Глава 6. Вкус свободы

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит.

А. С. Пушкин, «Руслан и Людмила».

      Мне казалось, что мертва. Холод сковал моё тело, как ледяные оковы. Но когда я ощутила на себе тепло чужих рук, поняла, что жизнь ещё теплится во мне.       Я оказалась в жарко натопленной бане, где пар стоял густым облаком. Сил открыть глаза не было, после короткой беседы с Озаром, тогда будто второе дыхание открылось и силы появились разговаривать, но потом я снова погрузилась в этот странный, длинный, но чуткий сон.       Нежные руки касались меня, не те грубые и безжалостные, что вытащили из погреба. Они омыли мне голову, пропарили тело, смыли грязь и кровь. Раны на спине, верно, уже почти зажили — не зря я съела все травы, что передала мне наставница. Силы мои вернутся в нужный час, главное — не растрачивать понапрасну.       Пореже я слышала тихие всхлипы. Я понимала, что это была Верея. Должно быть, волхв навел смуту в нашем доме, что батюшка привлек к этому делу сестрицу.       А потом я ощутила еще одну пару рук, не столь нежных, но родных. Просто я никогда не была достойна их ласки.       Матушка легко родила своих старших дочерей, хотя Ганна всегда была иной. Она была молчалива, себе на уме, но оставалась для них ласковой и послушной дочерью, мастерицей, каких еще поискать. А что с того, что она молчит? Ничего страшного! В старости они не останутся одни, пусть остаётся в родительском доме. Верея — их добрая, веселая дочка, любимица. Ей всегда все прощалось. А женихов хоть лопатой греби! Какая она красавица! Из нее выйдет мать, жена, подруга и дочь — самая лучшая!       Нас должно было быть трое. В то весеннее равноденствие, когда природа пробуждается, а зима уходит на покой, матушка носила под сердцем троих детей. Легко и быстро явилась на свет Верея, но следом за ней, к утру, родилась живая девочка с длинной копной рыжих волос и глазами цвета глубоких озёр. Но брат мой, точь-в-точь похожий на отца, не смог увидеть этот мир. Я, его близнец, стала причиной его смерти, просто так случается иногда, особенно когда на свет появляется столько детей за раз.       Но родители решили, что это я лишила их желанного сына в тот день. Мать моя, измученная тяжёлыми родами, больше не смогла забеременеть. Она так и не смогла подарить отцу наследника…       Семья моя прозвала меня подменышем, дитя нечисти, не их дочь. Говорили, что я выжила лишь благодаря их сыну. Когда меня наказывали, я слышала упрёки: «Лучше бы выжил он!». Их сын Бажен — желанный. Он был долгожданным, но боги забрали его, взамен оставив им нелюбимую дочь.       Они даровали имя мёртвому сыну, а меня нарекли лишь когда минуло полтора года. Имя дала мне Ганна. Имя сие стало первым её словом. Так назвали меня, ибо не могли они придумать имя мне или просто не хотели. А тут старшая дочь сама взяла назвала младшую. Так и порешили.       Десницы отцовские подняли меня, внесли в избу и положили на лавку. Я притворилась, будто не слышу ничего. Что в беспамятстве пребываю, поэтому они без опаски вели речи свои.       — Точно ли очнётся? Ликом бледна весьма. — вопросила матушка.       — Очнётся, куда денется, — отвечал отец.       Завтра ждали меня перемены, кои жизнь мою изменят. И в руках моих было, изменится она в лучшую или в худшую сторону…

