Глава 1. Смерть

      Он не умер. Хотя должен был. Он был жив, однако предпочёл бы умереть, и, по всем законам природы так и должно было произойти… Но нет. Старуха оставила его в живых — по ошибке или из-за того, что не достало воли убить собственного внука. Он не знал. И всё ещё дышал, пусть медленно, неглубоко, и даже мог шевелить пальцами. Они оставили его умирать здесь, среди камней. Оставили, чтобы зверьё растащило внутренности; чтобы синтетическая кожа высохла и рассыпалась, а деревянные конечности сгнили без всякой защиты. Он лежал между марионетками родителей, и при каждом вдохе и выдохе его резали их клинки. Чистые, острые и смертоносные, они никак не могли подарить ему столь желанный покой. Солнце вверху медленно умирало, размазывая по ещё недавно чистому, ясному небу тёмно-рыжие и кровавые оттенки.  Изо рта текла кровь; как смола по шероховатой древесной коре, она лениво сползала по подбородку и капала на шею, а оттуда стремилась к земле. Время замедлилось до скорости раненной улитки, пока он не слишком терпеливо ждал объятий смерти, которая отчего-то к нему не спешила. Сасори моргнул раз, потом ещё один. Никак не мог понять, почему так долго. Почему дышит. Почему пальцы не утратили подвижности, а сердце продолжает биться. Щурясь, он уставился перед собой, безмолвно призывая Шинигами, пламя или пустоту — без разницы, но добился лишь рези в глазах от солнечного света.  Боль множеством волн накатывала и отступала безо всякого ритма. Он ждал. Кровь высохла. Солнце окончательно зашло. Стало холодно. Но он по-прежнему дышал, его сердце продолжало биться, а тупая боль никуда не делась. Мир поплыл перед глазами, словно поверхность воды, по которой прошла рябь. Его очертания стали таять. Чувства притупились, сознание налилось тяжёлой, мёртвенной слабостью. Неужели я наконец умираю? Он не боялся смерти — его раздражало ожидание: этой жизни или следующей, если она вообще существует. Сасори не выносил скуки и бессмысленного бездействия. И всё же… если никакой «другой стороны» нет — ни сущности, ни света, о которых так любят говорить, — значит, и там его не ждёт ничего. Сасори бы посмеялся, если б мог. Едва слышный хруст камней под тренированной поступью привлёк его внимание, и притупленные чувства разом прояснились, будто он пребывал лишь в лёгком забытьи, а не на пороге смерти. Послышался сдержанный вздох, очевидно, вызванный удивлением. Сасори тщетно вращал глазами в попытке увидеть этого невидимого обладателя шагов и голоса. Хруст звучал всё ближе; некто заспешил, то и дело оступаясь и поскальзываясь на крутом каменном склоне. Зрение снова стало подводить, поэтому пришлось часто моргать, чтобы окружение не потеряло чёткости. Наконец на периферии показалась призрачная фигура, облачённая в нечто вроде свободной куртки и коротких брюк, открывающих  белые щиколотки. Он попытался поднять взгляд выше, к лицу, но в сумерках мало что смог разглядеть, кроме светящегося пятна на его месте в обрамлении коротких тёмных прядей.  Глухой гул пульсировал в ушах в такт крови, ещё гоняемой по телу. С краёв угасающего зрения наползала холодная белизна. Сердцебиение замедлилось. Мир непрестанно скукоживался до размеров игольного ушка, а потом заново собирался из собственных обломков. Ему вдруг стало спокойно, и, пока фигура с разлетающимися на ветру волосами приближалась, Сасори размышлял, не так ли ощущается прелюдия к смерти? Может, это и есть перерождение? Фигура подходила все ближе. Он всматривался в неё, пока не различил черты лица: нос, губы, уши… и глаза. Светлые, практически белые — снег под утренним солнцем. Таких глаз Сасори никогда не видел. Странные оттенки переливались в их глубине, как капли масла в колбе с водой. Быть может, это к нему явился вестник гибели, и впереди его всё же ждёт следующая жизнь, о которой стоит задуматься. Может, перед ним Шинигами или нечто, пришедшее извне, чтобы забрать его. Мир в очередной раз сжался, но больше не собрался заново. Зрение погасло, как неисправная лампа, и Сасори испустил тихий выдох. Тело знает, что живо. Сознание