17. Письма

25 декабря 1976 года

Айрис,

Честно говоря, твоё письмо стало для меня неожиданностью. Приятной, тёплой неожиданностью — такой, как чашка горячего шоколада в морозное утро. Печенье, как и в прошлый раз, просто волшебное. Будто ты знаешь, чего именно не хватало. Спасибо тебе — от всего сердца.

Поздравляю тебя с Рождеством. Искренне надеюсь, что ты провела этот день в кругу близких и тех, кто тебе дорог. Хочется верить, что у тебя дома царит уют, пахнет елью и пряностями, что вы с семьёй смеётесь, дарите подарки и просто... вместе. Это ведь главное — не быть одному в такой день.

Я сейчас у Поттеров. Здесь же и Сириус — он, как ты знаешь, сбежал из дома, и с тех пор каждый праздник и каникулы проводит здесь. Знаешь, когда мы все собираемся за столом, тетя Юфимия хлопочет на кухне, а дядя Флимонт рассказывает старые истории, в доме становится так тепло, что даже тень моей луны на душе тает. Мне повезло, что у меня есть они.

И всё же... я немного растерян. Не знаю, о чём именно тебе писать. Наверное, оттягиваю тот самый разговор. О том, что внутри меня. О том, о чём ты уже давно всё поняла.

Мне до сих пор трудно осознать, как ты так просто догадалась, кто я. Обычно на это уходит больше времени. Обычно люди отворачиваются.

А ты — нет.

Ты назвала меня хорошим человеком. Это... сильно. Может быть, даже слишком. Иногда я боюсь, что обману чьи-то ожидания. Что то, что живёт во мне, однажды возьмёт верх. Раз в месяц я превращаюсь в нечто, что не умеет любить, не умеет думать. В зверя. В угрозу.

Ты права: мы сами выбираем, кем быть. Но когда тебя разрывает на части, когда кости ломаются, а кожа горит, и ты не контролируешь себя — выбрать человечность становится не просто сложно, а почти невозможно. Я боюсь того, что могу сделать. Я боюсь себя.

Наверное, поэтому я и пишу тебе. Потому что в тебе есть что-то... спокойное. Настоящее. То, чего мне часто не хватает.

Ты немного загадка, Айрис. Ты говоришь редко, но метко. И, честно, я ловлю себя на том, что жду этих редких слов. Мне нравится с тобой общаться, даже если иногда я говорю за двоих. Мне просто... хорошо от самой мысли, что ты где-то есть. Что ты читаешь это письмо и, может быть, улыбаешься.

Я, наверное, начинаю нести чушь. Прошу прощения за сбивчивость — это первое письмо, которое я действительно хочу написать. Не потому что нужно, а потому что хочется. Наверное, это уже само по себе важно.

Передавай привет своему дяде и всей семье. С Рождеством вас — пусть этот день будет добрым, как твои письма, и тёплым, как твои печенья.

С уважением, Римус Люпин

Письмо пришло около трёх часов дня. Айрис сидела на веранде и медленно раскачивалась на старых, слегка поскрипывающих качелях. Она была закутана в несколько слоёв тёплых пледов, поверх которых лежало одно особенно мягкое и необыкновенно тёплое одеяло, сотканное из шерсти викуньи — тонкой, лёгкой и редкой. Этот плед был подарком дяди, и Айрис особенно ценила его в морозные дни. Перед ней раскинулся заснеженный лес — деревья стояли в хрустальном безмолвии, будто замерли в ожидании чуда. Воздух был свежим, прозрачным, и только еле слышный ветер играл снежинками в воздухе. Всё вокруг казалось сказкой — зимней, тихой, почти волшебной. В такие моменты Айрис чувствовала себя частью мира, которого никто не видит. Именно в это спокойствие вписалась она — сипуха. Обычная на первый взгляд, с коричнево-рыжим оперением и яркими янтарными глазами. Сова опустилась на край перил, держа в лапке аккуратно свернутое письмо, перевязанное простой бечёвкой. Никакой сургучной печати. Никаких излишеств. Айрис не удивилась. Она знала, что один из этих троих напишет ей в тот же день. Просто знала — интуитивно, как чувствуют смену погоды или приближение грозы. Единственное, что действительно удивило её — это то, кто именно оказался первым. Она думала, что это будет Джеймс. Его порывистый характер и привычка не тянуть с действиями навевали уверенность. Но стоило ей прочитать первые строки, как стало ясно — она ошиблась. Это был Римус. Именно он. Спокойный, сдержанный и всегда немного в стороне, он оказался тем, кто первым решил говорить. Айрис читала письмо медленно, вдумчиво. Каждое слово будто ложилось прямо в сердце. Его искренность была почти осязаемой. И в ней было нечто хрупкое, уязвимое и вместе с тем сильное. Её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. Она прижала письмо к груди и на миг прикрыла глаза. Ей хотелось написать ответ сразу же. Ответить на тепло теплом, на сомнение — поддержкой. Но, как это часто бывает, жизнь вмешалась. Маллахи появился почти беззвучно, как и всегда, и сообщил, что им нужно отправиться в лавку одного его старого знакомого — пополнить запас походного инвентаря. Как ни странно, для этого потребовалось несколько часов. Лавка была в соседнем магическом поселении, а лавочник оказался любителем разговоров и споров о цене. Когда Айрис вернулась домой, вечер уже опустился на землю. Ветер принёс с собой мороз и звёзды. Уставшая, она только успела поужинать и сказать дяде спокойной ночи, прежде чем, завалившись в кровать, уснула почти мгновенно. Однако, перед самым сном, в её комнате появилась Вини — домашняя эльфийка. Сова снова прилетала. Принесла ещё одно письмо. Айрис посмотрела на аккуратный свёрток, положенный на прикроватную тумбочку, но читать не стала. Она лишь протянула руку, аккуратно прикоснулась к краю бумаги и прошептала: — Завтра. Завтра прочитаю. Она выключила свет и закрыла глаза. И, засыпая, думала о том, какие разные они все — Римус, Сириус, Джеймс.

26 декабря 1976 года

Здраствуй Римус,

Думаю, вначале мне стоит сказать тебе спасибо. Мы так и не успели поговорить в Хогвартсе… и, может быть, не скоро бы успели, если бы не это письмо. Но я помню. Помню, как заснула, а ты сидел рядом. Помню как был рядом, молча. Не пытался развеселить, не засыпал вопросами, не отвлекал. Ты просто был. И, поверь, ты даже не представляешь, как много это значило для меня. Иногда молчание и чьё-то присутствие — самое ценное, что может быть.

Я рада за тебя. Искренне рада. То, как ты пишешь о доме Поттеров… Если ты чувствуешь себя там нужным, любимым — значит, это действительно твоё место. Дом — это не стены. Это люди, которые ждут. Которые принимают тебя целиком, со всеми тенями и светом внутри. И у тебя это есть. Береги это.

Ты упомянул свой маленький секрет.

Если ты беспокоишься, что кто-то ещё может догадаться — не стоит. Ты очень осторожен. И твои друзья делают всё, чтобы никто не узнал — это ясно как день.

А тот способ, которым узнала я... им больше никто не воспользуется. Даже если захочет. Правда в том, что большинство людей настолько поглощены собой, что не замечают даже очевидного. А в тебе — ты ведь стараешься не выделяться. Прячешься. Ты не даёшь повода. А значит, тебе нечего бояться.

Ты человек, Римус. Ты волшебник.

И, быть может, даже больше. Я назвала тебя человеком не потому, что хотела утешить, а потому, что это правда. Ты не чудовище. Твоё сердце говорит об этом громче любых слов. Да, в тебе живёт нечто дикое. Но разве это делает тебя плохим?

Ты боишься того, что внутри тебя. Думаешь, это твой враг. Но... он тоже напуган. Он страдает. Он не хочет причинять боль.

Я знаю, как странно это звучит — будто он живой. Но ты и сам это чувствуешь, не так ли?

То, во что ты превращаешься в полнолуние… Это не истинная форма. Это — страдание, ставшее плотью. Это отражение борьбы, в которой ты ещё не победил. И пока ты отвергаешь волка внутри — ты отказываешься от части себя. Это как вырвать из сердца половину и надеяться, что оно будет биться ровно.

Ты должен понять: волк — это не проклятие. Не зло. Он — просто часть тебя, такая же, как доброта, чувство юмора, любовь к книгам или тихим вечерам.

Если ты примешь его, если вы перестанете воевать друг с другом — ты увидишь, как многое изменится. Боль утихнет. Форма — изменится. Это может быть… красивым. Сильным. Свободным.

Я знаю, что это возможно. Я видела это.

Надеюсь, ты услышишь мои слова.

С теплом, Айрис Морган Лир

Айрис закончила письмо ранним утром. Почти не раздумывая, она написала его, будто слова сами ложились на бумагу. Но когда последние строки были выведены, её охватило сомнение. Она не спешила отправлять письмо. Сидела на кровати, перебирала лист в руках, перечитывая снова и снова, словно пытаясь уловить — не сказала ли лишнего? Не открылась ли слишком? Пальцы чуть дрожали. Она прижала письмо к губам, задумчиво глядя в окно, за которым медленно кружились редкие снежинки. И тут её взгляд упал на второй конверт, аккуратно лежащий поверх подушки. Она совсем забыла о нём. Видимо, он появился во время её отсутствия накануне. Бумага была слегка помята от веса, но конверт всё ещё хранил запах выпечки и сигарет. От чего Айрис сморщила нос. Айрис осторожно отложила своё письмо в сторону и потянулась к другому, аккуратно лежавшему на подушке. Развернув письмо, она увидела острые, аккуратные, уверенные буквы. Строчки шли ровно, с характерным наклоном — уверенность в каждом штрихе, даже если писавший пытался это скрыть. Её губы дрогнули в улыбке. Она уже догадывалась, кто автор. И не ошиблась.

25 декабря 1976 года

Привет, девочка-призрак,

Печенье — просто отпад. Оно не приторное, не резиновое, и горечь шоколада в нём — в самый раз. Как я и сказал: ты волшебница. И, кажется, не только в смысле палочки и заклинаний.

Пишу, как видишь, — воспользовался твоим «официальным разрешением». Всё-таки я — джентльмен. Не могу писать леди без её согласия. (Ну, по крайней мере, стараюсь.) Правда, если быть честным — не знаю, о чём писать.

О твоих метафорах? «Огонь и лёд»... Интересное сравнение. Так меня ещё никто не называл. И, думаю, Регулуса тоже.

Мне вот что интересно — каким образом ты поняла, что между нами? Ты определённо знаешь. Чувствуется между строк. Но… откуда? Неужели он сам тебе рассказал? Не думал, что вы вообще общаетесь.

Хотя… это неважно.

Не думаю, что что-то может измениться, даже если мы вдруг сядем и выслушаем друг друга.