***

      Я пробудилась от крупной холодной капли воды, что упала мне на лицо с потолка. За окном лил дождь, и наша кровля уже не могла выдержать этот буйный натиск небесной влаги.       Рядом со мной, уткнувшись лицом в мои распущенные волосы, дремала Верея. Как обычно, она обняла меня всеми своими конечностями и сопела мне в ухо. Весь дом спал, а я боялась пошевелиться, ибо не хотела разрушить эту щемящую печаль, что сдавила мою грудь, словно железные тиски.       Я желала удержать это мгновение. Сестру рядом со мной, родной дом и притворство, будто я счастлива. Но я устала жить во лжи…       Я всегда считала, что жизнь быстрая, как мухоловка, которая своими множеством лапок пересекает ковер в считанные секунды.       Мою жизнь можно описать одним словом — одиночество.       И я желала это изменить. Разве я многого прошу?       Сама того не заметив, обняв сестру в ответ, я вновь погрузилась в дрёму, видать, капанье с потолка прекратилось.       Очнулась я от того, что Верея тихонько толкала меня в плечо.       — Просыпайся, — шептала она, вся в слезах.       Я открыла глаза и увидела её заплаканное лицо.       — Ты чего ревёшь? — спросила я хриплым голосом, ибо простудилась, сидя в холодном погребе в такую непогоду в одной тонкой исподней рубахе.       — Прости меня, — всхлипнула Верея. — Ты всё время скрывала всё, меня оберегала, а я…       — Не говори глупостей, — усмехнулась я. — И не смей защищать меня, ты ещё замуж не вышла. Как отыщут тебе хорошего мужа, тогда и поговорим об этом.       — Да отчего ж ты о себе-то не печешься? Меня Драган оборонит.       — А Ганну?       — Я. А кто тебя сбережет?       — Мне самой по силам себя уберечь, — проворчала я. — Да и Озар у меня теперь есть.       — Опять ты о нем! — взвизгнула Верея. — К тебе свататься идут, может, семья добрая будет. А ты все о том же повесе вспоминаешь.       — Мы с ним по-дружески общаемся. Не значит же это, что я завтра же детишек от него нарожаю.       — Он мою знакомую опорочил. Пообещал, что до свадьбы заживет! А она в брачную ночь такого срама натерпелась, что до сих пор всё расхлебывает.       — Я сама лучше знаю, — отрезала я. — Он добрый человек. Я людей чую тонко.       — А что ж ты с Драганом не дружишь? Али он так плох?       «Нет, не плох. Токмо кузнец в ненависть свою заигрался, правду за нею пряча», — безмолвно ответила я.       В комнату ввалились женщины. Мама, баб Забава и Здебора — все они были веселы да румяны. Мама и Здебора наскоро заправляли светлые, словно лен, пряди в повойники. Наверное, после бани зашли.       — Ну, Алка, и ты скоро волосы свои укроешь.       Я с презрением поморщилась.       Женщины окружили меня, словно пчелы вокруг цветка, и принялись хлопотать, приводя в порядок. Бабушка с матушкой извлекли из сундуков мою лучшую домотканую рубаху, яркий алый сарафан и расшитый золотыми нитями праздничный передник с поясом.       Верея и Здебора взялись за мои волосы и лицо. Верея с нежностью расчесывала пряди, а Здебора натирала мои щеки свеклой и губы ежевикой. Брови мои и глаза она подчеркнула угольком, вытянув их форму для выразительности, но угля использовала немного, чтобы не перегрузить образ. Мои рыжие волосы не сочетались бы с черными бровями. Верея сплела мне косу, украсив ее бисерным накосником, а на голову надела аккуратный кокошник, расшитый золотыми узорами. На уши повесила самые красивые серьги, которые у нас были.       Затем меня облачили в наряд. Я чувствовала себя куклой, словно меня готовили к свадьбе, а не к обычному приходу сватов.       Меня усадили на скамью в одной из горниц и оставили ожидать. День клонился к вечеру, и я стала усердно молиться, чтобы Озар явился.       Вдруг раздался громкий хлопок двери. Жених со сватами заявился. Я тихонько поднялась со скамьи, придерживая полы тяжёлого одеяния. Терпеть не могу так одеваться — чувствую себя бабой на самовар. Прижавшись ухом к двери, я замерла.       — Погода вовсе не меняется, — задумчиво протянул незнакомый женский голос. — Коли так пойдёт и дальше, урожая нам не видать, как своих ушей.       — И что же жрицы наши делают? — возмутился мужской голос, также незнакомый. — Ходят по капищу, воздух сотрясают, а толку?       — Вот-вот, — поддержала его матушка.       Сваты да домочадцы долго вели пустые разговоры, пока…       -… у вас товар — у нас купец, — молвила женщина, тонко намекая на сватовство.       Обменявшись ещё парой хитрых речей, беседа потекла откровеннее.       — А приданое?       — Щедрое, молодожёны ни в чём нужды знать не будут, — ответил тятя.       — Какой у невесты нрав? — неожиданно подал голос жених.       — Строптива она немного, но если хорошенько стукнуть то сразу покладистой становится, — с ухмылкой заметил отец, и все вокруг одобрительно загоготали.       — Воистину так! Мужу, что жену бьет, Боги подают! — вторили они, подтверждая его слова.       От этих речей сердце моё заклокотало гневом, и руки зачесались спалить эту чёртову избу вместе со всеми, кто в ней сидит. Но тут в дверь постучали, и я, стиснув зубы, взяла себя в руки.       — Чем должен? — недовольно прошипел отец, отворяя дверь.       — Да ничем, по правде сказать. Просто буду ходить к вам, напоминать вам о моем существовании, потом к старейшине схожу, пока Алкиону не отдадите. — я глупо заулыбалась, услышав бархатный голос Озара. Я знала, что на него можно положиться!       — Приходи позже, — отец хлопнул дверью, возвращаясь к сватам. — Простите, но волхв тоже покушался на руку нашей Алкионы, но отказал ему, а он всё ходит. — отец старался возвысить меня в глазах сватов. Хитро, но недальновидно. Не каждый мужчина, подобный Орлику, выдержит конкуренцию с таким человеком, как Озар.       — А ваша дочь чиста? Ибо не нужна моему сыночку девица с пороком.       — Сыночку-корзиночке не нужна, бла-бла-бла, — тихо передразнила я.       — Ох, конечно чиста! Она и близко не подпускает к себе мужчин, бережёт себя для суженого! А как же она обрадовалась, когда узнала, какого жениха ей сватают!       Не успела я ухватиться за эти речи, как грохот прервал мои думы. В окно стали остервенело стучать. Стекла в ставнях противно зазвенели. А следом за стуком раздался голос волхва, поющий фальшиво и тягуче.       — У бабушки был козел, у Варварушки другой. Тинь, тинь, тинь, у Варварушки другой. Он под печкой живал, он помойцы пивал. Тинтиль, винтиль, тинтиль, винтиль. Он помойцы пивал. — пел Озар, громко стуча по оконному стеклу. Я не знала, что мне делать, смеяться али что-то предпринять.       Но всё решила волчица, кою нарекла я Любицей, моей верной бурой волчицей. Она глядела на меня своими голубыми очами сквозь оконце. Я ей улыбнулась во весь рот, внимая, как за стеною бранят волхва.       Тихонько подожгла я коврик на полу и бросила его прямо под дверь опочивальни. Пламя разгоралось. Я скинула лишние одежды, оставшись в верхней и исподней рубахах.       Открыла я форточку, но в тот самый миг, когда свобода была уже близка, схватили меня за лодыжку. Я извернулась и стала бить ногой в отца, стремясь вырвать ногу из его железной хватки. И благодарствую, боги! Вячко пришел на помощь, обрушив на отца трельяж. Я выползла наружу и, бросив взгляд на домового, губами прошептала: «Береги сестер моих. Я вернусь за вами». А сама вскочила на мощную волчью спину и, пробегая мимо крыльца, помахала Озару.       — Спасибо! Никогда не забуду этого! Скоро вернусь! — и скрылась в небольшой рощице неподалеку от дома.       На языке моём сладость свободы разливалась, как мёд. Под перстами моими шерсть волчья приятно щекотала кожу, а ветер игриво косу мою трепал. Темнота скрыла мой побег.       Любица стрелой промчалась чрез деревню, а затем в чащу Мёртвого леса устремилась…

