Часть 8. Помешанный

      Балаганный переулок представлял собой небольшую тупиковую улочку в районе, где жили подёнщики, кучера и мелкие лавочники, в общем разный рабочий люд. Дома стояли совсем рядом, в большинстве своём не слишком ухоженные, но крепкие, как и их жильцы. Держались в основном все вместе и потому, когда несколько человек вдруг пропали на пару дней кряду, хватились сразу. Сначала подумали, что спьяну, с кем не бывает, но на Филипповых это было не похоже — все исключительно работящие, в столицу приехали заработать подёнщиной для большой семьи, которая осталась в Твери. Сначала решили сами заглянуть в их дом, но только переступили порог, поняли, что нужно звать власти предержащие. И уже спустя пару часов в Балаганный переулок пожаловал сам начальник Тайной канцелярии со своими подчинёнными.       Ушаков, выйдя из кареты, окинул взглядом небольшой крепкий домишко и столпившихся неподалёку мужиков со снятыми шапками с перешёптывающимися бабами и первым вошёл в дом. Самойлов зашёл следом за ним, неприятно поморщившись от почти наступающего ему на пятки поручика Рубовского. Тот появился в Приказе совсем недавно, вроде даже сам напросился сюда, чтобы выслужиться, и уже успел показать свой дурной нрав. Самойлов почему-то сразу ему не понравился, и Рубовский принялся каждый раз, увидев юношу, выдавать колкие смешки. Другие служивые Приказа тоже временами подшучивали над Ваней, но это были добрые, даже дружеские смешки. А вот от насмешек Рубоского Ивану часто становилось до ужаса обидно — тот каждый раз высмеивал его возраст, недоумевая, «что этот облезлый цыплёнок забыл в Приказе», и юношескую неуклюжесть. Те, кто был в Приказе давно, пытались угомонить Рубовского, намекали, что Самойлов тут не просто так, но тот не прекращал. Ваня уговаривал себя не обращать на него внимание и злился, что не может поставить поручика на место. Он только надеялся, что со временем попривыкнет и перестанет так остро реагировать на этого дурака, а сам Рубовский прекратит свои насмешки или переведётся куда-нибудь.       Задумавшись о неприятных событиях последних недель, Ваня не заметил, как идущий впереди него Андрей Иванович остановился на пороге горницы, и, налетев на графа, стукнулся лбом о его плечо. Сзади ожидаемо неприятно, гадко захихикал Рубовский. Но не успел Самойлов ответить ему гневным взглядом, как Ушаков произнёс до нельзя холодным тоном:       — Господин поручик, уймите своё веселье, оно тут ни к чему — мы на месте убийства.       Ваня, который не успел узнать, на какое дело они едут, осторожно заглянул в комнату и поражённо замер: два отрока, лишь немного младше его самого, лежали на своих постелях с пробитыми головами, рядом, на полу, в разных позах лежали ещё четверо мужиков. Все они были мертвы.       Андрей Иванович отдал несколько коротких приказов — осмотреть дом, обыскать дровяник и опросить соседей, — но Самойлову пока ничего не поручил. И Ваня, как в зачарованном сне, подошёл к кроватям отроков. Их лица были безмятежны, глаза плотно закрыты, словно они до сих пор спали, и только окровавленные подушки указывали на то, что их безжалостно убили во сне. Лежавшие на полу мужчины, по всей видимости, их отцы и дяди, скорее всего пришли, когда злодей уже завершил своё страшное дело, и кинулись на него. Но то ли преступник оказался ловчее, то ли мужики заходили в дом не все сразу, а разрозненно, по одному, но все Филипповы нашли смерть в этой горнице.       Ваня вновь взглянул на отроков. Один из них был высоким и светловолосым, другой — смуглее, коренастее, с длинными ресницами. В голову пришла глупая мысль, что девкам он нравился не меньше брата: наверняка у него был тёмный, выразительный взгляд. Иван вдруг вздрогнул, обругал себя, не понимая, как мог так думать над телом усопшего, и, отступив от кроватей, заметил, как случайно испачкал сапог в крови. Она была повсюду, так что было немудрено замараться ей, но Ваню вдруг затошнило. Резко стало слишком много всего, а воздух показался до ужаса спёртым и тошнотворно металлическим. Самойлов с силой тряхнул головой, попытался сбросить нашедший на него морок — ведь не раз уже бывал на допросах, — но никак не получалось, а противный комок всё подбирался к глотке.       — Пойдём-ка на улицу.       Кто-то тронул Ваню за локоть, и юноша, проморгавшись, узнал Ушакова. Благодарно кивнув — на большее он сейчас был не способен, — Самойлов послушно последовал за графом на выход. Краем уха он уловил, что Рубовский придумал новую едкую насмешку про его «мягкотелость и слабый, как у пугливой бабы, дух», и сжал кулаки.