Знаешь, в чём с ним беда? Он упрям как тролль. Даже когда не прав — будет стоять на своём до последнего, пока мир вокруг не рухнет. Компромиссы? Ха. Это точно не про него. Я уже давно смирился с тем, что мы не будем такими, как раньше. Да, по крови мы братья. Но по духу… это место давно заняли Джеймс и Римус.

Кровь для меня ничего не значит. Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда за ней прячут ложь и лицемерие. Мне плевать на фамилии и родословные.

Кстати, спасибо за комплименты. Приятно, когда кто-то видит в тебе что-то хорошее. Так что я приму их — и да, ты права. Я определённо сильный. Яркий. Смелый. И, пожалуй, немного упрямый. (Но не настолько, как Регулус, честное слово.)

Надеюсь, в следующий раз ты не забудешь приложить к письму ещё пару твоих прекрасных печенек. Не только Римусу же баловство доставать?

С уважением (ну… почти), Его аристократическое величество С. О. Б.

Айрис лишь тихо улыбнулась, закончив читать. Его письмо только подтвердило то, что она уже давно поняла: Сириус Блэк слишком горд, чтобы признать свою ошибку. Он не умеет говорить о чувствах прямо — шутки, ирония, бравирование. Это его броня. Но Айрис не могла смириться с тем, что двое родных братьев отдалились так глубоко, что теперь их отношения напоминали стихийное бедствие — разрушительное, необъяснимое и, казалось бы, неизбежное. Она знала, что брат — это не просто человек с общей фамилией. Это тот, кто может поймать, когда падаешь. Утешить, когда мир рушится. Простить, даже когда кажется, что прощать не за что. И пусть Джеймс с Римусом заняли в сердце Сириуса место, которое должен был бы занимать брат, — Регулус всё ещё значил для него слишком много. Даже если сам Блэк этого не признавал. Айрис слишком хорошо понимала: для Сириуса Блэка любовь и свобода — это одно и то же. Он сбежал из дома лишь тогда, когда родители перешли черту. Когда не просто навязывали свою волю, но попытались отнять у него право быть собой. И тогда он ушёл. Ради себя. Ради того, чтобы остаться живым. Не по крови — по духу. И теперь… Тень боли, затаившаяся в его письме, только доказала — он всё ещё надеется. Просто слишком упрям, чтобы в этом признаться. Айрис почувствовала лёгкую щемящую тоску. Её догадки оказались верны: Сириус храбр, дерзок, силён… но всё ещё ранен. Глубоко внутри он остаётся тем самым мальчиком, которого когда-то не приняли за то, кто он есть. Она провела пальцами по краю письма, будто могла коснуться сквозь строки того, что скрывалось между ними. Иногда слова не нужны, чтобы понять — боль, одиночество, растерянность. Всё это было между строк. Айрис вздохнула, раздумывая, стоит ли писать ответ сразу. Но отложить не могла. Было что сказать. Она взяла перо, развернула чистый лист и уверенно написала.

26 декабря 1976 года

Здравствуй, Аристократ,

Иногда, чтобы понять кого-то, я закрываю глаза и представляю себя на его месте. Представляю во всех красках, каково ему. Я пытаюсь представить это, чтобы понять, как мне быть дальше. Как помочь.

P.S. В этот раз — никакого печенья. Подумай, Сириус, почему.

Надеюсь, что ты послушаешь совета,

Айрис Морган Лир.

Дописав послание для Сириуса, Айрис аккуратно сложила оба письма — и для него, и для Римуса — и запечатала сургучными печатями с личным символом семьи Лир. Она вышла из комнаты, прижав конверты к груди, и направилась на веранду. Холодный воздух обжёг щёки, но она даже не поёжилась. На перилах, дожидаясь хозяйку, сидела старая сова дяди — надёжная, опытная, и всегда знавшая дорогу, даже если та пролегала сквозь пургу. Айрис аккуратно прикрепила конверты к лапке птицы и погладила её по тёплому оперению. — Отнеси, пожалуйста, — шепнула она, и сова, кивнув, взмыла в небо, теряясь среди серебристых облаков и легкого снега. Айрис долго смотрела сове вслед, пока та не исчезла за тучами, растворившись в холодном, звёздном небе. Затем она медленно повернулась и вернулась в дом, стараясь не нарушить тишину. Внутри было тепло, пахло еловыми ветками, лавандой и сушёными травами. В груди щемило — беспокойство не отпускало, но вместе с ним в сердце теплилась слабая, но живая надежда. В доме было тихо. За окном — холодный декабрьский вечер, тёмный, с тяжёлыми облаками, обещающими снег к утру. Снежинки уже едва заметно танцевали под фонарём у калитки. На полу в комнате — аккуратные кучи вещей. Всё было разложено как по списку: спальники, одежда, пенки, котелки, упаковки с едой, гермомешки с запасной одеждой. Тщательная, выверенная подготовка. Маллахи сидел на корточках у своего рюкзака, неторопливо и сосредоточенно перекладывая снаряжение: — Спальник, коврик, куртка... Всё есть. Газ есть. Горелка — в боковой карман, котелок — туда же. Мелочи и аптечка — в клапан. Айрис сидела рядом и проверяла свою раскладку: — Шапку возьму потеплее, в прошлый раз с утра было зябко. Пуховка — в компрессионном мешке. Чай мне брать или ты уже положил? — Я положил. С сахаром. И термос на утро. Сухофрукты взяла? — Да. И орехи тоже. Пакеты под мусор — в боковом кармане. Разговор шёл негромко, спокойно. Они говорили немного — понимали друг друга с полуслова. Походы были привычным делом, но всё равно перед каждым из них витала та самая, особая тишина — не тревожная, а собранная, внимательная. В ней было предвкушение дороги, холода, звёзд и костра. Одежда на утро уже была приготовлена: термобельё, треккинговые штаны, флисовая кофта, куртка. Обувь — у двери, чистая и проверенная. Рюкзаки почти собраны — утром останется только закинуть воду и проверить крепления. На кухне тихо закипел чайник. Айрис налила две кружки травяного чая, они с дядей молча сели за стол. Пили медленно, обдумывая маршрут, планируя ночёвку, мысленно пробегая каждый этап пути. Перед сном Маллахи коротко сказал: — Будильник на шесть. Айрис кивнула, не говоря ни слова, и ушла в свою комнату. Дядя же ещё раз прошёлся по снаряжению, проверяя, закрыл ли газовый баллон, не забыл ли соль, запасные батарейки и перчатки. Всё оказалось на месте. Снаряжение, хоть и выглядело простым, было усилено магией. Их палатка внутри была просторнее, чем снаружи — по сути, это был переносной дом с климат-контролем и защитными чарами. Спальники постоянно поддерживали комфортную температуру. Рюкзаки — облегчены заклинаниями: весили в три раза меньше, чем на самом деле. Но даже при такой подготовке поход предстоял непростой. Их цель была не просто прогуляться в горах и полюбоваться видами. Это был поиск. Они хотели найти крайне редкий магический минерал — люминит. Камень, что встречается лишь в одном-единственном месте — в Заилийском Алатау. Там, среди заснеженных вершин и ледников, скрыта Плачущая Пещера, единственное место, где можно найти эти удивительные кристаллы. Люминит — голубовато-белый, с фиолетовым свечением при ультрафиолете. Полупрозрачный, с лёгким перламутровым блеском. В темноте светится сам, словно впитывает дыхание земли. Этот минерал ценится за редкое свойство ускорять восстановление тканей, а в опытных руках — даже облегчать душевную боль. Он используется в зельях и в артефактах высшего ранга. О нём ходят легенды. Айрис помнила одну с детства: «В горах выше Великой Морены есть Плачущая Пещера. Там кристаллы поют ночью, и светятся от дыхания земли. Старики говорят — это глаза самого Тенгри, идущего по горам. Люминит не каждому даётся, лишь тем, кто пришёл с чистым сердцем и не боится темноты…» Эта легенда не казалась Айрис сказкой. Она верила в символизм гор. Они принимали не всех. И даже магия там вела себя иначе — чище, честнее. Там нельзя было спрятаться за масками, притворством или фамилиями. Горы принимали только тех, кто был собой. Она посмотрела в окно. За ним — снежная тишина, почти осязаемая. Белый покров лег на ветви деревьев и крышу. Ветер стих, и всё вокруг будто затаилось, ожидая рассвета. Завтра они уйдут ещё до того, как солнце коснётся вершин. И пусть путь будет непростым — Айрис чувствовала: туда нужно идти. Не из-за кристаллов. Из-за чего-то другого, не до конца понятного, но очень важного. Она уже собиралась лечь спать, когда в окно тихо постучала сова. Девушка удивлённо обернулась. Это была не дядина почтовая птица. Айрис встала, подошла и открыла окно. На подоконник опустилась белоснежная сипуха с янтарными глазами. Стройная, грациозная, очень красивая. Перья мягко поблёскивали в свете настольной лампы. — Подождёшь, пока я напишу ответ? — с улыбкой спросила Айрис. Сова внимательно посмотрела на неё и едва заметно кивнула. Затем легко перелетела в комнату и уселась на край телескопа. — Подожди... возможно, у меня есть кое-что для тебя. Девушка подошла к ящику комода и начала рыться в вещах. Через минуту она достала завернутое угощение — сушёную дыню и кусочек вяленой индейки. Сова довольно ухнула и аккуратно взяла угощение, затем неожиданно перелетела на плечо Айрис. Девушка рассмеялась и нежно погладила птицу по груди.

26 декабря 1976 года

Привет, Айрис,

Как ты себя чувствуешь? Мы с Сириусом тогда ушли из больничного крыла, так и не поговорив с тобой. Мне очень жаль, что ты стала свидетельницей нашей ссоры Блэком младшим. Видимо, из-за нас троих у тебя разболелась голова. Надеюсь, сейчас ты уже в порядке, и зелья полностью помогли тебе восстановиться.

Как видишь, решил воспользоваться твоим предложением и написать тебе. Вот только не знаю, что же писать. В голову ничего не лезет… Может, задам вопрос? Наверное, это глупо... Но всё же спрошу. Ты почти всегда в наушниках. Ну, может, кроме уроков, но в остальное время — почти всегда. У меня вообще два вопроса. Как они работают в Хогвартсе? Они же маггловские, с плеером. Как ты их заряжаешь, если в замке нет электричества? И что ты слушаешь?

Это уже три вопроса... Но первые два взаимосвязаны!

Мне очень понравилось твоё печенье. Это был лучший рождественский подарок! Надеюсь, ты меня никому не выдашь, но, честно говоря, твои печенья вкуснее, чем у моей мамы. Надеюсь, она об этом никогда не узнает, но это правда. Ты умеешь готовить ещё что-то? Если да, то приготовишь для меня что-нибудь? Почему-то я уверен, что у тебя всё получается вкусным.

Скажи, ты любишь квиддич? Я не заметил тебя на матче перед каникулами. Не то чтобы у меня было много времени смотреть на трибуны, но всё же. Если ты разбираешься — за какую команду болеешь? Какая позиция тебе ближе? Есть любимый игрок?