***

      Волчица привела меня к своему убежищу, что таилось в глубинах Мёртвого леса, в маленькой пещере. Там она обитала со своими волчатами, коих понесла от вожака стаи, что изгнал её из-за тяжёлой раны. Я нашла её едва живой в этом самом лесу и помогла молодой матери. С тех пор я наведываюсь к ней, и она ко мне.       Ночь я провела в зарождающемся волчьем семействе. Лихорадка моя была сильна, и я жалась во сне к окружавшим меня заботливым волкам, что обступили меня. На рассвете я отправилась в путь, куда глаза глядят, обещая волчице в благодарность принести мясо.       Сегодня погода была куда лучше. Солнце пробивалось сквозь густую пелену туч, и наконец дождь перестал капать. Я шла по густым лесам, под моими ногами хрустели сухие ветки, а воздух наполнял аромат хвои. Могучие стволы деревьев обвивали плющ и мох. Казалось, сам леший следит за мной своим пристальным взглядом.       Мёртвый лес получил свое название из-за того, что в его глубинах не встретить ни птиц, ни зверей. Лишь стая Любицы да всякая нечисть обитает здесь.       Лес постепенно редел, и я вышла на опушку, где у самой границы с туманом стояла старая изба. Но мое внимание привлекло одинокое дерево на полянке, и я, завороженная, направилась к нему. На коре дерева я заметила странную надпись, высеченную глаголицей: «С и А». Пальцы мои скользили по неровным линиям, ощущая шероховатость дерева сквозь нежную кожу.       Я оглянулась еще раз, решившись подойти к избе поближе. Поднялась по скрипучему крыльцу, и мой кулак замер перед дубовой дверью. Робко постучала, но этого оказалось достаточно. Дверь отворилась, и передо мной предстала женщина. Чернобровая, черноволосая, смуглая, с пронзительными карими глазами. Она очень красивая. Но меня смутило мелькнувшее в еë глазах сомнение, словно она меня знала. Неужели мы знакомы?       — Ты к Волоту? — спросила она, с подозрением оглядывая меня. Да, не каждый день на пороге дома появляется босая сопливая девица в рваной одежде, с грязными щеками и растрёпанными волосами.       «К Волоту? Кто это?» — подумала я и растерянно подняла глаза, не понимая, о ком идет речь.       Я не знаю, кому принадлежит сие жилище, ибо слишком далече оно стоит. На перепутье Мёртвого леса и деревни, на северо-восточной окраине, в самой глуши лесной, где туман клубится. Никогда прежде не бывала я здесь. Ни Волота, ни эту женщину не знаю.       — Нет, — молвила я, и карие очи её вновь скользнули по моему наряду и лицу.       — Заблудилась, али как? — спросила она.       — Нет. Из дому я ушла. Шла мимо, думала, никого здесь нет. Простите за беспокойство, пойду я, — я повернулась и уже шагнула на первую ступеньку, но женщина удержала меня за руку.       — Войди ко мне, девица, пережди здесь несколько дней, а после сыщешь себе новое пристанище. Ты хвораешь и вся горишь.       Женщина пропустила меня в избу. Там было темно и прохладно (или это меня знобило?), повсюду горели свечи. В воздухе витал аромат трав и воска.       — Я Алкиона, — представилась я.       — Хочешь имя моë узнать? Я Сирин, — ответила она.       — Рада знакомству, — улыбнулась я.       Сирин не проронила ни слова, лишь повела меня в одну из комнат. Войдя туда, я узрела множество сушёных трав, развешанных по стенам, а посреди комнаты возвышался стол. Полутёмное, уютное место.       — Ты ведь ведунья, верно? — спросила я. — Слышала я о тебе молву.       Женщина лишь неопределённо пожала плечами.       — Прости, коли обидела! — мне стало совестно за свою прямоту. — Просто… я сама ведунья!       Сирин, прищурив очи, воззрилась на меня с иным выражением.       — Воистину, — хмыкнула она. — Не приметила. Садись, — указала она перстом на лавку у стола. Я послушно присела, как велено было. — Как же ты тут очутилась?       — Замуж за меня хотели выдать насильно, а я дом подожгла и бежала прочь, — поведала я, решив, что про волхва, кота и волчицу лучше не упоминать.       — Верно поступила, — молвила женщина, улыбнувшись краешками уст. — От мужчин токмо беды одни.       Я рассмеялась, активно кивая.       — Истина!       Сирин подала мне чашу. Я приняла её и принюхалась. Пахло целебным настоем из трав. Я выпила его, стараясь не дышать, чтобы не ощущать мерзкого вкуса лекарства.       — Пойдём, я покажу тебе, где ты будешь спать, — сказала женщина.       Она отвела меня в обширную горницу, где стояли две широкие лавки.       — Вот это моя постель, — указала Сирин на лавку в тёмном углу. — А это твоя. Вон там умывальник, можешь умыться.       Моя временная постель стояла у окна, завешенного плотной тканью. В изголовье возвышалась резная лавка, уставленная восковыми свечами и всевозможными оберегами, среди которых выделялся кошачий череп.       — Её звали Мурка, — неожиданно пояснила Сирин.       — Что?       — Ты долго вглядывалась в череп. То была моя кошка, — пояснила женщина и направилась к выходу. — Спи, дева.       — Миленько, — усмехнулась я в ответ. — Спокойных снов, Мурка.       Умывшись и скинув с себя грязное рубище, я обтёрла тело и улеглась на лавку. Конечно, не столь мягко и уютно спать на шкуре, как на перинах, однако лучше, чем в волчьей берлоге.

***

      — И как же это сделать? — вопросила я, стоя пред Сирин нагая. — Не дотягиваюсь я.       С тяжким вздохом ведьма приблизилась ко мне, держа в руках вонючую смесь, что мы две пары рук за полчаса сотворили.       — Повернись, — буркнула она хмуро.       Я повернулась к ней спиной, ощущая её блуждающий по мне взор, а затем холодные пальцы Сирин начали аккуратно втирать мазь в мои раны, покрывшиеся твёрдой коростой, что невыносимо чесалась.       — Коли будешь чесаться — шрамы останутся, — предостерегла она.       — Шрамы у меня и так есть, — ответила я, не скрывая горечи.       Закончив с моей спиной, женщина принялась обматывать меня тканью, дабы я не испачкала одежду целебной смесью.       — Принесу я тебе что-нибудь одеть, — молвила Сирин.       — Спасибо! Обещаю, что позже отдарю тебе что-нибудь взамен, когда вещи из дому заберу, — ответила я.       — Вернутся в дом родимый захотела?       — Нет. Токмо вещи свои забрать хочу, что по праву мне принадлежат. Это ведь не воровство?       — Вроде бы нет.       Сирин принялась рыться сундуке, а я расчёсывать свои волосы и заплетать косу.       — Держи, — молвила она, подавая мне плотную вышиванку чёрного цвета, украшенную белыми нитями, с глубоким вырезом и шнурками на вороте. — Исподнюю рубаху и пояс ещё возьми. У меня, грешной, одеяний для девицы молодой, незамужней, нету, но думаю, сойдёт.       — Благодарствую, — я улыбнулась и облачилась в чистые одежды. — Век не забуду твоей милости!       — На здоровье.       Входная дверь хлопнула, заставив меня встрепенуться.       — Это Волот пришёл, не робей, — Сирин повела меня за собой.       Перед очагом возвышалась высокая фигура. Я узнала его — это был молодой жрец. Как всегда, он был облачён в чёрные ризы и ещё не успел снять свой бычий череп с головы. Услышав наши с Сирин шаги, он обернулся и замер. Я ощущала его пристальный взор на себе.       — Что она здесь делает? — его зычный глас разнёсся эхом из-за черепа.       — Она будет жить у нас, — спокойно молвила женщина.       — Скотоводова дочь, неужто ей пристанища нет? — вопросил Волот, сняв череп с головы. Передо мной предстал юноша лет двадцати двух. Гладко выбритый от подбородка до затылка. Его пронзительные очи дымчато-зелёного цвета смотрели на меня с враждебностью. Острые скулы, сведённые на переносице брови, сжатые в тонкую линию губы. Гладкая бледная кожа слегка блестела от пота в свете свечей. Он весьма приятен на вид, только это злое выражение лица совсем не располагает.       