Глава 1. Таинственный пергамент

      У Гермионы Грейнджер возникла проблема. Большая.       Очень большая.       В библиотеке на её столе лежит полсвитка роскошного, кремово-белого пергамента, и он ждёт ответа.       Её ответа.       Этот пергамент сам написал ей. Точно так же, как шесть лет назад дневник Тома Реддла писал одиннадцатилетней Джинни.       С грохочущим сердцем Гермиона откинулась на спинку стула, а затем заставила себя глубоко вдохнуть, попутно обдумывая, что делать.       Сначала, подумала она, стоит проанализировать цепочку событий, которые привели её сюда, пока они ещё свежи в памяти. Контекст важнее, чем обычно кажется, а блестящий ум это, прежде всего, внимательный ум, а внимательность, особенно когда дело касается обнаружения подозрительных магических артефактов, ключ к успеху.              Постоянная бдительность.       На секунду Гермиона погружается в воспоминания, и в груди разрастается острая боль утраты. Она не была очень близка с Грозным Глазом, чтобы горевать по нему, но теперь, после Войны, каждая смерть вызывает целый поток воспоминаний обо всех остальных. Печаль, как она узнала, — это хаос. Хищный, беспощадный хаос, готовый сокрушить её в любую минуту.       Гермиона отвлекается.       Стремясь сосредоточится она достаёт отдельный лист пергамента и начинает записывать всё, что ей известно.       Она в библиотеке — уже хорошее начало. Сейчас вечер пятницы, пятая неделя семестра и пятый раз подряд Джинни, Симус, Невилл и другие гриффиндорцы пригласили её в «Три метлы» выпить. И в четвёртый раз подряд она отказалась.       В первую неделю она всё же пошла в попытке укрепить отношения с теми, кто не был Гарри и Роном — оба отказались возвращаться в Хогвартс, чтобы закончить седьмой курс. Они получили предложения от Отдела магического правопорядка, который освободил их от необходимости сдавать СОВ и ЖАБА благодаря «неоценимым заслугам в Защите от Тёмных Искусств во время Войны», и они решили, что возвращаться в школу это пустая трата времени. Гермиона, само собой, была с этим не согласна, и вот она здесь, в Хогвартсе. Без них.       Её вечер в «Трёх метлах» был, мягко говоря… познавательным. Друзья прикончили четыре бутылки огневиски за несколько часов, и, несмотря на то что Гермиона старалась пить умеренно, на следующее утро у неё раскалывалась голова, её мутило и даже несколько глотков разных противоядий не помогли. Суббота была безвозвратно потеряна, а это ведь мог бы быть отличный день для учёбы.       Её друзья повторили всё то же самое и в субботу вечером. Им было смешно. Так что последние четыре пятницы она отказывалась от приглашений и отправлялась в библиотеку. Иногда, точнее всегда, она чувствовала себя одиноко, но ей не привыкать. Лучше быть одинокой и поддерживать с друзьями нейтральные отношения, чем разозлиться и окончательно их потерять.       Пятничный вечер, библиотека, — записывает она в свои заметки.       Затем добавляет: домашнее задание по арифмантике.       Если совсем точно, то она работала над эссе по факториалам в нумерологии, которое нужно было сдать в следующем месяце и за которое она бы даже не взялась, если бы не загружала себя учёбой 24/7. Она углубилась в тему, которая в учебнике была затронута лишь вскользь, и потому начала искать более продвинутые книги. «Многопеременные вычисления значительных последствий» Констанции Каунтинг объяснили всё просто отлично. И именно там, в той редкой книге по арифмантике, среди столь нужных ей старых, почти разваливающихся страниц, она и обнаружила этот пергамент.       