Извини, если засыпал тебя вопросами. Ты, конечно, не обязана отвечать, если не хочешь. В любом случае спасибо за поздравление и поддержку. Мне правда было важно прочитать твои слова.

С искренним интересом и уважением,

Джеймс (для тебя можно просто Сохатый)

— Твой хозяин очень милый, — сказала Айрис, заглядывая в умные глаза совы. Та моргнула и вновь ухнула, будто соглашаясь… или отказываясь — трудно было понять. Перед ней лежало его письмо. Девушка вновь улыбнулась. Его письмо было живым, тёплым, немного сумбурным, но искренним до последнего слова. В нём чувствовался интерес, забота… и то, что она была важна. Хотя бы немного. Она посмотрела на сову, всё ещё сидевшую на плече, и прошептала: — Ну что, напишем ему ответ? Сова тихо угукнула, будто одобряла. Айрис взяла чистый лист бумаги и начала писать — не спеша, обдумывая каждую фразу.

***

Была почти полночь, когда в окно тихо постучала сова. Джеймс Поттер сидел в своей комнате, склонившись над письменным столом, заваленным пергаментом, чернильницами и схемами. На столе — грубо нарисованные поля для квиддича, фигуры игроков, стрелки, круги и приписки на полях: «ловец — отвлекающий манёвр», «обход по левой стороне», «защита щитом, не в лоб». Он работал над новым планом игры на следующий матч с Пуффендуем. Обдумывал тактики, продумывал новые манёвры и стратегию — как для самой игры, так и для тренировочного процесса. Он особенно сосредоточился на подготовке новых игроков. Этим летом команда Гриффиндора потеряет почти половину состава: выпускались сразу четверо — ловец, вратарь и два охотника. Это был серьёзный удар. Джеймс лишался не просто сильных игроков, а части своего костяка — тех, с кем играл не один год, кто знал его с полувзгляда. Особенно тяжело было прощаться с Гидеоном и Фрэнком — двумя охотниками, с которыми он составлял идеально слаженное трио. Их взаимодействие было отточено до автоматизма. Каждый знал, когда прикрыть, когда сделать пас, когда рискнуть. Также покидала команду Доротея, ловец, одна из самых быстрых и интуитивных игроков, которых Джеймс видел. И Алиса — вратарь, надёжная, как скала, всегда спокойная и точная. Потеря этих игроков означала, что Гриффиндор будет серьёзно ослаблен в следующем сезоне. Когда Джеймс получил звание капитана в прошлом году, он не задумывался о долгосрочной стратегии. Тогда всё казалось стабильным: играли, побеждали, команда была крепкой. Но теперь он понял: нужно смотреть вперёд. В этом году он всерьёз занялся поиском и обучением замены. С начала учебного года он начал тренировки с новобранцами, назначил дополнительные сессии с опытными игроками, а старшекурсников обязал передавать свой опыт тем, кто придёт им на смену. — Пусть у нас и нет опыта у новичков, но если они будут тренироваться с лучшими — они сами станут лучшими, — сказал он однажды на собрании команды. Гриффиндор оказался в самой сложной ситуации: они теряли сразу четырёх игроков. Для сравнения: у Слизерина выпускались трое, у Пуффендуя и Когтеврана — по двое. Но самое интересное и ироничное заключалось в том, что у всех трёх соперничающих команд также выпускались капитаны. Это значило, что только у Гриффиндора капитан остаётся. И в этом Джеймс видел потенциальное преимущество. — У нас будет шанс сохранить дух и тактику, — размышлял он. — Они начнут с чистого листа, а мы уже знаем, что работает. Он хотел, чтобы команда не просто выстояла — а стала лучше. В этот момент снова послышался стук. Джеймс поднял глаза от своих схем. У окна, едва различимая в мягком свете лампы, сидела белоснежная сова с янтарными глазами. Она спокойно, с некоторой важностью, протягивала лапку, к которой был прикреплён аккуратный конверт. Он тут же поднялся, подошёл к окну и распахнул створку. — Ну здравствуй, Омлет, — с улыбкой сказал Джеймс. — Надеюсь, у тебя для меня хорошие новости. Сова плавно залетела в комнату и устроилась на спинке стула, грациозно сложив крылья. Джеймс сразу узнал почерк на конверте. Настроение сменилось — от напряжённого, сосредоточенного на квиддичной стратегии, к лёгкому и почти радостному. Он не ожидал ответа так скоро. Но получил. И это значило многое. Он аккуратно развернул письмо и начал читать.

26 декабря 1976 года

Привет, Сохатый,

Чувствую себя хорошо. Дядя — отличный целитель, особенно когда ситуация требует вмешательства. Так что можешь не волноваться.

Ты спрашивал меня о наушниках. Что ж… боюсь, детально объяснить, как они работают, я не смогу — в этом я не специалист. Но мой дядя — изобретатель, искусный артифактор и зельевар. Он создаёт удивительные вещи. Для меня он специально разработал плеер, работающий на кварце — по сути, нечто вроде магической батарейки. Поскольку устройство питается магией, а не электричеством, защитное поле Хогвартса никак не мешает его работе. Заряжать его не нужно, разве что иногда заменяю кварц или подпитываю его собственной магией. Всё очень удобно.

Что касается музыки… мой плейлист довольно разный. Сейчас чаще всего слушаю: Simon & Garfunkel — The Sound of Silence, Fleetwood Mac — Landslide, Nick Drake — River Man, David Bowie — Space Oddity, и Joni Mitchell — Blue.

Музыка помогает мне сосредоточиться, отдохнуть и быть в себе, особенно в большом шумном замке.

Мне очень приятно, что тебе понравилось моё печенье. Я с детства люблю готовить — сначала учила бабушка, потом мама. Дядя вообще утверждает, что готов продать душу за мою стряпню. Надеюсь, это достаточно весомый комплимент. Если хочешь, как-нибудь приготовлю что-нибудь для тебя. Думаю, домовики в Хогвартсе не будут против, если я займу кухню ненадолго. Главное — заранее договориться. А что тебе больше всего нравится? Есть блюда, которые ты мечтаешь попробовать?

Насчёт квиддича… Я не то чтобы большая фанатка, но разбираюсь. Не болею ни за одну команду, но уважаю Паддлмер Юнайтед и Портри Гарпий. У них интересная подача игры. Больше всего мне нравится позиция ловца. Это требует скорости, точности, внимания. Обычно ловец действует один, и, пожалуй, именно эта самостоятельность меня и привлекает. Любимого игрока нет — наблюдаю за техникой, а не за именами.

Не нужно извиняться за вопросы. Напротив — мне приятно, что ты интересуешься. Переписка для меня — куда более комфортный способ общения, чем разговор лицом к лицу. Думаю, ты уже это заметил. Я не из болтливых.

Кстати, чуть не забыла… За одно вы с друзьями точно должны просить прощения. Зачем вы за мной следили?

Ладно, уже поздно. Завтра рано вставать — мы с дядей уезжаем в горы. Нас ждёт сложный десятидневный поход. Пожелай мне удачи.

Если ты захочешь написать ещё, а ответа долго не будет — не переживай. Мы будем в другой стране, в горах, и всё будет зависеть от погоды и от того, как быстро доберутся письма.

Айрис Лир.

Когда Джеймс дочитал письмо, его лицо стало задумчивым. Поход в горы? Он никак не ожидал такого от Айрис. При всей её замкнутости и сосредоточенности она не производила впечатления человека, увлечённого экстремальными путешествиями. Хотя, если подумать… может, он просто не знал её так хорошо, как думал. Он снова посмотрел на сову, всё ещё сидящую на спинке стула, терпеливо ожидавшую. — Ну и сюрпризы у тебя, Айрис… — пробормотал он. Джеймс быстро схватил перо и чернила, взял чистый лист и наспех накатал короткий, но тёплый ответ: что всё понял, желает удачи и будет ждать возвращения, потому что у него ещё остались вопросы. Немало. Он аккуратно сложил лист, вложил его в конверт, прикрепил к лапке Омлета и, погладив сову по мягкому перу на голове, отпустил её в ночь. А Джеймс, зевнув и потянувшись, наконец отправился спать. В голове, помимо схем и тактик, теперь крутились имена песен, запах свежей выпечки и белоснежные горные вершины.

