Часть 9. О вреде увеселительных напитков

      — То есть вместо того, чтобы искать злодеев как положено, вы пошли в трактир, напились с местной швалью до беспамятства и в таком состоянии выпытывали у них имя преступника. Я ничего не забыл?       От притворно ласкового голоса по спине скатилась холодная капля, а живот скрутило как при болезни. Да, влипли они с Ванькой знатно, раз Ушаков так разозлился. В том, что за убийственным спокойствием графа скрывается не менее убийственное желание прибить их, сомнений у Алексея не возникало.       — Но злодея-то мы вычислили, так что…       Верно люди говорят, горбатого только могила исправит. Вот и с Ванькой так же: или совсем настроение Ушакова понимать не умеет, или жить ему совершенно надоело.       — Так что пороть мне в этот раз нужно вас обоих, так я и понял.       А вот и последний гвоздь в крышку их гроба. Теперь участь их граф точно решил, и больше переменить её нет никакой надежды. Стоило принять это достойно, но как же Алексею хотелось, как ребёнку, топнуть ногой и крикнуть, что всё это было Ваниной идеей. Ведь уже несколько лет под Ушаковские розги не ложился! Думал — всё, больше никогда, а тут нате вам. Подвели под монастырь!       — Алексей, тебе есть что сказать?       Сказать-то ему было что и даже очень многое. Но Андрей Иванович и сам это прекрасно знал, поэтому Туманов ответил единственно верное в этой ситуации, пока Ванька не успел сделать их положение ещё хуже:       — Нет, Андрей Иванович, ничего. Куда нам?