Гермиона записывает название книги и номера страниц — вдруг пригодится.       Сам пергамент всё ещё лежит на столе и снова привлекает внимание, как и в тот момент, когда она его впервые увидела.       Он прекрасен. Каждый год, готовясь к Хогвартсу, Гермиона задерживалась у отдела канцелярии в "Флориш и Блоттс" и проводила пальцами по гладкому, дорогому пергаменту, а затем напоминала себе, что нужно быть практичной и брала обычный. Она тратит его слишком быстро, чтобы разбрасываться галеонами.       Этот загадочный пергамент был даже лучшего качества, чем самые дорогие образцы с верхней полки "Флориш и Блоттс". Она называлась «Для писцов». Один такой лист, вероятно, стоил пол галлеона, и, чёрт побери, это заметно. Безупречный цвет слоновой кости, плотная текстура, тонкая выделка, края, зачарованные от надрывов, всё в нём буквально вопило о роскоши.       Для писцов, слоновая кость, роскошь, — выводит она на своём пожелтевшем, потрёпанном листе. Перо скребёт по нему, как обычно, напоминая о разнице в качестве с таинственным пергаментом.       Потому что, к своему стыду, она всё-таки написала на нём. После семи лет изучения насколько опасными могут быть волшебные предметы, и десяти месяцев, проведённых в бегах и охотой за самыми опасными волшебными предметами в истории, стоило Гермионе лишь взглянуть на шикарный лист бумаги и она моментально утратила всякий здравый смысл.       Она смотрит на нелепые слова, которые написала детским, нарочито изящным почерком:       Привет, о прекрасный пергамент.       А под ними была безупречно выведенная, элегантная надпись, которая точно ей не принадлежала:       Приветствую, предположительно не-столь-прекрасный писатель.       Если бы она не паниковала так сильно, то устыдилась бы.       Но она была в панике, так что вместо этого продолжила, выводя в своих записях:       Я написала «Привет, прекрасный пергамент», и кто-то/что-то ответило.       Отказываясь думать о стыде (совершенно беспричинном), она ещё раз просмотрела написанное и добавила несущественные детали. Для истории Гермиона старалась быть как можно внимательнее, но чем дольше она этим занималась, тем сильнее понимала, что просто тянет время.       Нужно было решить, что делать дальше.       С логической точки зрения, пергамент может быть безвредным. Гермиона слышала о самопишущих пергаментах всего дважды: первый — Карта Мародёров, и второй — дневник Тома Реддла. Если этот пергамент похож на Карту, это прекрасно. Карта была полезной годами, и, к тому же, дала Гарри возможность почувствовать связь с отцом и его друзьями. С ней не было никаких проблем.       Но если же этот пергамент больше похож на дневник…       Внезапно, словно из ниоткуда, она ощутила на шее призрачный вес цепи. Лёд медальона снова давил на грудь. Слабость после сна на скрипучей походной кровати, голод, стягивающий в узел живот, тяжелый меч в дрожащих руках, гора золотых кубков, сомкнувшаяся вокруг неё, обжигающий жар раскалённого металла на каждой открытой частичке кожи. Жуткая, гниющая пасть полузасохшего василиска перед ней, раскрытая так, словно готова проглотить её целиком и утащить в глубину мёртвой глотки.