***

Джеймс стоял на поле для квиддича. Но поле было не таким, каким он привык его видеть — оно сияло в золотистом свете заката, травы колыхались от лёгкого ветра, и воздух был прозрачным, словно наполнен магией. Небо над головой переливалось оттенками розового, янтарного и лавандового. Он обернулся — рядом стояла Айрис. Она была в лёгкой мантии, волосы развевались, в глазах отражалось небо. В руках — метла. Такая же, как у него. — Готова? — спросил он, неуверенно, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент. — А ты? — усмехнулась она, и, не дожидаясь ответа, взвилась в небо. Он засмеялся и рванул следом. Их метлы скользили над полем, легко, словно несло их само солнце. Они закручивали круги над трибунами, ныряли вниз и вновь поднимались, ловя ветер. Смеялись. Молчали. Смотрели друг на друга. И вдруг зависли на высоте, на фоне остывающего неба. Метлы тихо дрожали в воздухе, а между ними — только расстояние вытянутой руки. Айрис смотрела ему прямо в глаза. Глубоко, внимательно. Он сделал шаг вперёд — точнее, подвинулся ближе, пока их метлы почти не соприкоснулись. Его рука легла ей на плечо, её пальцы коснулись его запястья. Лица сблизились. Он чувствовал её дыхание. Сердце билось, как перед самым первым матчем, только теперь — тише, ровнее, глубже. Он уже почти закрыл глаза, губы её были совсем рядом… — СОХАТЫЙ!!! ПРОСНИСЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!!! Джеймс вскочил с кровати, дико моргая и ничего не понимая. В голове всё ещё звучала тишина закатного неба, а перед глазами — её лицо. Но он был не на поле для квиддича, и не в воздухе. Он был у себя дома. На каникулах. Только в его комнате явно находилось больше людей, чем должно быть. Сириус Блэк, сияя от утренней бодрости, прыгал на его кровати, словно в детстве. Римус Люпин стоял у письменного стола и с задумчивым видом перебирал бумаги, которые Джеймс оставил на ночь. — Ты опять до поздна продумывал тактику? — с лёгким упрёком спросил Люпин, бережно поднимая один из листов. — Думал, как ещё можно подтянуть новичков, — пробормотал Джеймс, голос у него был хриплый от сна. Он совершенно не обращал внимания на Сириуса, который продолжал безобразничать и теперь уже пытался прыгнуть выше шкафчика у изножья кровати. — Сколько времени? — спросил он, потягиваясь и морща лоб. — Почти двенадцать, — прокричал Блэк, не прекращая прыгать, — ты проспал завтрак, и зря! Тётя Юфимия испекла божественные блины! Со сливками, вареньем и каким-то ликёром, но мне не дали попробовать второй раз — сказали, оставить тебе! — Думаю, он не слишком расстроился. Ему ведь пообещали приготовить лично всё, что он захочет, — как-то отстранённо заметил Римус, всё ещё рассматривая письмо на столе. — О чём ты, Луни? — спрыгивая с кровати, спросил Сириус. Он подошёл ближе, заглянул в листок, что держал Люпин, и прищурился. — Подожди-ка… Я не знал, что ты переписываешься с Айрис. — Я просто ответил ей на поздравление, — пожал плечами Джеймс, с совершенно невозмутимым видом. — Она сама писала, что можно, если захочу. Ну… мне было скучно. — Она уехала в горы, — пробормотал Римус с лёгкой грустью, больше себе, чем друзьям. — Мне она об этом не писала… — Ты тоже ей писал? — нахмурился Сириус. В его голосе проскользнуло что-то острое, но никто этого не заметил. Или предпочёл не заметить. — Поблагодарил за печенье. Они и правда были отличные, — кивнул Люпин. — А ты, выходит, тоже ей писал? — Ну, она официально разрешила, — Блэк ухмыльнулся. — Я воспользовался возможностью. Но, блин, в какие такие горы она поехала? — Не знаю, — ответил Джеймс, потягиваясь. — Она только упомянула, что это десятидневный поход. В другой стране. Особых подробностей не дала. — Хм, странная она, конечно… — буркнул Сириус, подмигнув Римусу. — Ладно, Сохатый, мы и так тебя уже достали. Переодевайся давай. Спускайся — блины тебя ждут. А мы пока подумаем, чем заняться. Может, устроим турнир по шахматам? — Или нападём на тайник фейерверков дяди Флимонта, — с серьёзным видом добавил Люпин. — Только если ты отвечаешь за прикрытие! — рассмеялся Блэк, уже выходя из комнаты. Джеймс, фыркнув, взъерошил волосы и, забрав письмо из рук Римуса, мягко, но настойчиво вытолкнул их обоих за дверь. — Всё, марш. Дайте мне хоть умыться спокойно, без воплей и акробатических номеров на моей кровати. Когда дверь закрылась, он остался наедине с собой и тишиной. Он посмотрел на письмо ещё раз. Провёл пальцем по краю, прочёл последние строки. Затем аккуратно сложил его и бережно положил в верхний ящик стола, туда, где хранил важные и дорогие ему мелочи. Немного помолчал, глядя в окно, где ветер шевелил снежные занавеси на подоконнике. «В горах… она. Снова странная, непонятная… Но интересная», — подумал он и, наконец, пошёл переодеваться, предвкушая блины и не такой уж ленивый зимний день.