***

      Своих родителей Алексей не помнил — скосила их болезнь, когда ещё только ходить учиться начал. Знал только, что матушка его, Наталья Трофимовна, чистейшей души человеком была, скромная, лицом, словно голубка, нежная, на все руки мастерица, а отец, Трофим Сергеевич, — рукастым и шибко набожным. Всё это сказывала ему бабка Агафья, когда он по вечерам сваливался без сил на соседней с ней лавке, едва держа глаза открытыми.       Забрал Алёшу к себе после смерти родителей родной дядька, да только горькой оказалась его жизнь в доме родича: работал с зари и до зари, съедал лишь малый ломоть хлеба с водой, спал на жёсткой лавке рядом с полуслепой старушкой, а всё равно упрекали да поколачивали. Вот и сбежал Алёша от дядьки, как только померла бабка Агафья, а он сам вошёл в лета. Всё лето до самой глубокой осени бродяжничал в одиночку, жил впроголодь, зато вольно, а как настали холода, прибился к мужикам.       Алёша был юн, наивен и не сразу понял, какими делами промышляют его сотоварищи, а когда понял, уже стало поздно — бросили его солдатам на откуп, а сами сбежали с награбленным. Алексея, конечно, схватили, хоть он и пытался бежать, привезли в Приказ, поставили перед судьями и стали расспрашивать, как в дома залезал, грабил и убивал.       — Ну что же ты, нечестивец, молчишь? — прикрикивал на него один из вельмож в густо напудренном парике. Алексей стоял перед ним растерянный, понимал, что дело дрянь, а что отвечать не знал: всё равно ведь не поверят, что никого не губил, только по незнанию стоял на страже, пока остальные свои тёмные дела делали.       — Может, кнутом его протянуть, чтобы поразговорчивей стал?       Кровь застыла у Алёши в жилах. Коли приведут сейчас палача, то больше не выйти ему отсюда на свои ноженьках — запытают его, замучают до полусмерти. Сколько раз он слышал истории об этом страшном месте, сколько раз негодовал, как можно так изводить людей, как делают здешние мучители, а теперь и сам оказался в тёмных стенах Приказа.       Что дальше говорили господа в пышных париках, Алёша не слушал, как не смотрел и на приготовления к собственным пыткам: сжал онемевшие пальцы что было силы и зашептал молитвы, чтобы вытерпеть предстоящие муки. От тухлой сырости, что пронизала не только воздух, но, казалось, и все толстые стены казематов насквозь, сделалось тяжело дышать, и Алёша прикрыл глаза, ожидая, когда по его душу придёт палач.       Однако то ли его молитвы были услышаны, то ли на роду у него было написано прожить до глубоких седин, но кнуту палача не суждено было коснуться Алексея — дверь каземата вдруг с жалобным скрипом распахнулась, и в проеме возникла сановняя фигура. Его трость отмерила несколько шагов по каменному полу, а голос, оттолкнувшись от низких сводов, заставил всех прочих замолчать.       — Что же ты, нехристь, натворил?! — приложил Андрей Иванович (а это был именно он) ничего не понимающего Алексея по затылку. — Велено же было действовать тайно и при удобном случае доставить кого-нибудь для допросу! А ты?!       — Я? — заморгал озадаченный Алёша, совсем не понимающий происходящего.       — Что ты?! — повысил голос Ушаков и направился к столику, что стоял у маленького оконца, забранного решетками. — Ты целый балаган устроил, да еще солдатне сдался. Экспедитор хренов! Я тебя сегодня же под домашний арест на неделю! — Андрей Иванович выдержал небольшую паузу, словно размышляя, не мал ли срок. Потом, будто поняв, что надо бы наказать покрепче, вынес окончательный вердикт: — Нет, на месяц!.. На хлебе и воде сидеть будешь!        Алёша выпучил на него глаза, но возражать не посмел: арест, да ещё и не совсем голодный, был, разумеется, предпочтительнее свидания с палачом. Кто этот всемогущий человек, он не знал, как и не знал, почему тот пытается спасти его от в разы худшей участи, но отчаянно желал, чтобы у того получилось, пусть взамен ему придётся работать на этого господина, как некогда на своего дядьку. Пусть, раз уж умом не вышел и влез в такую историю, будет ему уроком, только бы выйти из этих жутких казематов.       Наконец один из вельмож решился поинтересоваться у Андрея Ивановича:       — Ваше Сиятельство, что здесь происходит?       — Сей юноша служит тайным экспедитором, — одарив Алёшу тяжёлым взглядом, неохотно проворчал Ушаков. — И имел приказ касательно шайки Хлопцева.       Второй вельможа тоже засуетился, пытаясь показать рвение:       — Но нам нужны доказательства, подтверждающие Ваши полномочия относительно этого дела.       — Доказательства? — в голосе Ушакова зазвенела сталь, явно напоминающая зазнавшемуся судье, кто именно стоит перед ним. Остальные зашикали, запыхтели на незадачливого сановника и живо принялись увещевать начальника Тайной канцелярии, что никаких доказательств им от него не нужно.       Алёша же, наблюдавший за всем этим со стороны, вдруг понял, что у появившегося так внезапно влиятельного господина этих доказательств и не было, зато было положение и отменное мастерство. А эти ряженые петухи, не умевшие видеть дальше чинов и эполетов, тут же начали раскланиваться перед ним, даже не сообразив, что их так запросто провели. От пережитого вкупе с комичностью картины перед ним у Алёши вырвался тихий смешок, но что более удивительно — влиятельный господин вдруг подмигнул ему, конечно, в тайне от глупых судей.       — Если Вашему Сиятельству будет угодно, мы нынче же освободим Вашего экспедитора… Вечером, сами понимаете, формальность, — заискивающим тоном пообещал Ушакову главный из трёх судей.       — Своего экспедитора я забираю сейчас, а документы по делу, так уже и быть, пришлёте мне вечером, — не терпящим возражений тоном оборвал его Андрей Иванович и, круто развернувшись, зашагал к двери, отмеряя каждый свой шаг гулким ударом трости. — Пошли, чего стоишь? — бросил он, обернувшись через плечо, Алёше.       Юноша бросился за ним, не веря, что так легко выходит отсюда. По пути перед ними расступались солдаты, отворялись двери, камеры оставались всё дальше за спиной, а Алексей смотрел только на спину человека, выведшего его из узилища.       Сырой тёмный коридор кончился резко, словно его обрубили, и вместо очередного поворота Алексей со своим спасителем оказался во дворе Приказа. Везде сновали люди, занятые своими делами, ржали лошади в стойлах, и всё это выглядело так обыденно, что Алёша, считавший себя чудом избежавшим смерти, даже забыл как дышать. Видно, так и происходит в жизни — кто-то рождается, кто-то служит свою службу, а кто-то в это самое время умирает, и никому до этого нет дела. Эта мысль так его заняла, что юноша не сразу понял, что идёт дальше не сам, а это солдаты ведут его под руки к карете спасшего его сановника.       — Как хоть зовут тебя? — насмешливым тоном спросил его Ушаков, когда солдаты впихнули несколько заупрямившегося юношу в карету вслед за начальником Тайной канцелярии. Тот явно чувствовал себя не в праве находиться здесь в своей потрёпанной одежонке, однако Ушакова его внешний вид волновал мало.       — Алёша.       — И откуда ты такой Алёша взялся? — фыркнул Андрей Иванович, забавляясь растерянностью мальчишки, удивительно соседствующей рядом со смекалкой — ведь понял шельмец, что блефовал Ушаков с доказательствами.       — Из сельца Туманова. — Алёша окинул убранство кареты мимолётным, но любопытным взглядом, лишь на долю секунды позволяя себе рассмотреть своего спасителя, и сразу же опустил глаза в пол.       — Ну значит, быть тебе экспедитором Тайной канцелярии Алексеем Тумановым, — подвёл Ушаков, только сейчас давая юноше понять, под чьим покровительством он оказался.