      Что-то с грохотом упало вдалеке и Гермиона едва не вскрикнула от ужаса. Стоило моргнуть, и затхлые катакомбы Тайной комнаты исчезли. Перед ней древесина. Её стол в читальном зале. Листы и свитки с заметками. Стопка книг. Библиотека.       Она не там. Война окончена.       — Просто ещё одно воспоминание, — пробормотала она потрясённо. — Просто показалось.       Заставив себя быть рациональной, она вытерла вспотевшие ладони о юбку и осмотрелась. Группа второкурсников полушёпотом болтала в другом конце ряда. Над головой мигали люстры и настенные светильники, заливая всё тёплым светом. Книги мягко, с глухим стуком, возвращались на полки. Под её заметками на столе выглядывал грубо вырезанный рисунок… мужского достоинства.       — Просто показалось, — повторила она и встряхнула руками в попытке избавиться от адреналина. Затем повернула шею, вытянула ноги, пошевелила пальцами в туфлях. Всё её тело здесь. Гермиона — здесь и сейчас. Потому что она выжила, Гарри победил, и с ней всё в порядке.       Из целого множества вещей, которые ей нужны в последнем учебном году в Хогвартсе, огромные проблемы в этот список точно не входят. Она только-только начала привыкать к миру, в котором её жизнь больше не зависит от таких вот проблем, притом буквально. И ей смертельно надоело чувствовать себя ответственной за исправление чужих ошибок. Она просто хочет один хороший, нормальный учебный год с обычными, нормальными учебными трудностями. Было бы просто прекрасно.       Как назло, на пергаменте снова появляется новая строчка, с идеально изогнутыми, витиеватыми буквами:       — Ты всё ещё здесь?       Сердце снова грохочет в груди.       Вариант первый: переложить проблему на кого-то другого. На преподавателя, например, может, на Макгонагалл или Флитвика. Но ни один из них не знает о крестражах, и даже если бы знал, вряд ли смог бы с ними справиться. Гермиона сейчас, по правде говоря, самый осведомлённый человек, когда дела касается поиска и уничтожения крестражей. Профессор не поможет, а последнее, чего ей хочется, так это доверить ещё один крестраж кому-то невиновному. Она не повторит ошибок Люциуса Малфоя.       Вариант второй: обратиться к Гарри. Это очевидный выбор, конечно, но если есть что-то, чего Гермионе хотелось бы меньше, чем разбираться с этим самостоятельно, так это втягивать его. У него было достаточно трудностей в жизни, и его письма ясно показывают, что аврораторская подготовка это изнурительное и тяжёлое испытание. Ему не нужен ещё один потенциальный крестраж.       Вариант третий: вернуть обратно, и сделать вид, что ничего не было. Учитывая, насколько сложная эта книга по арифмантике, вряд ли кто-то найдёт его снова в ближайшее время. Но это просто отсроченное перекладывание ответственности на кого-то в будущем, кого-то кто, возможно, уже не будет так осторожен к Тёмным артефактам, как Гермиона. Кто не станет осторожничать. Это даже не обсуждается. Особенно учитывая, что на пергаменте останется её дурацкий почерк.       И последний вариант: Гермиона разберётся с этим сама.       Она не хочет иметь дело с очередным загадочным магическим объектом. Особенно если это крестраж. Но она может. В трупе василиска наверняка ещё остались зубы. А если нет… может, она сумеет вызвать Адское пламя каким-нибудь безопасным образом.       Возможно.       Одна только мысль об Адском пламени заставляет виски покрываются испариной. В икрах и ступнях будто снова ощущается жжение от той жары. В ушах звучат крики, метла зажата между ног, пронзительные вопли Крэбба, исчезающего в пламени.       Нет. Нет. Она в библиотеке. Ей не жарко, и, если уж на то пошло, даже прохладно.        Война закончилась.       Пергамент лежит на столе, бесстыдно безупречный. Осторожно, едва касаясь, она проводит по нему пальцем.       Она не хочет снова иметь дело с Тёмным артефактом. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Она должна была покончить с этим навсегда.       Но… если пергамент тёмный, то сдержать его влияние — первостепенная задача. Она должна уничтожить его немедленно и продолжить жить. Это будет правильно.       Чем больше она об этом думает, тем яснее понимает: это единственный выход. Нечего сидеть и мучиться над вопросом что делать. Не тогда, когда этот пергамент может оказаться чёртовым крестражем.       — Ладно, — бормочет она под нос. — Тогда поехали.