***

Первый день похода Воспользовавшись портключом, Айрис и Маллахи перенеслись в Казахстан, недалеко от горнолыжного курорта Чимбулак. Вокруг не было ни души — в это время года лишь немногие осмеливаются подниматься в горы. Но только в начале января зацветает люминит — редкий минерал, и собирают его всего в течение двух недель. Поэтому ждать нельзя. Айрис с нетерпением смотрела на заснеженные склоны. Воздух на Чимбулаке был удивительно неподвижен. Даже звук застёжек на рюкзаке казался громким, будто отдавался эхом от скал. Мороз не жалел щёки, лёгкий хруст под ногами был единственным фоном. Маллахи в третий раз проверил снаряжение. Он ничего не забывал — просто таков он был по натуре: всё предусмотреть, всё перепроверить. Айрис в это время молча натягивала перчатки, сосредоточенно застёгивала куртку и сжимала губы, стараясь не показать, как волнуется. — Готова? — спросил он, подняв глаза от рюкзака. — Ага, — кивнула она. — Холодно. — Будет теплее, когда начнём идти, — спокойно ответил он и повёл её вперёд по тропе. Первые два часа они шли по укатанной лыжной трассе. Вокруг лежал плотный снежный покров, не тронутый ни единой живой душой. Щёки Айрис быстро покрылись лёгким румянцем, изо рта шёл пар. Тени редких деревьев вытягивались вдоль тропы, словно указывая направление. Дальше стало труднее — после поворота к Талгарскому перевалу укатанная тропа закончилась. Начался настоящий снег. Рыхлый, мягкий, проваливающийся под ногами. Местами — по колено. Маллахи шёл первым, прокладывая путь. Он двигался уверенно и методично, будто точно знал, где можно наступать, а где нет. Айрис старалась не отставать, ступала в его следы. Она почти не разговаривала, сосредоточившись на дыхании. Рюкзак, облегчённый магией, всё равно тянул плечи. Каждый шаг был работой. Каждое движение — выбором. К обеду они поднялись выше, чем рассчитывали, но и устали сильнее. Солнце пряталось за плотными, молочно-серыми облаками. Всё вокруг стало приглушённым, будто мир утонул в снежной тишине. На привале они устроились у небольшого укрытия из камней. Маллахи разлил горячий чай из термоса, и пар поднимался над кружками, сразу растворяясь в морозном воздухе. — Нормально? — спросил он, вглядываясь в её лицо. Айрис чуть улыбнулась. Устало, но по-настоящему. — Да. Здорово, что мы снова пошли. Я скучала по этому ощущению. Он кивнул. В его взгляде не было ни сюсюканья, ни беспокойства — только уверенность и уважение. Он знал, что она справится. После короткого отдыха они свернули с основного подъёма и обошли осыпной склон. Снег стал глубже, рельеф — более капризным, троп — не было вовсе. Под перевалом Титов начался другой мир. Это уже не просто горы. Это была абсолютная, первозданная тишина. Настолько плотная, что казалось — она имеет вес. Ни звука птицы, ни ветра, ни даже отдалённого скрипа льда. Только хруст снегоступов да ровное, размеренное дыхание. В этом безмолвии Айрис чувствовала, как исчезают все посторонние мысли. Остались только шаг, вдох, шаг, выдох. Очищающее, почти медитативное состояние. Всё, что было в Хогвартсе, казалось далёким сном. И только впереди — холодная высота и цель. — Вот здесь и заночуем, — сказал Маллахи, остановившись у ровной площадки за скальной полкой. — Место удачное. Ветер здесь слабее. Дров, конечно, не будет — только горелка и запас газа. Площадка была относительно ровной, но покрыта плотным настом снега. Снизу открывался великолепный вид на долину, уже погружённую в ранние зимние сумерки. Ветер усиливался, резал лицо, забирался за воротник. Сборка палатки заняла больше времени, чем обычно. Айрис знала, что делать, двигалась уверенно, но пальцы замерзали, не слушались. Одна из растяжек всё время выскальзывала из рук. Она пыталась справиться сама, но в какой-то момент Маллахи молча подошёл и закрепил её за секунду. Ни одного упрёка. Только молчаливая помощь — спокойная, как всегда. Когда вода в котелке закипела, палатка уже была уютным островком тепла. Тело согревалось не только от горячего чая, но и от ощущения, что день был прожит правильно. Цель была не достигнута, но путь к ней уже шёл. Айрис устроилась в спальнике, закутавшись по уши, обняв термокружку обеими руками. Она смотрела на стенку палатки — её изнутри то и дело касали лёгкие порывы ветра, будто кто-то снаружи лениво проводил пальцами по ткани. Маллахи сел рядом и достал карту. Линии маршрута были нанесены тонкой ручкой, тщательно, с заметками на полях. Он показал Айрис завтрашний план: — Завтра рано выходим. Перевал — примерно через три часа. Потом выйдем на ледник. В полдень будем на высоте около 3800. Главное — пройти до сумерек. — А потом уже вниз? — спросила она, прищурившись, словно видела маршрут не на бумаге, а прямо перед собой. — Да. Сначала к озеру, потом к стоянке у ручья. Там можно будет собирать люминит. Но сегодня об этом не думай. Сегодня — просто отдыхай, — сказал он спокойно и откинулся назад, прислушиваясь к ветру. Айрис кивнула. Она молчала, но глаза её горели тем самым светом, который бывает только после долгого подъёма и понимания, что ты — на правильном пути. Перед сном она достала из рюкзака небольшой кожаный блокнот. Несколько минут быстро записывала что-то, опираясь на колено, а потом прижала его к груди и закрыла глаза. Маллахи выключил налобный фонарик, подложил пуховку под голову и лёг на бок, завернувшись в спальник. Снаружи окончательно наступила ночь. Высокогорная, ледяная, прозрачная до звона. Звёзды были такими яркими, что казалось — протяни руку, и дотронешься. Они горели где-то совсем близко. Где-то между небом и вершинами, будто следили за каждым вдохом. А ветер всё усиливался. Он гулял среди скал, завывая и шумя, словно предупреждал: завтра будет непросто. Но для них — это был всего лишь голос гор. И они умели его слушать. Второй день похода Они выдвинулись ещё до рассвета. Снег под ногами скрипел иначе — звонко, пронзительно, будто сам воздух стал плотнее, кристаллизовался от холода. Не было ни облака, но небо оставалось тёмно-синим, почти стальным. Солнце едва касалось вершин — робко, как будто не смело полностью войти в новый день. Подъём к перевалу Титов был крутым и изматывающим. Айрис шла за дядей след в след, стараясь не сбиться с ритма. Дышала коротко, почти рвано, будто воздух был слишком тонким. Рюкзак давил на плечи — казалось, стал вдвое тяжелее, хотя вес оставался прежним. Каждый шаг требовал усилия, сосредоточенности: где-то под снегом прятался лёд, где-то — крошился наст, открывая под собой жёлтые камни и скользкую породу. Маллахи шёл молча. Только иногда оборачивался проверить, как она. Один раз просто протянул руку — не чтобы помочь, а чтобы Айрис почувствовала: она не одна, он рядом. Это было важно. Даже важнее слов. У самого перевала они остановились. Перевести дух, снять перчатку и вытереть пот со лба. Айрис не говорила ни слова, просто смотрела вниз и в стороны. Отсюда открывался поразительный вид: снежные гребни над ущельем Туюксу с одной стороны и уходящие вдаль хребты, где, внизу, скрытый в дымке и смоге, лежал Алматы. Он казался не настоящим. Слишком далеким, чтобы быть реальным. — Вот он, перевал, — сказал Маллахи, и голос его звучал иначе — не уставшим, но глубже, серьёзнее. — Не верится. Только второй день… — выдохнула Айрис. — Дальше — вниз. Но хуже, чем вверх, — добавил он и посмотрел на скальный отрог, по которому им предстояло спуститься. Спуск оказался действительно сложнее. Склон был крутой, а местами — обледеневший. Пришлось надеть кошки и взять в руки ледорубы. Они двигались медленно, внимательно, проверяя каждую ступень. Скрежет металла по льду, резкий хруст снега под ногами, шум дыхания. Ветер начал усиливаться, налетал порывами с востока, бросал в лицо снежную пыль, ослеплял. — Левее! Держись ближе к осыпи! — крикнул Маллахи, оборачиваясь. Айрис кивнула, но, оступившись на скользком камне, села прямо в снег. Не больно. Просто неожиданно. Сердце на миг ухнуло в пятки. Ветер тут же запорошил ей лицо, забился под капюшон. Он уже тянул руку. Без слов. — Как ты? — спросил тихо, помогая подняться. — В порядке, — выдохнула Айрис, оправляя рукавицы и пристёгивая отцепившийся карабин. Дальше шли молча. Снег стал мягче, но местами под ним скрипел лёд. Когда они вышли на плато, перед ними раскинулся ледник Туюксу — огромный, белоснежный, безжизненный, как сердце гор. Он лежал между хребтами, ровный, гладкий, только местами исполосованный незаметными трещинами, будто скрывал в себе что-то древнее, молчаливое. Ветер гнал снежную пыль по его поверхности, и всё вокруг казалось зыбким. Как будто это не реальность, а сон. Они шли вдоль края, огибая возможные трещины, сверяясь с маршрутом. Почти все разломы были заметены, но Маллахи знал, где могут быть опасные участки. Солнце медленно клонилось к горизонту, заливая снег розоватым светом. Айрис чувствовала, как усталость нарастает — медленно, но неотвратимо. До подножья Комсомола добрались почти в сумерках, на последнем дыхании света. Под скальной стеной, немного ниже морены, нашли подходящее место для стоянки: укрытие от ветра, плотный наст, за которым начинался лес камней и снеговых языков. Маллахи сразу занялся установкой палатки, даже не сняв рюкзак. Движения — точные, проверенные. Айрис в это время зажгла горелку и вскипятила воду, стараясь не дрожать от холода. Когда чай заварился, Айрис села в спальник, натянув капюшон и кутаясь в варежки, словно хотела спрятаться от всего — от холода, от усталости, от мыслей. Кружка с горячим напитком грела не только руки — обдавая лицо паром, она словно напоминала: день прожит, испытания позади. И самое важное — цель стала ближе. Они ели лапшу молча, под скрип горелки и частый хлопок ветра по стенке палатки. Ветер был то настойчивым, то затихающим, как будто сам не знал — стоит ли его тревожить. Маллахи смотрел куда-то сквозь ткань палатки, прислушиваясь — не столько к звукам, сколько к самому воздуху. Будто слышал в нём что-то, скрытое для других. Айрис в это время развернула карту, поставила на ней палец — тонкий, в перчатке без пальцев — и повела по намеченной линии: вот они, ледник, перевал, ночёвка. Завтра — следующий участок пути. Линия была тонкая, как нить судьбы. Ошибёшься — и всё может оборваться. — Когда твой отец был в твоём возрасте, — вдруг заговорил Маллахи, голос низкий, чуть хриплый, — мы тоже вот так шли. Вдвоём. Я и он. Айрис сразу опустила взгляд в кружку. Пар ударил в лицо, глаза защипало. Она терпеть не могла, когда разговор заходил о родителях или брате. — Ему было восемнадцать, мне — двадцать один, — продолжал Маллахи, не глядя на неё, просто рассказывая. — Мы поднимались на Гангапурн. Семь тысяч четыреста пятьдесят пять метров над уровнем моря. Не ради рекорда. Мы искали один из заповедников Эльяра и Октавии Алверин. Ты, наверное, слышала — легендарные маги-зоологи. Они были влюблены в горы и в диких существ. Настолько, что построили целую сеть заповедников — спрятанных, защищённых магией, разбросанных по самым труднодоступным местам на планете. Он говорил медленно, будто вспоминая каждый шаг. — Эти места невозможно найти случайно. Их магия сама определяет, чего ты хочешь. Если ты идёшь с добром — увидишь путь. Если несёшь зло или жадность — тебя убьёт не магия, а сама природа. Стихия. Холод. Лавины. Всё против тебя. Айрис молчала. Каждый рассказ о её семье был как царапина по незажившей ране. Она не знала, зачем он это делал. Зачем снова и снова напоминал о боли. Или, может, он не ранил, а пытался показать, что они жили. — Мы нашли тот заповедник, — тихо продолжил он. — И это было… волшебно. Там были существа, которых уже никто не видел десятилетиями. Люминесцентные кицунэ. Лесные василиски. Серебряные кабаны, говорящие только с теми, кто умеет слушать. Мы прожили там две недели. Помогали смотрителям, учили их язык жестов и знаков. Писали. Наблюдали. В конце нам разрешили собрать образцы — шерсть, чешую, обронённые клыки. Всё — добровольно, с согласия самих животных. Они как будто чувствовали: мы не враги. Он немного замолчал, глядя на пламя горелки. — А потом... лавина. Мы уже спускались. Нас накрыло с головой. Я думал — всё, конец. Но один из смотрителей заповедника пошёл за нами. В заповеднике сработала тревога — к их границам приближались другие путники, с недобрыми намерениями. Лавина сошла из-за этого. Но про нас они не забыли. Грифон — огромный, серебристый — унес нас из-под снега. Унёс вниз, к подножью. Спас. Айрис застыла. Даже не пила. Только слушала. Словно услышала что-то, чего раньше не знала. А ведь действительно — никогда. — Тогда твой отец впервые понял, насколько хрупка жизнь. Насколько всё может оборваться в одну секунду. И как важно не терять время. Когда мы вернулись домой, он сразу пошёл к нашей матери… и попросил помолвочное кольцо. — Маме было… пятнадцать, — почти шёпотом прошептала Айрис, не поднимая взгляда. — Да, — кивнул Маллахи. — А ему — восемнадцать. Фиона была младше, но уже знала, чего хочет. Они ведь выросли вместе. Наши семьи дружили. А вот дядя Киран… чуть не убил Ронана. Серьёзно. Прямо схватился за дубинку. Но потом выслушал. Успокоился. И сказал: «Если она захочет. Если закончит школу. Если не передумает — дам своё согласие». Он слегка улыбнулся. Тёплая, почти незаметная улыбка. — А дальше ты и так всё знаешь, — тихо сказал он, не глядя на неё. Айрис подняла голову. В её взгляде было всё сразу: растерянность, боль, воспоминания — и тихое, едва ощутимое тепло. Её лицо дрогнуло, но она ничего не ответила. Просто кивнула, будто поблагодарив без слов, и направилась к своему месту. Она улеглась на тонкий туристический матрас, закутавшись в спальник до самого подбородка. Мороз всё ещё чувствовался, но он уже не кусал — просто напоминал о себе. Маллахи тоже приготовился ко сну: выключил фонарик, перекинул куртку под голову и лёг на спину, будто ещё не совсем отпуская день. Через несколько минут он уже дышал ровно, глубоко. Ему понадобилось не больше двадцати минут, чтобы уснуть — день был долгим, и тело взяло своё. Но Айрис не спала. Долгое время она просто лежала, глядя в тёмный потолок палатки, где в темноте мерцали тени от редких вспышек ветра за бортом. В груди было что-то тяжёлое, горячее и вязкое. Она держалась до последнего, сдерживала всё внутри. Но когда услышала, как дядя захрапел — негромко, с характерным посвистом — дала себе разрешение. Слёзы пришли тихо. Ни всхлипов, ни рыданий. Только редкое, прерывистое дыхание и мокрое лицо, которое она уткнула в спальник. Айрис плакала беззвучно, но горько. Слёзы были тёплыми, как чай, только вместо утешения приносили обострённую тоску. Три года прошло с тех пор, как погибли её родители. Казалось бы — время должно было стереть края боли, сгладить углы, научить жить с потерей. Так говорят. Так пишут в книгах и в статьях. Но это не было правдой. По крайней мере — не её правдой. Те, кто утверждал, что время лечит, возможно, просто не теряли по-настоящему. Или были слишком поверхностны, чтобы чувствовать так глубоко. Или им просто повезло — жить, не зная настоящей пустоты. А Айрис знала. До последней капли. До последнего удара сердца. Она не просто потеряла родителей — она чувствовала, как они угасали. С тех пор, как в ней пробудился дар эмпатии, все её чувства стали громче, глубже, почти невыносимыми. Она улавливала чужую боль, тревогу, страх — даже на расстоянии. А в ту ночь, три года назад, она знала. Боль пришла, как удар. И она ничего не могла сделать. Это чувство — быть свидетелем гибели, но не участником, ощущать конец на другом конце земли — мучило её до сих пор. Словно она подвела. Словно предала. Хотя знала, что это не так. Она была ребёнком. Она не могла их спасти. Но сердце не слушало разум. Айрис тихо всхлипнула, спрятала лицо в рукав и постаралась дышать ровно. Ей казалось, что если Маллахи проснётся и увидит, что она плачет — это будет предательством. Он старался. Он был рядом. Он рассказывал истории, держал её на этом пути — и если она заплачет, это будет слабостью. Но это не была слабость. Это была память. И любовь. И тишина ночных гор, в которых даже слёзы звучали громче ветра.