Но более всего меня поразило его знание обо мне.       — Отныне мне нет места, — молвила я. — Я покинула родительский кров. Коли желаете, можете лично вопросить моего батюшку, он с охотой поведает о своей непутёвой дочери, — с ядом добавила я, скрестив руки на груди и приняв его позу, даже взгляд бросила исподлобья, как он.       — Ясно, — пробурчал жрец себе под нос и скрылся за занавеской.       Я встретила одобряющий взор Сирин.       — А ты, видать, не из робкого десятка, — заметила она. — Пойдём, приготовим еды да чаю испить.       Сирин поручила мне приготовить овсяную кашу на молоке, покуда она отправится за ягодами для взвара. У меня на душе было неспокойно, ведь я оставалась наедине с незнакомым мужчиной в чужом доме. Однако я не посмела высказать свои опасения, лишь кивнула в знак согласия и натянуто улыбнулась. Страх липким покрывалом окутывал меня, заставляя сердце биться быстрее.       Воспоминания о том, что сотворил со мной отец в последний раз, не давали покоя. То, что он задумал, было куда страшнее побоев. Эти мысли пробуждали в душе страх и боль, словно старые раны вновь открылись. Я только начала помышлять о замужестве, но страх сковывал меня. Я боялась, что в момент близости не смогу преодолеть свои страхи. А не всякий муж примет женскую неспособность и страх перед интимной близостью.       Ведунья покинула дом, унеся с собой корзинку, а я, внимая каждому шороху, извлекла молоко из подпола и поставила чугунок на печь. Монотонно помешивая варево, я погрузилась в думы, не замечая, как за спиной выросла тень. Половица скрипнула, и я, с вытянутой рукой и горящими глазами, резко обернулась, встретившись взглядом с Волотом, который от неожиданности замер.       — Не подходи, — тихо, но твёрдо приказала я.       — Ладно, — жрец отступил на два шага, не сводя с меня глаз.       Молоко начало бурлить и пениться, заливая бортики. Я поспешно сняла чугунок с огня, дожидаясь, пока пена уляжется. Затем вернула его на печь и засыпала овсянку. Оглянувшись, я заметила, что Волот уселся на лавку у печи, задумчиво разглядывая полы моих одежд. На нём была льняная рубаха и простые тёмные порты. Видеть жреца в таком простом одеянии было непривычно, словно я открыла для себя неведомое ранее чудо.       — Ты будешь есть? — осведомилась я.       — Да, — молвил он в ответ.       В сей миг возвратилась Сирин, и душа моя упокоилась. Верю я, что женщина женщине не враг, хоть бабушка да матушка и выгораживают батюшку, потакая его делам. Но уверена я, что сие есть лишь навязанный обществом образ жены, коя внимает, угодничает, творит и по велению мужа покоряется. Лишь бы не бранился, не ворчал, не завел на стороне кого-нибудь. Так жить я не желаю. Лучше уж старой девой помру.       — Сварила? — с ходу спросила Сирин.       — Почти, — я улыбнулась. — Скоро будет готово.       Сирин бросила ягоды в кипящий взвар рядом с кашей. Комната наполнилась благоуханым и аппетитным ароматом. Мы с Сирин разложили кашу по трем мискам да разлили по чашкам взвар. И сели на лавку, ту самую, где уже восседал Волот.       Мы молча вкушали трапезу. Лишь звонкий стук ложек о деревянные миски да глухое соприкосновение стаканов с грубой поверхностью стола нарушали тишину. В этом даже я находила некое умиротворение.       Волот первым утолил голод, воздал благодарение мне и Сирин за угощение, облачился в свои жреческие одеяния и скрылся за дверью. Сирин удалилась в свою ведовскую келью, а я решила проведать родительский дом. Узнать, как идут дела. Два дня минуло с тех пор, как я бежала оттуда, и всё это время я спала, не выходя из покоев. Неудивительно, что Волот, проживающий здесь постоянно, распознал моё присутствие лишь через два дня.       — Сирин, скоро вернусь! — предупредила я, исчезая за дверью.       На улице царила приятная теплота. Лето наконец-то начинало вступать в свои права на наших землях. Где-то вдалеке раздавалось пение птиц, солнечные лучи пробивались сквозь облака куда лучше, чем прежде. Трава стала ещё более изумрудной. Природа пробудилась окончательно.       Пошла я по тропе и вышла к деревеньке самой малой в округе. Домишки тут совсем ветхие, покосившиеся, а живут одни старики. Вижу — повозка с парой коней, а правит ею женщина зрелая в платочке ярко-голубом, с цветами.       — Простите, сударыня, куда путь держите?       — На юг, — ответила она, не оглядываясь.       — А можно мне с вами ехать? Я много места не займу, честное слово!       Женщина не возражала, позволила мне сесть. Повозка тряслась да подпрыгивала на ухабах, но всё же быстрее, чем я б пешком шла.       — Благодарствую вам, сударыня, за доброе дело! — сказала я, поклонившись.       И отправилась я в сторону дома, стараясь никому на глаза не попадаться. В отличие от деревушки у нас редко встречались плохие избы, наоборот, каждый хозяин хотел выделиться, поэтому каких только изб у нас не стояло.       Наш уезд, который все привыкли деревней звать, на самом деле правильнее звать селом. У нас тут и капище древнее есть, и знахари, и воспитательные дома для обучения грамоте детей и молодежи. Но все упорно деревенскими нас называли, а не селянами.       Я остановилась пред домом сим. Вся правая сторона его изрядно обгорела, и я выдохнула в изумлении: «Ох, черт! Не так я чаяла!». Увидела я одинокого Драгана, что выносил обугленные доски из жилища. Показалось мне, что токмо он там трудится. Присмотревшись издалека, ожидая, быть может, появления иных людей, я всё же приблизилась к кузнецу, который заделался в строители. Подошла я к нему сзади, но осталась на почтительном для меня расстоянии.       — Бу! — выкрикнула я, радуясь испугу на лице Драгана, который тотчас же уронил молоток из рук и резко обернулся ко мне. А я заливисто рассмеялась.       — Дура, — молвил Драган, а очи его беспокойно бегали по моей скромной фигуре. Хотел он приблизиться, руку протянул, но я отступила назад. — Как ты себя чувствуешь?       — Могло быть и хуже, — ответила я с недоверием в голосе.       — Где же ты ныне обитаешь? За тебя тревожатся Верея и родители ваши.       — Тревожатся родители? — усмехнулась я. — Да ты не разумеешь, что стряслось?       Драган смутился, поджал губы и опустил очи долу.       — Прости, не то молвил, — пробормотал он. — Я за тебя переживаю. И Верея, и Милон тоже о тебе печалуются, даже Цветан о вестях справлялся. Где тебя сыскать можно?       — Почто меня искать, коли сама являюсь? Жива-здорова, благодарствую отцу за то, что не отправил на тот свет. Можешь передать от меня плевок в его рыло да пару ласковых слов, дабы сдох он, как псина.       Драган потёр чело, понимая, что сие дело не для него — иначе от батюшки своего огрести придётся.       — У волхва обретаешься, что ль? — не унимался кузнец.       — Да что вы все к Озару привязались?! Будто он меня бил, запирал и гнобил в детстве! Да за тобой, Драган, грехов больше, чем за ним! Ну люб ему женский взор, но я ж не иду за него под венец! Не у него я живу! Не смей к нему и на пушечный выстрел приближаться по такому дурному поводу! И не смей меня сыскивать! — пришлось голос возвысить, ибо казалось, что кузнец иначе не разумеет. — Верее и родителям, передай, что не вернусь я ни за какие коврижки. С сестрой свижусь позже.       — Они её за Орлика замуж отдать хотят, — бесстрастно молвил Драган. Сердце моё в пятки ушло. — Взамен тебя, ибо ты сбежала, а уговор меж Ратмиром и Мутимиром остался…