***

      Андрей Иванович вошёл, не стучась. Туманов, до этого меривший нервными шагами комнату, остановился рядом с кроватью, вытянулся, опустил руки по швам, но, оценив собственную неестественность, сложил их за спиной. Столько вертелось у него до этого на языке, а теперь вдруг исчезли все мысли и вдруг нестерпимо захотелось пить. Так было всегда, когда случалось ему ожидать наказания, но каждый раз чувствовалось это по-особенному остро.       Больше всего хотелось спросить про Ваню — не слишком ли ему досталось, — но Ушаков вопроса не оценил бы, тем более, что Туманова ещё самого ожидала заслуженная кара. Да и не было такого на памяти, чтобы Андрей Иванович был с ним жесток: жёсткости в его характере было хоть отбавляй, ничего лишнего он не позволял ни себе, ни уж тем более своим подчинённым, но ни разу не сёк он Алексея до крови и страшных рубцов, ни разу не отправлял под кнут на конюшню или на гауптвахту, предпочитая учить самому, но ни в коем случае не калечить. Так что и переживать за Самойлова не стоило, однако хотелось отвлечься хоть на мгновение, подумать о несносном мальчишке, чем видеть, как Андрей Иванович выбирает для него розгу и указывает на кровать.       Тело вмиг сделалось деревянным, перестали слушаться руки, но Алексей заставил-таки себя лечь. Смотреть на Ушакова не хотелось из-за бросившейся в лицо краски стыда: что пошёл у Ваньки на поводу, что не остановил, а в особенности, что напился — знал ведь, как сильно Андрей Иванович не любит пьянство. И Туманов уткнулся лицом в сложенные перед ним руки, на всякий случай прикусив зубами рубашку.       Розга коснулся тела, примеряясь, заставив позорно вздрогнуть, хоть Алексей и ждал её. А уже через миг больно врезалась в плоть, оставляя тонкий горячий след. Туманов прикусил ткань посильнее, стараясь не выдать болезненного шипения — всё же отвык он за несколько лет.       Андрей Иванович подождал немного, будто хотел, чтобы Алексей почувствовал всю боль до конца, а после нанёс сразу два удара, вовсе не щадя своего первого протеже.       — Ну так что, будешь ещё Ваньке потакать и по трактирам напиваться? — жёстко спросил Ушаков, возвышаясь над капитаном грозной скалой. Алексей, едва переведя дух, мотнул головой, выпустил из зубов рубашку и просипел севшим голосом:       — Никак нет, Андрей Иванович, — и вновь уткнулся в руки, приготовившись терпеть дальше. Тем неожиданней было ему услышать, как Ушаков переломил розгу и отбросил её от себя в угол.       — Поймаю снова, высеку и за этот, и за тот раз, — пригрозил граф, но глаза его больше не были полны стали, они скорее посмеивались привязанности Туманова к Ване и тому, что тот предпочёл разделить с ним не только расследование, но и его последствия. А ведь было время, когда Алексей беспрестанно жаловался начальнику Тайной канцелярии на Самойлова и недоумевал, зачем тот оставил мальчишку рядом с собой.       Туманов, до этого от удивления приподнявшийся со своего места, вновь ткнулся в руки лбом — от понимания всей ситуации и от облегчения, что на этом у Андрея Ивановича с ним покончено. Конечно, мог бы и догадаться с самого начала, ведь столько лет знал уже Ушакова, но с другой стороны, уж больно гневным выглядел начальник Тайной канцелярии, когда прознал об их выходке.       Услышав, как Андрей Иванович открыл окно, Алексей неспешно поднялся, вернул одежду на место и с молчаливого согласия Ушакова всё же направился к Ване, подозревая, что тому досталось как раз таки по всей строгости. Это Алексей нуждался всего лишь в острастке, а Самойлову предстояло ещё не год и не два терпеть ученье Ушакова. Как когда-то и Алёшке из Туманова, не смевшему и помышлять о капитанстве и комнатах во дворце Андрея Ивановича.