***

День выдался насыщенным и полным энергии. Римус вместе с Сириусом и Джеймсом провели его на улице, наслаждаясь зимними забавами. Они играли в снежки, строили снежные крепости, а потом с удовольствием разрушали их, смеясь и выкрикивая шутки. Холодный воздух щипал щеки, а лёгкий ветер приносил запах свежести и сосновых иголок. Позже компания отправилась на открытый каток, который сделали местные жители в Годриковой впадине — небольшом уютном уголке неподалёку от деревни. Римус и Джеймс, давно освоившие катание на коньках, скользили по льду уверенно и легко, будто танцуя. Их движения были плавными и слаженными, словно они рождены для этого. А вот Сириус… Сириус с коньками был на ты в гораздо меньшей степени. Он постоянно норовил упасть, раз за разом кувыркался и едва не растерял терпение. — Бродяга, поднимай свою аристократическую задницу! — громко крикнул Джеймс, проезжая мимо друга с лёгкой насмешкой. — Пошёл ты! — рявкнул Сириус, пытаясь вскочить с льда. — Как я вообще на это согласился? Я же не умею нормально стоять! — Тебе было скучно, — ответил Люпин, подойдя к другу с дружеской улыбкой. — Хочешь, помогу? — Я сам справлюсь! — упрямо заявил Сириус, стряхивая с себя снег и пытаясь сохранить достоинство. Джеймс и Римус переглянулись и улыбнулись, зная, что скоро Блэк либо попросит помощи, либо снова рухнет на лёд. Но именно в этом была прелесть их дружбы — в этих небольших сражениях, шутках и поддержке, которые делали их компанию особенной. После катка они ещё долго болтались по окрестностям, делали снежных ангелов и, конечно, продолжали состязаться в снежных баталиях, наполненных смехом и задором. День пролетел незаметно, оставив в памяти тёплое ощущение беззаботного счастья и крепкой дружбы. Римус вспоминал прошедший день с улыбкой. Он сидел в доме Поттеров, в своей комнате. Флимонт и Юфимия выделили друзьям сына отдельные комнаты, обставили их так, чтобы каждому было максимально комфортно и уютно. Поттеры старшие души не чаяли в Сириусе и Римусе так же, как в собственном сыне. Они считали Блэка и Люпина членами семьи и были готовы ради них на всё. Парни это знали и очень ценили такую заботу и внимание. Римусу нравилось жить у Поттеров — здесь всегда было тепло и спокойно. Но сегодняшний вечер стал небольшим исключением. За ужином Римусу неожиданно стало плохо — не физически, а внутренне. Голова не болела, живот не крутило, тошноты не было, но на душе стало тяжело и грустно. Это было ощущение, которое трудно описать словами, нечто глубинное и едва уловимое. Римус пытался отвлечься и сосредоточиться на разговоре за столом. Взглянув на Сириуса, он заметил, что и у того лицо словно изменилось — но гораздо менее заметно. Возможно, тот просто вспомнил о чём-то из своей семьи, о личном. Римус не мог точно понять, что происходит, но его беспокоило не это. Больше всего его напрягло то, что Джеймс стал гораздо тише обычного. Обычно Джеймс был душой компании — постоянно рассказывал истории, смешил всех, громко смеялся и активно жестикулировал. Сейчас же он сидел спокойный и задумчивый, словно что-то его тяжело тревожило. Это сильно насторожило Римуса. — Джеймс, милый, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Юфимия, осторожно прикасаясь к лбу сына, чтобы проверить температуру. — Ты какой-то поникший. — Я просто устал за сегодня и, возможно, немного простудился, не переживай, ма, — ответил Джеймс, пытаясь улыбнуться, но было видно, что энергия покидает его. — Перед сном выпьешь мою настойку, — мягко настояла Юфимия. — Но она же такая противная... — застонал Джеймс, словно маленький ребёнок, и это вызвало улыбку у всех за столом. — Зато не заболеешь, — сказала Юфимия таким тоном, что спорить было бесполезно и даже пить настойку не хотелось, но пришлось. В этот момент Римус снова почувствовал ту тяжесть на душе, словно невидимая сила сжимала его сердце. Он посмотрел на друзей, которые, казалось, тоже не всё сказали вслух, но тщательно скрывали свои мысли и чувства, чтобы не тревожить друг друга. Атмосфера за столом была наполнена невысказанными словами и тихой тревогой, которую чувствовали все, но никто не решался озвучить. Сидя у окна в своей комнате, Римуса не покидало это странное ощущение пустоты и одиночества. Казалось, будто он медленно падает в бездну, теряясь для мира и самого себя. Это было не просто чувство грусти — это была внутренняя борьба, словно внутри него жило две разные сущности. Он ощущал, что что-то отдалённое и непостижимое тянет его куда-то, но не мог понять — куда именно. Сам он, как будто не он, пытался найти выход из этого состояния, но безуспешно. Час мучительных раздумий привёл его к неожиданному решению — он захотел увидеть Айрис. Эта мысль вспыхнула в его сознании, разгорелась словно пламя и мгновенно охватила всё его существо. Он жаждал обнять её, прижать к себе, вдохнуть её аромат и больше никогда не выпускать из виду. Это было чувство первобытное, почти звериное — желание защищать, охранять своё, беречь то, что дорого и близко. Но в то же время Римус понимал горькую правду: Айрис никогда не могла принадлежать ему. Она была свободна, и он не достоин её. Он — зверь, чудовище, монстр в собственных глазах. Человек, который не заслуживает её нежности и доверия. Но это не мешало желанию пылать в его сердце. Следуя не своей воле, а какой-то другой, глубинной силе, будто не Римус управлял ситуацией, а кто-то изнутри вел его, он тихо встал и сел за стол. Дрожащей рукой он достал бумагу и перо и начал писать. Слова лились быстро и порой непроизвольно, словно записывая то, что было слишком трудно сказать вслух. Это была попытка донести чувства, скрытые страхи и надежды, которые он боялся озвучить, но которые требовали выхода. Письмо становилось для него не просто текстом — это был мост между внутренним хаосом и внешним миром, крик души, обращённый к человеку, который, возможно, сможет понять и принять его таким, какой он есть.

***

Третий день похода Третий день похода начался с лёгкого потрескивания — мороз сковал лёд на озере неподалёку, и тонкий хруст звенел в тишине рассвета. У Айрис уже не было и следа ночной истерике. Они быстро позавтракали — горячий чай и немного сухих пайков — и принялись составлять планы на предстоящий день. Утро было морозным и прозрачным, словно само время застыло в этом холодном воздухе. Воздух казался жёстким, но невероятно чистым и свежим, каждое дыхание наполняло лёгкие лёгкой свежестью и бодростью. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески палатки, рисуя на стенках изящные узоры из инея и тени. — Сегодня у нас короткий переход, — спокойно сказал Маллахи, одевая рюкзак и проверяя ремни. — Можно подняться на пик Пограничник, если хочешь. Это займет пару дополнительных часов, но виды там — просто невероятные. — Хочу, — ответила Айрис, и в её глазах зажёгся огонь любопытства и желания. — Хочу увидеть мир с высоты. Они вышли из лагеря, оставив позади палатки и основное снаряжение. Рюкзаки стали заметно легче — в них была только вода, еда на день и запас тёплой одежды на случай резкого похолодания. Путь лежал по леднику Туюксу — величественному и суровому, покрытому блестящим льдом и тонким слоем свежего снега. Они шли по аккуратной тропе из свежих следов, внимательно обходя глубокие трещины и скрытые под снегом норы. Ветер становился всё сильнее, обдавая холодом лицо и обмораживая пальцы, но шагали они уверенно, не спеша. Подъём на пик Пограничник оказался не слишком сложным, но требовал внимательности и сосредоточенности. С каждым метром ветер усиливался, свистя в ушах и напоминавший о безжалостной силе гор. Когда они достигли вершины, перед ними открылся невероятный вид: вокруг — бескрайние горные цепи, укутанные плотным снегом, ледяные шапки блестели на солнце, словно драгоценные камни. Внизу простирался ледник — гладкий, как зеркало, река из стекла, переливающаяся оттенками голубого и белого. — Вот мы и дошли, — тихо произнёс Маллахи, словно боясь нарушить эту волшебную тишину. Айрис молчала, широко открыв глаза и впитывая каждый миг, каждый оттенок и звук этого величественного пейзажа. Её сердце наполнялось ощущением свободы и спокойствия — здесь, на высоте, казалось, весь мир стал другим: чище, искреннее и глубже. Ветер холодил кожу, но внутри росло тепло — тепло от победы над собой, от покорения ещё одной вершины, от понимания, что эта дорога — часть чего-то большего. Айрис хотела запомнить этот момент навсегда — момент, когда она стояла на вершине мира и смотрела вдаль, туда, где простирается бескрайняя, непостижимая свобода. Они решили остаться на вершине ещё ненадолго. Высота, мороз, сияние снега и ясное небо создавали ощущение полного покоя. Они сидели на расстеленных термоковриках, держа в руках кружки с горячим чаем. Пар поднимался клубами, растворяясь в холодном воздухе, а глаза блестели от восторга и ледяного ветра. Как раз в этой спокойной, почти нереальной атмосфере их и настигла сова. Обычная сипуха, с коричнево-рыжим оперением. Айрис сразу узнала её — она уже приносила письма. Птица бесшумно опустилась на снег прямо перед девушкой, протягивая лапу с прикрепленным свитком. — Ну привет, моя хорошая, — с улыбкой сказала Айрис, аккуратно погладила сову по шее и достала из кармана угощение — сушёную курагу. Сипуха тихо ухнула, благодарно клюнув лакомство. Айрис забрала письмо и принялась его разворачивать, даже не заметив пристального взгляда дяди, упавшего ей на плечо. — И кто тебе пишет? — спросил Маллахи, спокойно, но с ноткой любопытства. Пробежав глазами по тексту, сразу перелистнув к подписи, она ответила с лёгкой, почти загадочной улыбкой: — Римус. Она снова обратилась к сове: — Подождешь, пока я напишу ответ? Сова ухнула в знак согласия, перекрыла лапой снег и уютно устроилась у рюкзака. Айрис, не теряя времени, начала читать письмо.

28 декабря 1976 года

Привет, Айрис.

Ты написала мне два дня назад. И написала нечто такое, над чем я долго думал. Ты говоришь вещи, которые не может знать обычный волшебник. Ты говоришь так, как будто сама это пережила. Если бы я не был оборотнем, то, возможно, решил бы, что ты и сама одна из нас. Но я бы почувствовал это сразу, как только ты оказалась рядом. А значит — ты знакома с оборотнем. Наверное, от него ты и знаешь всё то, о чём говорила мне.

Но проблема в том, что я не понимаю, что именно ты хочешь сказать. Что ты имела в виду, когда написала: "Если ты примешь его, если вы перестанете воевать друг с другом — ты увидишь, как многое изменится. Боль утихнет. Форма — изменится." Как может измениться форма? Как утихнет боль?

Во время трансформации мои кости выворачиваются, ломаются, собираются заново. Моё сознание захватывает зверь. Это адская боль. Я не понимаю, о каком принятии ты говоришь. Как это может всё изменить?

Иногда мне кажется, что я уже смирился, и что стало легче. Последние полнолуния проходили терпимее: меньше ран, яснее голова. Я даже помню — хоть и отрывками — то, что происходило ночью.

Но последнее было другим. Тяжёлым. Жестоким. Оно напомнило мне о самом первом обращении. Как будто всё, через что я прошёл, не имело смысла.

А сегодня вечером меня не отпускало странное ощущение. Будто я падаю в бездну… и при этом не один. Будто я чувствую чью-то боль, чьё-то одиночество, и это не мои эмоции. Или мои, но и чужие одновременно.

Я теряюсь в происходящем. За ужином Джеймс был странно тих. А Сириус... возможно, с ним тоже что-то не так. Я не могу точно понять, но это словно… фон, напряжение, которое нарастает.

Может быть, ты знаешь, что это значит.

С надеждой, твой, Римус Люпин.