***

      Тем же вечером Самойлов, предавшись нашедшему на него унылому настроению, меланхолично глядел через разошедшийся дождь на пустые садовые дорожки. Рубовский, получив новый повод для насмешек, изводил его весь оставшийся день, а заодно растрещал всему Приказу, что Ване стало дурно в Балаганном. Впрочем, Рубовский был один такой дурак, остальные, узнав подробности дела, мрачно снимали треуголки и крестились за помин убитых. Так что слушателей у поручика почти не было, но того это нисколько не огорчало. Рубовский, отчего-то осмелев, даже сунулся к Туманову, но тот быстро нашёл ему дело и спровадил из Приказа до ночи. А потом пошёл «пытать» Ваньку, но юноша, отговорившись головной болью и ещё какой-то ерундой, сбежал к себе и не вышел даже на ужин. Не хотелось ему рассказывать Алексею о произошедшем, не из-за того, что тот посмеялся бы над ним, нет. Просто капитан, уже достаточно узнавший Самойлова, обязательно дошёл бы до насмешек Рубовского, а признаваться, что не может поставить на место одного-единственного дурака, было стыдно. К тому же Ваня ведь не ребёнок — что ему будет от простых насмешек, пусть и жгло от них в душе горькой обидой.       — Опять на окне сидишь, кресел мало, что ли? — Самойлов соскочил на пол быстрее, чем понял, что опять не услышал шагов Андрея Ивановича. Стоило, наверное, попросить научить его так же. — Прошла твоя голова?       Ушаков прошёл к юноше через всю комнату. На разбросанные по столу книги, листы бумаг и перья — Ваня пытался отвлечься от дурного настроения, но ничего не вышло, — он неодобрительно прищурился, однако ругать на сей раз не стал. Вместо этого вдруг положил руку ему на лоб. Самойлов немного растерялся, вглядываясь в серьёзное, но вовсе не сердитое лицо графа. Тот был чем-то сильно озабочен, и этот его внезапный жест совсем сбивал юношу с толку.       — Прошла, — тихо вымолвил Иван, едва вспомнив вопрос, и инстинктивно вжался лбом в ладонь Ушакова. Она было тёплой и почему-то пахла хлебом — во всяком случае так ему показалось.       Андрей Иванович кивнул и отстранился, и Ване неожиданно захотелось, чтобы он вернул свои руки — слишком уж коротким показался ему этот жест. От него так славно притупилось это унылое чувство, что Ваня был готов стоять так часами, лишь бы забыть про свой сегодняшний позор и насмешки Рубовского.       — Спать ложись, — коротко велел Ушаков и хотел было что-то добавить, но вместо этого просто подтолкнул Самойлова к уже разобранной постели.       Не смея ослушаться, Ваня сбросил на кресло халат и залез под одеяло. Граф, проследив за ним, кивнул каким-то своим мыслям и, задув свечи, вышел из комнаты. И только тогда, запоздало, Ваня понял, что Андрей Иванович приходил проведать его и убедиться, что он достаточно оправился от картины убийства в Балаганном. Хмыкнув от удивления, Самойлов прикрыл глаза и с ревнивым наслаждением подумал, что заботу Ушакова нужно уметь распознавать и что дураку-Рубовскому наверняка никогда не удастся её заслужить.

***

      Новое убийство произошло через три недели. Покойным оказался ладный парнишка, помогавший своему дядьке в хлебной лавке. Недругов, сколько ни расспрашивали семью и знакомых, у него не нашлось, богатства он тоже нажить не успел. Вот и получалось, что либо попал кому под пьяную руку, либо увидел что-то лишнее на тёмной улице.       — Совсем уже озверел народ, детей убивать начал! — мрачно ругался Ушаков, лично прибывший на место убийства. Доклад его совсем не обрадовал: уже второе крупное происшествие за месяц и ни одной видимой зацепки.       Ваня тоже приехал с Андреем Ивановичем и решил лично посмотреть на убитого. Слишком странным ему показалось, что и в Балаганном и здесь были убиты именно юноши.       — Ты это куда, цыплёнок? Неужели на покойника вздумал смотреть? — подскочивший из ниоткуда Рубовский нахально дёрнул Ваню за рукав и попытался оттащить от убитого. — Ты уж лучше, от греха подальше, не суйся: свалишься от испугу прямо в грязь, мундирчик свой измараешь, да и нюхательную соль я сегодня с собой взять забыл.       — Поручик! — взревел неожиданно Ушаков: видимо, услышал, что тот говорил Самойлову. Но Ваню это не тревожило — кажется, он что-то понял.       — Он тоже русоволосый, — указал он практически подлетевшему к ним графу. Тот нахмурился в недоумении, и Ваня настойчиво указал на лицо покойного: — у него ресницы длинные, как у одного с Балаганного. И русый он, как другой оттуда же. Но главное, ладный, не кривой, одежда к лицу.       Ушаков на его мысль прищурился, ещё раз осмотрел убитого, задержавшись взглядом на перерезанном горле. Рубовский, напуганный гневным окриком, воспользовался этой минутой, чтобы сбежать подальше от рассерженного начальника Тайной канцелярии.       — Думаешь, один и то же злодей их убил? — спросил Андрей Иванович задумчиво. Ваня не был уверен в таком умозаключении, но внутреннее чутье подсказывало ему, что эти два дела точно связаны между собой. — Никак помешанный у нас завёлся, — вдруг сделал страшный вывод Ушаков и тяжёлым взглядом посмотрел на вмиг затихших подчинённых.

