, и они оказались в старом каменном доме, затерянном среди холмов. Только когда ноги ступили на родную землю, Маллахи впервые выдохнул. Не заклинанием, не рывком — просто человеческим вздохом. В нём было всё: усталость, боль, облегчение и тихая благодарность судьбе за то, что она хотя бы на этот раз пощадила. Айрис долго не могла прийти в себя. В доме стояла та самая тишина, от которой болят уши — тишина без звуков, но с гулом мыслей. Дядя ходил по дому, писал отчёты, разговаривал с кем-то через камин — она видела, как шевелятся его губы, как меняется выражение лица, но не слышала ничего. Тишина была абсолютной. И страшной. На следующий день по возращению Маллахи передал ей стопку писем, аккуратно перевязанных лентой. Бумага была слегка помята — видно, их приносили давно. От кого-то пахло дымом, от кого-то лавандой. Писали всё те же: Мародёры, Регулус, и даже Лия. Она читала их по одному, неторопливо, словно боялась услышать в каждой строке то, чего не хотела знать. Но ни на одно письмо она не ответила. Слова казались ей слишком тяжёлыми. Все, что она могла — просто плакать. Но плакала не от потери слуха, не от боли или страха. Плакала от чувства вины. Айрис знала: она стала лёгкой мишенью. Слабым звеном. И всё из-за того, что не смогла смириться с прошлым. Из-за неё дядя чуть не погиб. Её единственный близкий человек. Единственный, кто остался. Все остальные — мертвы. Родители, бабушка, старший брат. Все. А Маллахи... он был её последним домом, последним осколком семьи. И теперь, когда она видела его раны, усталое лицо, осунувшиеся глаза, — ей хотелось исчезнуть. Если бы не она, он бы не наткнулся на снежного призрака. Если бы не она, экспедиция закончилась бы удачно: он бы добыл редкий минерал, вернулся с отчётом, а не с полумёртвой девочкой на руках. Если бы не она, он жил бы спокойно. Айрис чувствовала себя обузой. И это был не первый раз. Она вспоминала всё — как из-за её проклятия эмпатии ей пришлось отказаться от нормальной школы, как она сидела дома, пока другие учились, дружили, жили обычной жизнью. Она вспоминала, как из-за неё Эван тоже остался — не пошёл в Хогвартс, хотя мог. Он сказал тогда, что не бросит сестру, что останется, чтобы помогать. А она просто попросила. И теперь — ненавидела себя за это. Стыд душил её. Она хотела сбежать. Просто уйти. Уехать подальше — туда, где не будет дяди, не будет вины, не будет никого, кому она может причинить боль. Вернуться в школу, попытаться стать обычной, независимой. Хоть немного. Хоть на вид. Маллахи предложил ей остаться дома. Сказал, что может организовать обучение здесь, в тишине, под присмотром. Но Айрис отказалась. Слишком быстро. Слишком резко. А потом — пожалела. Потому что поняла: снова заставила его волноваться, снова создала трудности. Теперь дядя часами переписывался с директором Хогвартса, договариваясь об особом порядке обучения. Он не показывал усталости, но она видела — каждое слово этих писем давалось ему трудно. В итоге директор согласился. Айрис позволили вернуться, и даже придумали ей отдельный учебный план. Она будет присутствовать лишь на практических уроках — Зельеварение, Защита от Тёмных искусств, Уход за магическими существами. Всё остальное — письменно, индивидуально. Профессора обещали готовить для неё отдельные задания. Она читала письмо и чувствовала, как сжимается горло. Не от благодарности — от стыда. Айрис не любила привлекать к себе внимание. Когда она поступала в Хогвартс, никто не знал, что она — эмпат. Она скрывала это тщательно, боялась взглядов, вопросов, жалости. Но глухоту скрыть было невозможно.