то возвращается, то снова ускользает, не в силах выбрать, чему верить: логике или инстинкту. Душа мечется в пустоте в поисках чего-то неясного, но такого необходимого. Вспыхнула боль, жгучая, как укус змеи. Сасори немедленно распахнул глаза, но сдержал недовольное шипение по привычке, выработанной за долгие и долгие годы. Он был ещё жив. Сердце билось даже сильнее, чем прежде. Дыхание стало глубже. Он мог двигать шеей. Пальцами. Он немного расслабился, заметив, что до пояса обнажён: кто-то избавил его от рваной одежды и перевязал чистыми бинтами. Вокруг стоял тяжёлый запах застарелой крови. К нему примешивался аромат дерева и дым от костра. В тусклом свете он различил ровный огонёк, отбрасывающий дрожащие тени. Сасори повернул шею, насколько это было возможно, и осмотрелся. Он лежал в пещере. С потолка свисали сталактиты, с которых размеренно капала вода. Между ними, как какие-то диковинные украшения, болтались древесные корни. Рядом лежали кожаная фляга с водой, разрезанный пополам анпан и небольшой бенто. Обрывки плаща исчезли; он теперь был полностью беззащитен перед пытками или новыми ранами. Сначала пришло удивление от самой возможности открыть глаза, как это делает живой человек, следом замешательство: кому вообще могло прийти в голову поддерживать его существование? И наконец холодное раздражение. Он дышал. Мучился от боли. И, судя по всему, застрял где-то между жизнью и смертью. Сасори стиснул зубы и огляделся в поисках дурака, решившего спасти его, которому он обязательно вырвет ногти, потом сдерёт кожу, а мышцы расплавит особым ядом. Былое благостное смирение смыло волной ледяной, убийственной ярости — он был готов умереть! Но рядом никого не оказалось. Тогда Сасори закрыл глаза и стал ждать. Он слышал, как сильно бьётся сердце. Слышал собственное дыхание: вдох-выдох. Даже глухое, едва уловимое движение крови. Прошло сколько-то времени и наконец до него донёсся мягкий шорох сандалий и дыхание, настолько тихое, что пришлось напрячься, чтобы его уловить. Он ждал, чувствуя чьё-то призрачное приближение.  В нужный момент Сасори распахнул глаза и уставился на пришедшего пустым взглядом. Девчонка. Бледная кожа, тёмные волосы. Светлые, почти белые глаза. Маленькие руки. В них — плащ и небольшая шестиугольная баночка, от которой исходит сильный травяной запах. — А-а… в-вы очн-нулись. — Она бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза, присаживаясь рядом. Остро пахнущую баночку поставила рядом с его головой, а сама принялась нервно теребить край целого, аккуратно сложенного плаща. Судя по всему, его плаща.  — В-вы б-были р-ранены… п-поэтому я…  Он молча смотрел на неё. Речь у девчонки была правильной, без простонародных словечек. Значит, заикание не от глупости. Просто робость. Примечательное качество. Сейчас люди слишком много болтают. И при этом не стоят ни слова. — Ты всегда ухаживаешь за теми, на кого тебе даже смотреть невыносимо? —злая резкость подняла голову и оскалилась на девчонку, посмевшую встать между ним и смертью. Он чувствовал покой всего несколько жалких секунд, по истечении которых снова утонул в боли, дискомфорте и мыслях живого, высокоинтеллектуального и движимого логикой существа с базовым бессмертием. Она облизнула губы. Прикусила нижнюю. — Я-я… э-э… Я п-просто не… Сасори ждал. Терпение никогда не было его сильной стороной, но если за заиканием и суетливостью этого маленького нервозного создания всё же обнаружится хоть немного интеллекта, он мог бы сделать над собой усилие. Потерпеть ещё немного. Может быть, даже простить её за то, что вернула его к жизни. И может, мысли о возвращении к прежнему, скучному и пресыщенному существованию отступят на какое-то время. — В вашем теле п-произошли эээ... н-неестественные изменения, но я не хочу п-проявлять… жалость… — голос её стал тише, зато заикание заметно ослабло. Она не хотела его жалеть. Возможно, по природе своей была к этому склонна, но старалась подавлять. Сасори тоже понизил голос, словно они сговаривались против врага: — Часто приходится терпеть непрошеную жалость?  