Прочитав письмо до конца, Айрис нахмурилась. Её взгляд стал отрешённым, будто она ушла куда-то далеко вглубь себя. Она перечитала последние строки ещё раз. Он писал: "Может быть, ты знаешь, что это значит." "С надеждой, твой, Римус Люпин." Он написал "твой"... Что он имел в виду? Это была просто вежливая формулировка? Или за этими словами скрывалось больше? Айрис быстро достала из рюкзака перо и чистый лист, тут же начала писать ответ. Бумага дрожала от ветра, но ей было всё равно. Она писала долго. Много. Слишком много, чтобы это было просто объяснение. Закончив, она свернула письмо, аккуратно прикрепила к лапке сипухи и посмотрела ей в глаза: — Отнеси, пожалуйста. Это важно. Сипуха ухнула, мягко оттолкнулась от земли и взмыла в небо, растворяясь в утреннем воздухе. Айрис ещё долго сидела, обхватив колени, уставившись в точку на горизонте. Мысли путались. В памяти всплывали слова Сириуса. Он писал ей четыре дня назад, и она ответила… но от него — ни слова. Будто исчез. Будто решил игнорировать. И ещё — Джеймс. Римус сказал, что он странно себя вёл. Спокойный, отстранённый, молчаливый. Это совсем не похоже на Джеймса. Что с ним? Айрис чувствовала — что-то происходит. Что-то, что касается их всех. И что бы это ни было, она должна была разобраться. Пока не стало слишком поздно. Маллахи не стал её трогать. Ему было одновременно любопытно, тревожно и немного ревниво. Он видел, что Айрис задумалась, что-то обдумывала, будто исчезла в своих мыслях. Он не знал, что происходило у неё в голове. Не знал, что у неё за отношения с этим Люпином — Римусом, имя которого всё чаще звучало в письмах и разговорах. Или с другим — Регулусом, который навещал её в больничном крыле. Или, наконец, с этими двумя — Поттером и Блэком, о которых она писала в письмах с таким теплом и, временами, смятением. Маллахи молчал. Он просто шёл рядом и охранял её, как привык с самого детства. Возможно, это было всё, что он мог сейчас сделать. Через час они отправились обратно в лагерь. Дорога обратно была тихой, ни один из них не заговорил. Внезапно над ними раздалось глухое уханье — в их сторону летела ещё одна сова. Только это был не кто-то обычный. Это был чёрный филин — крупный, с благородной осанкой, будто с картинки из учебника по магическим существам. Айрис протянула руку, и филин мягко опустился на неё, протянув лапу с письмом. Она аккуратно забрала свиток, но птица не сдвинулась с места. Только перевела взгляд с неё на Маллахи и обратно. — Видимо, ему сказали не улетать без ответа, — заметил Маллахи, наблюдая за филином. — Тогда пусть идёт с нами. Мороз крепчает. Он пожал плечами. — Птичий упрямец. Добро пожаловать. Палатка снаружи казалась обычной — небольшая, неприметная, укрытая защитными чарами и маскирующими иллюзиями. Но внутри всё было совсем иначе. Это была полноценная магическая квартира: просторное помещение с округлыми стенами без единого угла. В центре стояла гостиная зона с камином, у дальней стены — спальня, отделённая полупрозрачной занавесью. Рядом находилась мини-кухня и волшебная ванная с настоящей горячей водой. Как только они вошли, Айрис быстро сбросила с себя рюкзак, куртку, утеплённые штаны и всё остальное снаряжение. Ветер за пределами палатки был пронизывающим, но внутри было тепло, пахло мятой и сушёными травами. Филин устроился на деревянной вешалке, терпеливо ожидая. Айрис прошла на кухню и села за круглый деревянный стол. Она развернула письмо. С первой строчки ей стало понятно, от кого оно. Она не смогла сдержать лёгкой усмешки.

29 декабря 1976 года

Здравствуй, Айрис.

С самого нашего разговора в больничном крыле меня не покидает странное чувство. Что-то в тебе — в твоих словах, взгляде, голосе — не даёт мне покоя. Я перечитал десятки книг в попытке понять, что именно. Но пока всё, что я понял — ты что-то скрываешь.

И, быть может, хочешь, чтобы я это разгадал.

В твоих словах была недосказанность. Тайна. Как будто ты оставила след, который нужно было найти. Не подскажешь ли ты мне — вежливо, хоть немного — что именно я должен увидеть?

Я уже знаю, что ты окклюмент и легемент. Что ты чрезвычайно чувствительна к людям, их состоянию и настроению. Есть догадки… но я не уверен. Ты необычна, Айрис. И я это почувствовал с первого взгляда. Твоё восприятие мира, твоя интуиция, твоё молчание в нужные моменты и твои неожиданные слова — всё это говорит о глубине, которую хочется понять.

Но, быть вежливым — это неотъемлемая часть общения, не так ли?

Как ты? Как проходят твои каникулы?

Надеюсь, твоя семья здорова, и вы вместе наслаждаетесь праздниками.

С уважением, Регулус Арктурус Блэк

— Неужели… всё-таки написал, — пробормотала Айрис, не сдержав тёплой улыбки. Что-то в этом письме было одновременно дерзким, настороженным и... трогательным. Оно согрело её изнутри. Она тут же принялась писать ответ. Бумага на столе зашуршала. В воздухе повис запах чернил. Её рука скользила быстро, будто слова сами знали, что сказать. Ответ получился длинным, возможно, даже чересчур личным, но она не стала его переписывать. Просто свернула письмо, прикрепила к лапке филина и прошептала: — Неси. Только аккуратно. Это письмо важно. Птица не ответила, лишь кивнула, взмахнула крыльями и исчезла в ночном небе. Айрис осталась сидеть на кухне, пальцы всё ещё тянулись к чернильнице. Она колебалась. И вдруг приняла решение. — Сириусу тоже напишу, — сказала она себе вслух. — Может, перестанет игнорировать. Она достала ещё один лист пергамента. Вдохнула глубоко. Пора было нарушить молчание.

***

30 декабря 1976 года Годрикова впадина Дом Поттеров Первое, что увидел Сириус, проснувшись — это сову. Белоснежная, почти светящаяся в полумраке комнаты, она сидела на его изножье с привязанным к лапке письмом. В тусклом свете зимнего утра птица казалась призрачной, будто не до конца реальной. Сириус тихо застонал, повернулся на другой бок и с головой зарылся в подушку, надеясь, что сова улетит сама или хотя бы подождёт до более человечного часа. Однако птице такое отношение явно не понравилось. Она фыркнула, перелетела ближе, уселась ему прямо на голову — и, недолго думая, клюнула его сквозь одеяло. — Ай! Да ты что, с ума сошла? — взвизгнул Сириус, резко скинув с головы подушку и сев на кровати. Он потер плечо, недовольно бурча что-то себе под нос о наглых пернатых, и взглянул на часы. — Серьёзно?.. Пять утра? Сова ухнула, будто отвечая: да, серьёзно, — и с важным видом взлетела, приземлившись на спинку стоящего рядом стула. Она гордо вытянулась и снова протянула вперёд лапку с письмом, всем своим видом показывая, что её терпение на исходе и она вовсе не обязана ждать, пока волшебники выспятся. Сириус вздохнул, протёр глаза и встал, подошёл к сове и осторожно развязал верёвочку, удерживавшую письмо. — Упрямая, как Айрис, — пробормотал он, машинально, сам не замечая, какое имя вырвалось у него первым. Он развернул пергамент и начал читать, всё ещё зевая. Но с каждым предложением его лицо постепенно менялось. Зевота исчезла, брови сдвинулись, взгляд стал внимательным, почти серьёзным. Сонливость испарялась, как туман под солнцем. Это письмо точно не было лёгким или шутливым. Оно было — как пощёчина. Мягкая, но меткая. Будто Айрис взяла его за шиворот и встряхнула, глядя в глаза.

29 декабря 1976 года

Доброе утро, Сириус Орион Блэк.

Спешу сообщить вам, что игнорирование дам считается весьма дурным тоном и крайне отвратительным проявлением воспитания. Было бы, знаете ли, весьма любезно с вашей стороны, мистер Блэк, отвечать хотя бы одним предложением, если уж не целым письмом. Или, по крайней мере, просто сообщить, что вы не намерены продолжать переписку.

А теперь, если отбросить иронию, — Блэк, ты мог бы хотя бы написать, как у меня дела. Спросить, как проходят мои дни. Поинтересоваться, жива ли я, в конце концов.

Но нет. Я думаю, ты игнорируешь меня не потому что забыл или был слишком занят. Ты молчишь, потому что не хочешь признавать мою правоту. Ведь в глубине души ты знаешь, что виноват. Перед своим братом.

Да, я говорю о Регулусе.

Ты его обидел. Глубоко. И больно. А теперь делаешь вид, что ничего не произошло, или, что ещё хуже — что это не имеет значения. Но если хочешь знать моё мнение, ты должен понять, что он чувствовал. Ты должен поставить себя на его место.

Представь: ты стоишь в коридоре. Перед тобой твой брат. Но он не с тобой. Он идёт рядом с другим. И называет его братом. А тебя — больше нет. Ты для него пустое место. Отрезанная часть. Ты больше не часть его мира. И всё, что тебе остаётся — стоять и молча ждать, надеяться, что он когда-нибудь обернётся. Вернётся. Протянет руку. Но он не возвращается. И не оборачивается.

Все эти годы Регулус ждал тебя. А ты? Ты убежал. Он остался в аду. А ты построил новый дом.

Но теперь послушай внимательно: всё, что вы пережили вместе — это важно. Это часть вашей жизни. Это нельзя просто выкинуть, как старый плащ. Это не исчезнет, даже если ты сам убедишь себя, что не скучаешь по нему.

Сейчас вы иногда пересекаетесь. В школе. В коридорах. В Большом зале. Иногда взгляд — и всё. Но что будет потом? Через год? Ты выпустишься. Уедешь. Исчезнешь. И что останется между вами?

Представь, что он исчезнет. Совсем. Что его больше не будет. Что ты получишь письмо… где будет только одно: «Регулус Арктурус Блэк погиб».

И последнее, что ты сказал ему перед этим — что он тебе больше не брат.

Ты готов жить с этим?

Задумайся, Сириус. Семья — это важно. Даже если ты нашёл новую, это не значит, что нужно рвать с той, что была. В семье не вычеркивают. В семье растут. После свадьбы люди становятся мужем и женой, но это не значит, что они перестают быть сыном или братом. Семья становится больше, а не меньше.

Ты можешь быть братом и Регулусу, и Джеймсу. Мир от этого не рухнет. Наоборот — станет цельнее.

