Глава 7. Две сестры - обман и предательство

      — Лжешь ты, — холодно процедила я.       — Не лгу, — лениво отмахнулся Драган, словно отгоняя назойливую муху.       Но я-то знала, что он лжет. Как мог он, выдумать такую нелепицу? А я еще сначала поверила ему, глупая девица.       Обогнув его стороной, словно чумного, я вошла в дом. Поднявшись по скрипучим ступеням лестницы, я очутилась в спальне. Все здесь было в беспорядке, будто стая диких зверей побывала. С трудом подобрав разбросанные простыни, я расстелила их на лавке. Откинув крышку сундука, я вытащила одежду, что была мне по душе, и взяла свою шкатулку, полную золота, серебра и драгоценных камней. О, как же богато было мое приданое, словно для царицы готовилось! Хоть чем-то хотели родители привлечь женихов…       Собрав все свои пожитки, я с печалью окинула взглядом собранное взглядом. Да, не густо… Неужели я провела здесь все восемнадцать лет своей жизни?       Сложив углы простыни, я соорудила подобие большой котомки, хоть и без палочки. Повесив узел за спину, я спустилась вниз и постучала по печи.       — Вячко! Подь сюда! — позвала я домового.       Он вылез из полати, сонно моргая глазами.       — Идём? Я нашла для тебя новый дом, где нет другого домового. А здесь больше делать нечего.       — Не могу я просто так покинуть это место, — тихо возразил он.       — Знаю, — я достала из кармана две свечи и прядь волос отца, которую украла, когда он брился несколько недель назад. Они все это время хранились в моей шкатулке, и я знала, что они понадобятся.       Мы с Вячко опустились на пол. Я зажгла свечу, дабы осветить путь и домовому.       — Хозяин-батюшка, домовой любезный, приглашаю тебя в дом новый, помоги нам обжиться, будь другом верным и хранителем очага нашего, — приговаривала я с поклоном, а Вячко кивал в знак согласия. Потом я протянула ему отцовские кудри, и домовой сжёг их в пламени свечи, разрывая тем самым узы с прежним хозяином.       Именно глава семьи был связующим звеном между домом и домовым, поэтому, чтобы покинуть избу, Вячке нужно было оборвать связь.       Никогда прежде не видела я его таким радостным. Он прыгал и веселился, а я, наблюдая за ним, смеялась от души, не боясь, что Драган, что трудился на дворе, мог услышать мой хохот. Но внезапно радость домового угасла, и он поднял свои огромные, полные тревоги очи на меня, пристально вглядываясь в моё лицо.       — Я должен поведать тебе нечто важное, хозяйка, — Вячко подошёл ко мне ближе, склонив голову. — Как хранитель дома, я не мог открывать тайны своих хозяев. Но ныне Ратмир более не властен надо мной.       — Говори, — кивнула я, стараясь не показывать волнения.       Пальцы домового легко коснулись моего лба, и я ощутила, как мои мысли растворяются в его памяти. Передо мной возникла картина: отец и Ганна на кухне. Мы были одни в доме; должно быть, я пасла овец на лугу, а матушка и Верея отправились по своим делам. Старшая сестра, как всегда, сидела за столом, с усердием вышивая своих кукол. Её светлая коса была аккуратно уложена, а в серых глазах светилась увлечённость.       Внезапно, словно тень, отец подошёл к ней сзади. Его лицо было мрачным и суровым, голос — тихим, но полным угрозы. Он коснулся её плеч, и Ганна вздрогнула, её глаза наполнились страхом. Отец резко схватил её за предплечье и поднял из-за стола, заставляя встать. Затем он молча повёл её прочь, оставляя за собой лишь эхо шагов.       Они входят в жарко натопленную баню. Отец молча гладит дочь по голове, затем расплетает её косу, его руки опускаются и начинают снимать с неё сарафан. Ганна предстаёт перед ним нагая, а он проводит ладонями по её грудям, сжимая их. Она не понимает происходящего, ей просто не нравится, что её отвлекли и что её трогают, но она боится, так как он может ударить. Ратмир снимает с себя одежду и укладывает дочь на лавку в предбаннике, а сам нависает над ней.       