***

      Несмотря на все усилия, новую трагедию предотвратить не удалось. Весь Приказ сбился с ног, разыскивая убийцу, а тот прямо под их носом, на соседней улице, зарезал нового отрока с теми же чертами — русый, пригожий лицом, в ладной одежде.       Ушаков хмурился, ругался, требовал искать помешанного днями и ночами, не жалея сил, и сам сидел над этим делом днями напролёт, прерываясь только на короткий сон.       Ваня тоже помогал, чем мог, но искать по городу, опрашивать людей, Андрей Иванович его почему-то не пускал и всё время бросал на него странные, как-будто бы тревожные взгляды. Самойлову казалось это обидным — подумаешь, заплохело один раз, что его теперь, всю жизнь в тепличных условиях держать? Алексей тоже стал носиться с ним как с писанной торбой, но на него можно было хотя бы накричать, отстаивая свою свободу, а вот на Ушакова лучше было голос не поднимать, особенно когда тот был в таком настроении: тогда не то что из дома не выйдешь, ещё и розгой больно достанется.

***

      Возможность сходить с Андреем Ивановичем за его любимыми огурчиками Ваню не прельщала, но так как в последние недели его вовсе не выпускали из дома, только если Ушаков брал его с собой по делам, стоило ей пользоваться.       Граф сразу же направился к облюбованной за много лет лавке, вынул из бочки огурец и, откусив, тут же начал нахваливать его своему денщику. Это был их почти что ритуал, и Самойлов, чтобы не мешать, а заодно и немного подышать свободным воздухом, отошёл к соседним лавкам. Побродив так немного, он прошёлся к ближайшим домам и присел на так удобно стоявшую здесь в тени лавочку: время было торговое, людей толпилось много, а здесь было спокойно. Да и найти его здесь было просто — Ушакову стоило только обернуться, и он тут же наткнулся бы взглядом на своего протеже. Тем неожиданней было почувствовать что-то смертельно холодное и острое у своего горла.       — Ууу, барчонок, — шепеляво протянул мужской неприятный голос у Вани над ухом. В нос ударил запах пота, перегара и ещё какой-то ужасной дряни. — Краси-и-ивый и одежонка ладненькая. Будешь у меня пятым.       Сердце замерло в груди — только сейчас Самойлов понял смысл тревожных взглядов Ушакова, обращённых к нему: чертами он удивительно точно походил на убитых недавно отроков.

***

      Андрей Иванович удовлетворенно улыбнулся уголками губ, закидывая в рот остаток огурца. Рядом Фёдор забирал у лавочника целый кулёк с его любимыми соленьями. Стоило кликнуть Ваньку и ехать домой — прогулка освежила голову, так что теперь, со свежим, незамутнённым взглядом нужно было скорее взглянуть на бумаги. Сведений о предполагаемом помешанном и им убиенных собрали немало, но поймать злодея пока не удавалось. А поспешить стоило, пока тот не убил ещё одного ребёнка.       — Караул! Убивают!       Вслед за одним криком раздался следующий, в миг переросший в тревожный гул. Ушаков обернулся, тростью раздвинул пока ещё небольшую толпу и узрел прелюбопытнейшую картину: его Ванька прижимал к земле скрученного мужика, одетого в износившееся до дыр, некогда приличное городское платье. Последний порывался вырваться, но Самойлов навалился на него всем телом, отчего мужик бешено выпучивал глаза и смотрел на столпившихся диким взглядом. Неподалёку, в траве, блестел нож. Андрей Иванович, заметив его, подошёл ближе и на всякий шальной случай придавил его ногой. Мужик, заметив, кто к ним приблизился, наконец, перестал пытаться скинуть Самойлова с себя, замер загнанной в угол взбесившейся собакой, только глазами закрутил сильнее.       — Ваше Сиятельство! — Ваня, в противовес мужику, увидав Ушакова, просиял. — А я помешанного поймал. Он меня прямо тут прирезать хотел, осмелел, видать, вконец. Да не тут-то было!       Андрей Иванович сдержанно кивнул, принимая его порывистый и даже чересчур радостный доклад и велел денщику звать Туманова: тот со своими солдатами как раз был неподалёку в это время. А сам очень хотел вздёрнуть Ваньку за шиворот и хорошенько отлупить, как малое дитя — они с Алексеем, когда поняли, что Самойлову может грозить опасность от помешанного, берегли его, одного никуда не пускали. А он, стоило только на мгновение отвернуться, сам на помешанного наткнулся. Ну, что за невозможный мальчишка!       — Дома поговорим, — весомо обронил он так, чтобы услышал только Ваня, и обратил своё внимание на помешанного. Самойлов ответил ему недоуменным и слегка обиженным взглядом, но тоже переключился на злодея: первым делом нужно было расследовать дело, а уж остальные вопросы они решат дома. Хорошо, конечно, чтобы без розог.