Она снова закусила губу и сжала пальцами свои колени. — Если м-мне это неприятно, т-то, н-наверное, и д-другим тоже… Хм. Ярость чуть отступила; будь она хоть немного глупее, он бы оторвал ей голову, как только обрёл способность двигаться. Теперь же решил отложить расправу. На время.  Повисла тишина. На Сасори накатывала усталость, и мысль о том, что он может просто уснуть и не проснуться, казалась ему весьма заманчивой. Вскоре девчонка снова заговорила, ещё тише, чем раньше: — Вы голодны? Он приоткрыл один глаз и бросил на неё раздражённый взгляд. — Нет. — Х-хотите пить? — Нет. Терпение иссякало; Сасори сам себе казался зверем в клетке, которому не дают уснуть, то и дело тыкая палкой в бок. Девчонка сидела на пятках и настороженно наблюдала за ним. У него сложилось впечатление, что теперь она выжидает, когда он заснёт, однако непродолжительное наблюдение за ней подсказывало, что она не станет убивать его во сне, учитывая, сколько усилий приложила, чтобы притащить его в эту пещеру и выходить. Она ждала, пока он уснёт, очевидно, чтобы сменить повязки или втереть эту резко пахнущую успокаивающую мазь. Сасори выдохнул и позволил себе расслабиться. Но покоя не было — во всяком случае того покоя, что приходит со смертью и приносит странное, тянущее ощущение: будто плывёшь по тихой реке, подставляясь мягкому, чистому ветру, в полной, почти звенящей тишине. Сейчас его окутывало лишь слабое подобие этого покоя — сонная тяжесть в теле, обмякшие руки и ноги, замедлившееся сердцебиение. Гул крови складывался в ровный, убаюкивающий ритм. Сасори закрыл глаза. Разум продолжал подбрасывать мысли и вопросы, отказываясь бездействовать, но истощённое тело требовало лишь отдыха. Душа же отправилась блуждать в неведомые дали.

***

В сны начали вторгаться искры света, изгоняя из них краски и чёткие контуры. Песчаные дюны рассыпались, ложное солнце погасло, уступая истинному, поднимающемуся, как божество, на горизонте его внутреннего взора. Тепло захлестнуло его, и по телу под повязками распространился неприятный зуд. Веки дрогнули и медленно разомкнулись, тяжело, как старые ворота на проржавевших петлях. В горле стояла сухость; оно то ли усохло в два раза, то ли наоборот, распухло — было невозможно понять, но в любом случае его мучила жажда. Пошевелить конечностями по-прежнему не получалось.  Девчонка ещё дремала, привалившись к противоположной стене пещеры, хотя глаза её под сомкнутыми веками бегали. Вскоре она должна была проснуться. Сасори ждал молча, поскольку не имел привычки будить кого бы то ни было криком или лающей командой (исключением был Дейдара). Она что-то тихо пробормотала во сне, сжалась, а потом потянулась, подняв руки над головой. В следующую секунду резко распахнула настороженные глаза. Сасори наблюдал за ней с исследовательским интересом и не упустил момент, когда от её висков до глаз проступили вены, набрякшие и гротескные, но тем не менее притягивающие взгляд. — Д-доброе утро. — Хорошо спалось? — в его голосе проскользнула насмешливая мягкость, и девчонка покраснела, осознав, что её застали спящей. — Мм… — Она проследила за его взглядом до фляги с водой. — Я не могу двигать руками. Дашь мне воды? — прозвучало почти искренне, если бы не нарочитая усмешка, призванная привлечь её внимание. — А-а… п-простите! — она поспешно придвинулась и, усевшись рядом, открутила крышку фляги. Замерла. — Эм… м-мне придётся… п-положить вашу г-голову на к-к-колени… чтобы вы не п-поперхнулись… Сасори хладнокровно наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Она была невыносимо предсказуема. Осторожно уложив его голову себе на колени и приподняв так, чтобы он смог пить, наклонила к его губам флягу. Он сделал несколько глотков с мыслью о том, что как только сможет двигаться — вырвет ей глаза и отрежет кончик языка тупым клинком. Девчонка наклонила флягу слишком сильно, и он всё же поперхнулся. Краснея и заикаясь, она принялась сыпать извинениями, поспешно вытирая воду с его подбородка и шеи. Теперь он точно вырвет ей глаза, раз она даже пользоваться ими не умеет.