Он насилует её. По предбаннику раздаются хлюпающие звуки, стук лавки о стену и громкие стоны отца. Ганна лежит как безвольная кукла; её пустой взгляд устремлён куда-то в угол, а из уголка глаза скатывается крупная слеза…       Очнувшись от чужих воспоминаний, я ощущаю, как по моей щеке пробегают несколько слёз. С гневом стёрши их, я стремительно встаю.       — Пойдём, Вячко, — молвила я. — Благодарствую за твою честность.       Вячко воспрянул духом и последовал за мной. Я вошла в скромную конюшню, где обитала наша верная кобылка Зорянка. Ласково погладив её бархатистый бок, я ловко надела на неё седло и пристегнула. Приторочив свой небольшой скарб, я помогла Вячко взобраться на лошадь. Сама я оседлала её быстро и умело, ибо сие искусство мне давалось легко.       Выйдя из конюшни, я встретилась взглядом с кузнецом.       — Кто сказал соврать мне? Верея? Отец? — спросила я.       Драган поджал губы и отвёл очи.       — Стало быть, Верея, — догадалась я.       Направляя лошадь свою в сторону пастбищ, негодовала я безмерно. На Зорянке достигла я скотоводческих угодий в мгновение ока.       — Подожди, Вячко, — молвила я, ступая на пастбищные земли.       Гуси, куры, овцы да две коровы с быком предстали передо мной спустя двадцать минут. С живностью имею я особую связь.       — Вы свободны, — произнесла я им, и они, поняв мой замысел, стремглав умчались в сторону Живого леса, что неподалеку. Я же рассмеялась от души, ибо на сердце полегчало. Ведаю я, что в лесу том добрый леший обитает, он защитит их от бед и стужи лютой, не даст пропасть зимою. Спасены они от ножа мясницкого. Оставалось лишь Вячко к Сирин отвезти да к Ратмиру наведаться. Поговорить.

Тем временем Верея:

      Я, торопясь, шагала к нашему погоревшему дому. Ноги едва волочились, я совсем устала, бегая за двоюродными братьями и сестричкой. Мы ведь теперь жили у дяди Дарёна и тёти Здеборы. Временно, конечно, покуда дом не отстроят. А это не скоро будет, ибо тятя хворает сильно. Потому по велению батюшки, в свободное время, токмо Драган домом занимается.       Тятя хворал, ибо надышался дыму, пока ценные вещи из дому выносил. А ещё правую ногу его трильяж придавил. Слава Богам, что соседи помогли огонь потушить. Воистину не разумею, как дом загорелся. Батюшка винил в том Алкиону. Да у меня в голове не складывается, как она сие сотворить могла? Огонь был силён, словно стихией повеливали. Как может дом, что от дождей сырым стоял, так вдруг заполыхать? Не иначе, магия это. Может, волхв сделал?       Уже подходя к дому, увидела я Тату, что поспешно бежала ко мне. Остановилась я, улыбнувшись горько. Пальцы мои стиснули ткань сарафана.       — С тобой ли всё в порядке? То, что приключилось с вашим домом, ужасно! Никто не пострадал? — затараторила танцовщица, с тревогой озирая меня. Часто думалось мне, что Тата мне роднее, нежели молчаливая, неприступная и холодная Алкиона.       — Папа пострадал. И ещё насчёт Алкионы терзаюсь сомнениями, вновь сбежала она из дому. Боюсь, сгинула где-то в лесах.       — Видела я её, живую-здоровехонькую, с Драганом беседующей у вашего жилища.       — Правда? — округлила я очи и стрелой бросилась к дому, Тата поспешала за мной. Из разрушенной части дома вышел Драган, покрытый сажей. — Где же она? — спросила я, приблизившись к другу.       — Кто?       — Алкиона!       — Она собрала свои пожитки и ускакала на вашей кобыле.       — Почему ты не преградил ей путь?       — Как же? Я попытался.       — И как же ты пытался?       — Напугал, что тебя выдадут замуж за Орлика вместо неё, — недовольно проворчал кузнец. Ему не нравилась эта затея. — Как ты и велела.       