С надеждой, Айрис Морган Лир

Скомкав письмо, Сириус с яростью швырнул его в угол комнаты. Его распирало от злости. Да что она вообще знала?! Какого дементора она лезет в его жизнь? В его прошлое? Он жил себе спокойно. Никто не копался в его голове, никто не напоминал о том, что он изо всех сил пытался забыть. И тут появляется она — тихая, невидимая, словно призрак, будто и не существует вовсе… Айрис. И пишет такое письмо. Будто она знает, будто понимает, о чём говорит. У неё-то наверняка полная, счастливая семья. Любящие родители. Тепло, уют, дом, где пахнет пирогами и где никто не смотрит на тебя как на подделку. Вот ей и скучно, вот она и лезет в жизни других. Стараясь хоть как-то унять нарастающее раздражение, Сириус быстро оделся, накинул куртку и вышел из дома. Он брёл куда глаза глядят, по заснеженным улицам Годриковой Впадины. Всё вокруг было погружено в сон: свет в окнах не горел, дороги покрылись тонким слоем свежего снега, а воздух был таким чистым, что казался хрустальным. Завтра — Новый год. Все спали. Кроме него. Сириус остановился где-то на окраине деревни, посмотрел вверх, в ночное небо. Над головой мерцали звёзды. Спокойные, холодные, далёкие. Вспомнилось детство. У Блэков была одна древняя традиция — называть всех членов семьи в честь небесных тел. Созвездия, планеты, спутники, звёзды и астероиды. Даже младенца не успевали как следует обнять, как уже подбирали имя по карте ночного неба. Только одну из них звали иначе. Нарцисса. Тихая, вежливая, сдержанная. Почему ей позволили отойти от традиции, он так и не знал. Возможно, потому что её имя всё равно звучало благородно и древне. Остальные же — Беллатрикс, Андромеда, Регулус, Альфард… и он сам — Сириус. Ярчайшая звезда ночного неба. Пёс-охотник. Он вспомнил деда Поллуктуса, как тот обучал их всех — детей Блэков — астрономии. Это было обязательным. Блэки должны были знать не просто, как читать звёзды — они должны были чувствовать их. Сириус, Регулус, Белла, Андромеда и Нарцисса — все они сидели в длинной зале у старого глобуса звёздного неба. Дед рассказывал о сверхновых, туманностях, о том, как ориентироваться по ночному небу. О том, что каждый Блэк — как звезда: холодный, сильный и вечный. И всё же… несмотря на строгость, у Сириуса было детство. Летние поездки к бабушке с дедушкой, вечерние чаепития в саду, визиты кузин. Они путешествовали — Франция, Швейцария, старая Италия. Всегда — только семья, только чистокровные. Он помнил мраморные залы, бесконечные лестницы, античные портреты, древние гобелены. Но правила. Ему не позволяли играть с детьми, если они не происходили из «достойных» семей. Он не мог изучать маггловскую литературу, не мог слушать маггловскую музыку, не мог задавать слишком много вопросов. Бегать по дому? Швырять игрушки? Разбить вазу или устроить истерику? Нет. За это были наказания. Крики. Холод. Иногда и рукоприкладство. Родители Сириуса — Орион и Вальбурга Блэк — распланировали его жизнь ещё до рождения. Они заранее знали, в каком доме он будет учиться, какие дисциплины выберет, кого будет звать другом, на ком женится, кем станет. Он был первенцем. Наследником. Гордостью рода. И Сириус всё разрушил. Первый удар — Гриффиндор. Отец тогда буквально рвал и метал. Мать хранила молчание — пугающее, ледяное. Он до сих пор не знал, что она тогда чувствовала. Потом — друзья. Вместо Нотта, Монтегю и Лестрейнджа — Джеймс Поттер и Римус Люпин. Предатель крови и полукровка. Детские шалости стали проделками. Жалобы на него сыпались так часто, что он уже не считал. А затем — выбор предметов: не древние руны и нумерология, а прорицания и уход за магическими существами. Пиком стал побег. Они выбрали для него невесту. Всё было подготовлено. Он должен был подписать брачный контракт. Династический союз. Брак ради крови и статуса. А он сбежал. Не к Альфарду Блэку — дяде, которого семья хоть как-то терпела. Не к другим родственникам. Он ушёл к Поттерам. К предателям крови. Такого предательства семья не прощала. Сириус бы никогда — никогда — не признался в этом вслух, но он скучал. Не по отцу. Никогда по отцу. Но… по брату — да. По Регулусу. Иногда он ловил себя на том, что хотел бы снова поговорить с ним — не как старший к младшему, не как наследник к запасному варианту, а просто… как братья. Как в детстве, когда они засиживались допоздна, разглядывая ночное небо и придумывая, какие тайны скрывают звёзды. Он скучал по Нарциссе — самой сдержанной и спокойной из их сумасшедшей родни. С ней было легко. Тепло. Она всегда говорила тихо, сдержанно, почти шепотом — но в её словах было больше заботы, чем в громких речах других. Она напоминала ему Айрис. Он даже скучал по Белле… хоть и знал, что она уже давно пошла по пути, который для него был чужд и страшен. Но в детстве Беллатрикс была другой — яркой, дерзкой, живой. Её смех гремел по коридорам фамильного особняка, она устраивала дикие игры, раззадоривала всех вокруг, учила Сириуса колдовать за спиной у родителей. Сейчас — она лишь тень той девчонки. Призрак с горящими глазами. Но воспоминание осталось. И… он скучал по матери. Даже по ней. Вальбурга Блэк была суровой, гордой, фанатично преданной идее крови и чести рода. Но всё же… она была его матерью. И несмотря на всё, он помнил моменты, когда она сидела у его кровати, укрывая его одеялом. Помнил, как читала ему древние сказания, водила по галерее портретов предков, объясняла, кто есть кто. Она целовала его в висок, когда он получал первые магические ожоги при тренировках. Она могла быть резкой… но всё же в ней было больше тепла, чем в холодном взгляде Ориона. Сириус скучал по Андромеде. Средней из трёх сестёр. Она всегда была бунтаркой. Настоящая тихая революционерка, умная, проницательная, не боявшаяся спорить с преподавателями и родственниками. И когда она ушла — сбежала из дома и вышла замуж за магглорожденного волшебника — никто не удивился. Кроме, может быть, Беллы. Та с тех пор называла сестру предательницей, но Сириус… Сириус тогда восхищался ей. Молча. И завидовал. Она сделала то, что он сам только мечтал сделать. Он не навещал её. Сначала потому, что ему запретили. Но он всё равно писал. А потом… потом просто перестал. Закрутился в собственной жизни, в бегстве, в ссорах, в Хогвартсе, в проделках с Джеймсом и остальными. Он забыл. И теперь ему было стыдно за это. До боли в груди. Прямо сейчас, в этой тишине, посреди пустынных заснеженных улиц, он понял: он обязательно напишет ей. А может… даже приедет. Просто обнимет. Скажет, что скучал. Он скучал и по дяде — Альфарду. Альфард Блэк был не таким, как остальные. Более свободным, открытым, менее подверженным фанатичной гордости рода. Он понимал. Не осуждал. Наверное, именно поэтому семья его «удалила» из родословной. За излишнюю мягкость. За доброту. Так почему он не пошёл к нему, когда сбежал? Почему не постучал к дяде в дверь? Потому что знал: если окажется там, свободы не будет. Рано или поздно его заставят вернуться домой. Давление, уговоры, разговоры — он бы сдался. А Поттеры… Поттеры дали ему выбор. Свободу. Сириус считал, что после побега пути назад больше нет. Что родители никогда не простят. И, может быть… он был прав. Весь остаток дня Блэк ходил мрачнее грозовой тучи. На лице застыло выражение раздражения, которое он даже не пытался скрывать. Разговоры он сводил к минимуму, а на расспросы отвечал коротко и отрывисто. Он не собирался никому ничего объяснять — ни причины своего настроения, ни того, что его так задело. Все в доме это заметили. Но лезть к нему никто не решался. Ни Джеймс с Римусом, Юфимией. Даже Флимонт, обычно не упускавший шанса подтрунить над Сириусом, в этот раз лишь бросал на него короткие, оценивающие взгляды, но молчал. Если Сириус ходил с видом, будто готов в любой момент кого-то придушить, то Римус, наоборот, выглядел почти… счастливым. Лёгкая, едва заметная улыбка играла на его губах с самого утра. Казалось, он и сам не замечал, что выглядел теплее, чем обычно. Настроение у него было удивительно светлым. Всем, кто интересовался, он отвечал просто — мол, новогоднее настроение. Ведь завтра наступит новый год, и в воздухе уже чувствовалось предвкушение праздника. Но настоящая причина его хорошего настроения крылась совсем в другом. В письме. Римус и сам толком не мог понять, что именно в нём вызвало такой эффект. Может быть, это было потому, что письмо пришло от Айрис. Уже одно это казалось… важным. Тёплым. Личным. А, возможно, дело было в том, что именно она написала. Каждое слово будто согревало, будто между строк было спрятано нечто, предназначенное только ему. Он несколько раз за день ловил себя на мысли, что хочет перечитать его. Почувствовать ту же волну тепла, что накрыла его утром, когда он в первый раз пробежал глазами строки, аккуратно выведенные её почерком.

29 декабря 1976 года

Римус, здравствуй.

Я улыбаюсь, пока пишу тебе. Знаешь почему? Потому что ты начал задавать вопросы. А это значит, что ты готов не только слушать, но и искать ответы. И это уже шаг.

Ты был прав — я не оборотень. И, да, ты бы почувствовал это сразу. Но ты верно заметил другое: я знаю одного из них. Знаю близко. Я была рядом, когда он проходил через свою боль, когда кричал от первого превращения, когда ненавидел себя и мир. Я держала его, когда он хотел сдаться. И я видела, как в один момент он перестал бороться с самим собой — и стал свободным.

Я не знаю, как это было у тебя, Римус. Но догадываюсь, что момент укуса, первая лихорадка, первый рассвет после… они остались в тебе шрамами глубже, чем любые клыки.

Есть три стадии обращения.

Первая — это первые недели с ядом в крови. Тело рвёт на части: то жар, то холод, каждое прикосновение — как ожог. Ты слышишь слишком много, чувствуешь слишком остро, и иногда не можешь понять, где реальность, а где игра разума. Многие ломаются уже здесь.

Вторая — первое превращение.

Это не красивая легенда из книг, Римус. Это боль, когда кости ломаются, мышцы рвутся, а ты теряешь контроль над собой. Волк на этой стадии — не друг. Он ещё зверь, изголодавшийся и запертый. Ты сдерживаешь его, потому что боишься, но этим только заставляешь его рвать сильнее. И если так будет всегда, однажды он перестанет отпускать тебя обратно.

И именно таких — сломанных, застрявших — видят люди. Поэтому боятся. Поэтому шепчутся о монстрах.

Третья стадия — свобода.

Когда ты не боишься его. Когда ты — это он. Когда в полнолуние ты не кричишь, а просто бежишь по снегу, чувствуя ветер. Когда твой волк — это ты, а ты — он. И у вас нет друг от друга тайн. Ты можешь превращаться, когда хочешь, и жить без боли.

Римус, ты застрял на второй стадии. И я знаю, как это страшно — отпустить контроль. Но у тебя есть те, кто всегда будет рядом. Джеймс. Блэк. Они не считают тебя чудовищем. Они верят в тебя. Может, стоит попробовать поверить им?

Каждый твой шаг имеет смысл. Даже падение в бездну, которое ты видел во сне, может быть сигналом: «Пора». Пора перестать бояться себя.

Про Джеймса… Не думаю, что он в беде. Иногда мы просто уходим в себя, чтобы что-то

осознать.

А Сириус… у него свой бой. Он упрям, и помощь примет только тогда, когда будет готов. И ты, и я можем только ждать.

С наступающим Новым годом, Римус. Прислушайся к себе. Если на полнолуние тебе понадобится друг — я приду.

Айрис.