Это был мой замысел, чтобы она воротилась. Она всегда заступалась за меня, поэтому я подумала, что она тут же примчится. Нам надобно вернуть её в семью. Иначе на всю нашу семью падёт позор, всеобщее осуждение. Да и где видано, чтобы молодая девица жила одна, без родительского пригляда? Ей самой будет лучше под родной крышей, а я присмотрю за ней, чтобы никто не обидел. Выйдет замуж — станет хозяйкой своей судьбы.       Драган назвал мой замысел неразумным. Признаться честно, я даже немного на него затаила обиду. Как же мне ещё принудить её вернуться?       Я не ведала, что в тот день Алкиона натворила такого, что отец её так жестоко высек и заточил. Она молчала. Может, не столь уж невинна она? Может, отец по заслугам её наказал, а она из себя бедную и несчастную строила, и я ей поверила? А я ещё перед ней извинялась.       В тот день, когда волхв ворвался в наш дом, отец молвил, что Алкиона сотворила нечто весьма скверное, и посему он её наказал по всей справедливости.       В моей голове стала складываться картина, что отец всё же выступает на праведной стороне. Воистину, он всегда был мудр и добр, хотя и относился к нам по-разному: ко мне, Ганне и Алкионе. С Алкой он всегда был строже. Может, не без причины?       Ещё волхв этот, аки банный лист, к ней прилип. Уверена, что он на неё худое влияние имеет, оттого и сбежала она. В день сватовства он колотил в стёкла, а она через окно улизнула, как батюшка молвил. В сговоре они были, то ясно как день.       — Куда же она направилась? — вопросила Тата.       — Туда, — Драган махнул рукою в сторону скотоводческих пастбищ. — Недавно совсем, догнать её ещё можно.       Мы с Татой, не мешкая, кинулись за ней. Драган, ругаясь на нас на чём свет стоит, поспешал следом.       Вдали мы углядели дым, и нам пришлось ускориться. Когда мы достигли скотоводческих угодий, там уже пылало огромное кострище из построек для скота. А все животные словно сквозь землю провалились.

***

      Старейшина собрал вече, молва о пропаже скота скотовода Ратмира разнеслась по деревне с быстротою молнии. Люди скорее дивились, чем страшились, ибо малое хозяйство было у каждого в деревне. Кто корову держал, кто кур, кто овец. Все делились друг с другом, чем могли, но для отца скот был не просто живностью, а ремеслом, на коем он построил себе добротный дом, нажил обширные земли под пашни да луга, и жили мы в достатке. Теперь же, когда дом наш в пепел обратился, а скот пропал, нас ждала горькая доля. На что теперь жить? Где приют найти?       — Сообщаю о пропаже скота у почтенного Ратмира, — вещал старейшина. — Коли кто что знает, молю, поведайте. Виновники сего злодейства будут наказаны по всей строгости закона.       Я тяжело сглотнула слюну, встретившись взглядом с Драганом и Татой. Неладное чуяли мы, ибо слишком странное это всë.       После собрания мы бродили по деревне втроем, каждый погруженный в тяжкие думы и сомнения.       — А ты ничего не примечала за ней? — спросила Тата.       — Да нет, вроде, — ответила я. — Она всегда была странноватой. Себе на уме ходила, одна всегда, иногда пропадала дня на два-три, а потом являлась, словно ничего и не было. Спрашиваешь, где пропадала? Она отвечает — в лесу заблудилась. И так регулярно, раза два за год. Часто сама с собой разговаривала, когда оставалась одна. Куда-то засматривалась, словно что-то видела, а бывало, и вовсе спала нагишом…       — И ты это называешь «ничего не видела»?       — Драган, а что скажешь ты?       Кузнец вздохнул, нервно поправляя рукава.       — Думаю, она ведьма, — произнес он тихо. — Я давно об этом помышляю. Видели, какая она худая? А ведра таскает будто бы ничего не весит. И как-то раз мне почудилось, что она колдовство творила, когда метла мне по лбу отлетела, помнишь, Верея?       — Помню.       — Матушка моя точно так же себя вела, прежде чем уйти из дому.       Мы вновь погрузились в тягостное молчание.       — А что, если она всё же сотворила то злодеяние, что пять лет назад приключилось? — задумчиво молвила Тата, склонив голову.       Тогда все улики словно сговорились против Алкионы. Следы овечьих копыт на пастбище, где нашли бездыханное тело мужчины, показания свидетелей, видевших, как Вторак шёл в ту сторону, всё это было так странно и запутанно, как паутина. Не пойман — не вор, тем более за Алкиону вступились уважаемые люди в округе из-за недостатка улик, и дело замяли. Однако её доброе имя опорочено навеки. Я уверена, коли укажут на неё во второй раз, ей не избежать расплаты. Никто не сможет её защитить. Нравы у нас в тех краях суровые, как зимняя стужа. Украл — в темницу пойдёшь, убил — в туман отправишься, а коли ведьмой или колдуном тëмным окажешься — гореть заживо будешь.       Не всякому чародею суждена была такая доля. Венцена, бывшая жена старейшины, людям зла никогда не чинила, токмо помогала им по мере сил. Люди это ведали, потому и не вели её на казнь, хотя и не гнушались попрекать во всех бедах. Нет урожая? Ведьма виновата! Дожди льют уже месяц кряду? Колдовство проклятое творит! Дитя новорожденное померло? Тоже ведьма! Её всегда оберегали и бывший супруг, и единственный сын.       Иную ведунью, Сирин кличут, под одной крышей со жрецом живёт, который её яростно защищает. Но и она в округе люд лечит, даром целительным славится, потому и не трогают её.       Однако ни Венцену, ни Сирин в дурном деле не уличили. А вот Алкиону хоть и не наказали из-за нехватки улик, но всякий в округе был уверен, что это она погубила мужчину. И главный вопрос на устах у всех стоял: «Как она то сотворила?» Девчонка-то тринадцати годов от роду взрослого человека, хоть и не самого дюжего, но всё ж мужчину, погубила. А коли сестра ведьма, то всё и вовсе ясно становится. Ведьме ничего не стоит человека жизни лишить.       — Стой, не она ли там маячит? — с тревогой молвила Тата, указывая перстом в густую тьму Мёртвого леса, где едва виднелся хрупкий женский стан.       Мы ринулись вслед за ней, а Алкиона, неспешно обернувшись, направилась вглубь чащи. Едва мы вступили под сень леса, как мир вокруг нас закружился, уши заложило от множества голосов и звуков, шёпота и криков, шороха и грохота, словно вся живая и неживая природа леса вдруг ожила и заговорила наперебой обо всём на свете.       Когда вихрь прекратился, я очутилась в одиночестве у небольшого прекрасного озера, посреди которого росло огромное дерево, достигавшее небосклона. К моему удивлению, небо над головой было чистым, без единого облачка, и сквозь прозрачную синеву проглядывали яркие точки. Одни из них мерцали, другие были крупнее и ярче, а третьи — мельче и бледнее.       — Они называются звёздами, — раздался за спиной голос сестры, мелодичный и грудной.       Я обернулась, и взор мой пал на неё. Она стояла в короткой рубахе, что открывала взору её крепкие руки и ноги, словно высеченные из камня, умелым творцом. Её фигуру можно было рассмотреть во всей красе благодаря полупрозрачной ткани сорочки, которая едва прикрывала её тело. Несмотря на мускулистость, она сохраняла изящество и тонкую грацию.       Распущенные волосы, словно шёлковые нити, спадали до самых колен, переливаясь в свете луны и звёзд. Её кожа, белоснежная и чистая, как снег, казалась прозрачной, а глаза сияли мягким голубым светом, словно два драгоценных камня. Алкиона выглядела неземной, эфемерной, словно сотворённая из воздуха и света. Люди не могут быть такими прекрасными.       — Откудова ведаешь? — вопросила я.       Сестра, снисходительно улыбнувшись, ответствовала:       — Просто знаю, — и пошла неспешно. Под ногами её босыми лежали ветки, но она ступала так мягко, что не ломались они, не издавали и звука.       — Ты мертва? — вырвалось у меня, терзалось сомнением сердце моë.       — Нет, — усмехнулась Алка, — откуда такие думы, глупышка?       — Подумала я, что почила ты, да и пришла проститься со мной. Всё тут такое нереальное, и ты сама нереальная, словно видение из иного мира.       Алкиона остановилась передо мной и, протянув длань, ласково погладила меня по волосам.       — Видишь? Я живая, как и ты, — нежно сказала она.       — Но где же мы тогда? — спросила я, озираясь по сторонам.       — Сие место — начало и конец, путь и тупик, рождение и смерть, — произнесла она, словно зачитывала древнее пророчество. — Пересечение яви и нави. Ни на одной карте не сыщешь его, ни один странник, сколь искусен бы ни был, не найдёт дорогу сюда. Сие место — тайна.       — Но отчего же мы здесь оказались? — не унималась я, чувствуя, как сердце моё сжимается от тревоги.       — Я могу найти это место, а ты — нет, — ответила она. — Я привела тебя сюда, дабы кое-что поведать.       — Что ты ведьма? — вырвалось у меня невольно, и я тут же пожалела о своих словах, увидев, как хищно блеснули её очи. Её улыбка напугала меня до дрожи в коленях.       — И это тоже, — молвила сестра, приблизившись к воде и взирая на себя в зерцало. Длани её потянулись к краю рубахи, и она сняла её, оставшись полностью обнажённой. Спина её, испещрённая шрамами, придавала ей призрачный вид, напоминая мавку, у коих, по преданьям, кожи на спине нет вовсе. — Ты меня хотела предать, — произнесла сестра тихо, но твёрдо, повернувшись ко мне вполоборота. — Ложь сия была наихудшей из всех, что ты могла измыслить и Драгану повелеть сказать. Я ведь знаю, что батюшка ни за что не отдаст дщерь свою любимую в лапы люду, что так похожи на него самого. — Алка повернулась ко мне всем телом, не стыдясь своей наготы, как бы говоря: «Видишь ли? Я нагая, но всё же сильна, даже в таком виде». — Думы и страхи за то, что скажут люди, погубило множество душ. В том числе и мою, — вздохнула она с печалью. — И твою, в какой-то мере, тоже…       От еë дерзких речей я вознегодовала. Она воистину думает, что во всём права?!       — Да ты мне лгала!       — В чём же?       — О том, кто ты есть на самом деле!       — А ты спрашивала?       — Про Озара!       — Мы и вправду друг для друга чужие люди. Вернее, ещё не успели стать чем-то большим, — она обернулась. — Он мне и правда по сердцу пришёлся. Но я ведаю, что мужикам веры нет, посему не буду тешить себя напрасными надеждами.       — Зачем ты мне сие рассказываешь?       — Просто время пришло всё поведать. Помышляла я просто уйти, ничего не разъясняя, но не могу так поступить. Клятву дала себе, что не буду таить, кто я есть. Ты, сестра, пусть первая обо всëм узнаешь. Коли считаешь меня опасной, расскажи всем окрестным людям, от мала до велика. Пусть каждый ведает, кто такая младшая дочь пастуха. А коли скроешь — тоже твой выбор будет.       — Отчего должна я думать, что ты опасна? Ты ведь не…       — Вторака я погубила тогда, — её очи вспыхнули синим пламенем. — И вновь бы сделала, коли нужда приспеет. Дом наш пожгла, хотя не желала, чтоб горел столь сильно. Скот весь увела, дабы лишить вас нажитого добра. Ведь коли по правде молвить, токмо я за животными ухаживала, едва ходить да думать начала. Те животные — мои по праву. А ещё отца… Поторопись, коли хочешь с ним попрощаться. Возможно, ты успеешь, — Алкиона улыбнулась. — Давно пора мне делом важным заняться, а я всё оттягивала. Пора мне, а тебе возвращаться надобно. Прости меня. Я знаю, что ты любишь его. Но я не могла иначе. Может быть, ты когда-нибужь поймëшь меня. И не жди, не скоро вернусь к тебе.       — Стой, стой! Что ты сделала с тятей?       Мир вокруг меня вновь закружился, точно в танце. Странные звуки и видения наполнили воздух, но к ним присоединился её аромат — аромат моей Алкионы, той, что всегда благоухает хвоей и лавандой. Из глаз моих потекли слёзы.

Чуть ранее. Драган:

      Я каким-то образом очутился в глубокой чаще леса. Совершенно один. Вокруг меня были лишь высокие деревья, чьи кроны полностью закрывали небо. Под ногами хрустели ветки, лежал мох и странная дикая трава, повсюду тянул свои стебли плющ. Пахло сырой землей и прелой листвой.       Сбоку донесся задорный женский смех, я обернулся, но никого не увидел. Смех снова пронесся мимо, но снова никого не оказалось. Дезориентированный, я начал метаться, смех был повсюду, словно кто-то кружил вокруг меня. Но в один миг все прекратилось, когда моей щеки коснулась чья-то ласковая ладонь. Я раскрыл плотно сжатые глаза и узрел Алкиону, стоящую чуть поодаль. Мне было непривычно видеть её такой. Такой необыкновенной. Она стояла в одной мокрой сорочке. Тонкая и изящная, как стебель. Влажная ткань прилипла к её изгибам, открывая виды на округлые бедра, тонкую талию и аккуратную грудь со стоящими сосками. Волосы её тоже были мокрыми и спадали крупными прядями за спину. Полные губы приоткрыты, а её глаза, обычно серо-голубые, покрылись томной поволокой, из-за чего они казались тëмными, как туннели. Её круглое личико, вздернутый нос и темные брови вразлет отпечатались в моей памяти до мельчайших деталей. Привычные родинки на её лице и шее, изученные мной украдкой наизусть, казались ярче на фоне её белоснежной кожи. Она выглядела как мираж. Как мое очередное помешательство, как мой дурной, но желанный сон. Казалось, протяну руку — и она осыплется. Развеется ветром.       — Ох, как же плохо ты скрываешь свои чувства! Совсем недавно до меня дошло, — тихо молвила она, отвернувшись ко мне спиной. — Быть может, я могла бы полюбить тебя, Драган, — моё сердце сжалось от её слов и от того, что она впервые за долгое время назвала меня по имени. — Но ты слишком перегнул палку со своей притворной ненавистью, хотя знаешь, что не можешь меня ненавидеть, — она медленно шагала вглубь чащи, а я, ведомый её словами, шёл за ней, словно послушный баран за пастушкой. — Что же такого сказала тебе твоя матушка, что ты так страшишься любить?       Эти слова вонзились в моё сердце, как острые иглы, раздирая старые раны. Мама…       — Но ты всё же не смог побороть свои чувства. Помню, как ты попытался меня поцеловать. Я поняла, что это была именно я, а не Верея. Ты никогда не путал нас. — она остановилась. — Мы ведь такие разные. Почему же ты держишь её рядом? Неужели тебе так необходимо, чтобы кто-то любил тебя? Но ты её не любишь, только мучаешь её и себя. Держишь рядом сестру той, кого не можешь забыть. Разве это не бесчестно?       — Бесчестно, — молвил я, кулаки сжимая и содрогаясь от собственного охрипшего голоса.       — Рада, что понимаешь, — молвила она, оборачиваясь ко мне и приближаясь неспешно. — Кстати, я тебя поблагодарить хочу.       — За что же? — вопросил я.       — За то, что отвадил от меня Калмана.       Я не смог удержать смущенной улыбки. Наверняка со стороны я выглядел как влюблённый дурак, который во все глаза рассматривает предмет своего обожания и заливается румянцем, стоит пересечься взглядом или заговорить.       Алкиона остановилась на расстоянии вытянутой руки, подняла очи и прямо в глаза мне смотрела.       — Где же мы находимся? — спросил я, любопытствуя.       — Нигде, — ответила она. — Сие место лишь плод воображения твоего.       — А ты?       — Отчасти я здесь, а отчасти я такая же фантазия. Но говоришь ты со мной настоящей.       — Почему мы здесь?       — Хочу я тебя попросить присмотреть за сестрицей и удалиться из жизни её. Не дружба это, когда один из друзей столь отчаянно влюблён безответно. И сам попытайся обрести своё счастье…       — Не могу я того сделать. Пробовал, да перед очами лишь ты одна предстала. Люблю тебя, Алкиона. — Я протянул к ней руку, пал на колени пред ней, голову опустил долу, чувствуя, как жгучие слёзы обжигают лицо. А её тёплые руки гладили меня по волосам, словно утешая дитя малое.       — Глупый ты, Драган, — молвила она, дёргая меня за прядь волос. — Не бывает людей незаменимых. Ты должен сие уразуметь. Судьба-шутница послала тебе двух ведьм, коих в жизни твоей не будет рядом. Мне пора, Драган. До скорых встреч, — и, улыбнувшись одной из самых искренних улыбок, растворилась в воздухе. Я оказался на полянке один, разбитый и одинокий. Закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти её образ. Кожа ещё горела от еë прикосновений. Сердце моё билось быстро, но вместе с тем будто вовсе не билось. Наверняка, на нём появилась глубокая трещина, имя которой — Алкиона…

Верея:

      Я очутилась на опушке леса, где тишину нарушали лишь шорох листвы и далёкие голоса Драгана и Таты.       — Верея! — кричала Тата.       — Верея! — вторил ей Драган, голос его звучал взволнованно и тревожно.       — Верея!       — Я здесь! — отозвалась я, стараясь сдержать слёзы, которые предательски подступали к глазам.       Драган и Тата выбежали из лесной чащи и бросились ко мне. Я ощутила тепло объятий подруги.       «У моей Алки волосы немного другие, тоже рыжие, но яркие, как огонь, и пахнут по-особенному. А у Таты волосы пахнут костром, пылью и полевыми цветами», — мелькнуло у меня в голове.       — Мне нужно домой. Там отец… — всхлипнула я.       Мы поднялись с земли и направились к деревне. Мою грудь стискивала грусть, Драган был ещё более молчалив, чем обычно, только Тата настороженно оглядывала нас. С еë слов, она просто зашла в лес, а мы с Драганом тут же пропали. Неужели Алкиона с ним тоже разговаривала? Ревность ядовитой змеëй предательски оплетала тело. В день весеннего равноденствия, в наш с Алкионой день рождения, Драган почти признался, что сердце его во власти совсем другой девицы. Девицы, которая никогда не полюбит его, потому что любовь этой девы невозможно получить. Она никого никогда не полюбит. Она подобна стали, что кует Драган. Еë не сломило ничего, что ей пришлось пережить. И, честно сказать, я восхищаюсь ей, я завидую ей, я еë люблю и ненавижу…       Эта несвоевременная ревность терзала меня. Надо поспешить к батюшке, а я веду себя аки дитя малое.       Мы мчались к дому дядюшки Дарёна. В обществе друзей я чувствовала себя спокойнее, но дурное предчувствие не покидало меня.       С грохотом распахивая двери избы, я услышала горькие рыдания из спальни. Сердце мое будто оборвалось и замерло в груди. Настороженно ступая вглубь, я увидела домочадцев. Дарён обнимал рыдающую жену, его взгляд был полон печали, а слезы едва сдерживались. Рядом на полу бездыханно покоился его брат. Мама, положив голову батюшки на колени, раскачивалась вперед-назад, истошно рыдая и повторяя: «Это всё она! Она! Она!»       Батюшка мертв. Его лицо изрезано ранами, глаза навыкате, рот раскрыт в ужасе. Он страдал перед кончиной… О, боги! Папочка!