      Решение принято, и, будучи твёрдо уверенной в том, что этот пергамент действительно является крестражем, который она вот-вот блестяще опознает и уничтожит, Гермиона поднимает его, идёт к ближайшему камину и бросает туда. Он вспыхивает, сворачивается, и на её глазах рассыпается в пепел.       Челюсть у неё отвисает.       Так… не должно было быть.       Она с недоверием смотрит на бледные, трепещущие в воздухе остатки уничтоженного пергамента.       Выходит… это не был крестраж.       Это был просто лист пергамента, зачарованный множеством интересных, сложных заклинаний, чтобы он разговаривал. Это вполне мог быть ещё один вариант Карты, или хотя бы нечто подобное. Это вполне могло быть что-то, во что она могла бы нырнуть с головой, что не имело бы ничего общего с Войной или её ужасными последствиями. Это могла быть просто отдушина, или хобби, или...       ...или друг. Что-то, что встречает её теплом, не спивается каждые выходные и не закапывается с головой в подготовку аврора, в стремлении забыться. Что-то, не связанное ни с Волдемортом, ни с восстановлением магического общества. Передышка от всего.       И что бы это ни было, теперь его больше нет — к лучшему это или к худшему — потому что она схватила его и уничтожила, даже не проверив.       — Чёрт, — бормочет она, ощущая неожиданную потерю. Оно же было таким гладким. На нём так приятно было писать. Оно сказало ей «привет». — Прощай, роскошный пергамент.       Через минуту она возвращается к своему столу, садится перед скучным, шероховатым, желтоватым листом и принимается за домашние задания на следующий месяц.       Она пока не знает, чем займётся, когда выполнит все задания на этот семестр.

***

      На следующее утро она садится завтракать в Большом зале, полная решимости выбросить пергамент из головы.       Остаток вечера и добрую часть ночи она провела, размышляя о нём. Гадала, откуда он взялся, думала о его назначении, ломала голову, как он оказался в запылённой, редко используемой книге по арифмантике, затерянной в глубине библиотеки. Много часов впустую да и только. Без всякой пользы.       Она наливает себе крепкий чай, мажет булочку маслом и решает найти с кем можно поболтать за завтраком. Если она всерьёз переживает из-за какого-то глупого выброшенного клочка пергамента только потому, что он умел говорить, значит, ей просто не хватает общения. А его вполне можно найти где-то ещё.       — Доброе утро, Парвати, — говорит она, стараясь не замечать спутанных прядей в некогда шелковистых волосах подруги. — Как спалось?       Парвати медленно моргает, глядя на свою тарелку, а затем поднимает глаза на Гермиону. В этот миг пустое место справа от неё вдруг превращается в пропасть, а кусочек булочки во рту Гермионы — в сухой песок.       — Как обычно, — тихо отвечает Парвати. Она выдавливает слабую, натянутую улыбку, которая больше похожа на мученическую. — А ты как?       Гермиона откладывает булочку на тарелку, ощущая, что с каждой секундой становится всё более трезвой и потерянной. В голове грохочут воспоминания, складываясь в витраж из красного и чёрного стекла. Сквозь него она видит светлые, вьющиеся волосы безжизненно свисающие под сгорбленной фигурой оборотня. Волосы подрагивают, пока он ест.       Она забыла. У неё была целая ночь, когда она думала не об этом ужасном дне и не о куче других ужасных дней до него. И она забыла.       Что-то заставило её забыть.       Она прячет лицо за чашкой, делает глоток, затем выдавливает в ответ такую же слабую, фальшивую улыбку:       — Да. Я тоже.       Парвати кивает на их друзей — несколько человек за столом медленно приходят в себя после вчерашнего кутежа.       — Ты ходила с ними?       Гермиона переводит взгляд. Наблюдает, как Невилл трет лоб и закатывает глаза на какую-то фразу Шеймуса. Джинни наливает себе кофе, достаёт из мантии фляжку и щедро плескает туда содержимое. Фляжка идёт по кругу, и вскоре все потягивают кофе, словно это зелье от простуды.       — Нет, — наконец отвечает Гермиона. Она сглатывает и крошит булочку в пальцах, заставляя себя не думать о тех маггловских книгах, которые она читала в первую неделю семестра. Все они были про алкоголизм и нездоровые способы переживания горя. — Нет, я не… Я таким не занимаюсь.       Разговор прерывается, и Гермиона невольно оглядывает студентов за другими столами. Первокурсники, конечно, в порядке, шумные и полные надежд, как всегда. А вот постарше…       Пальцы Гермионы зудят: ей нужен свиток или книга, перо, хоть что-нибудь. Она должна что-то читать, или писать, или делать пометки, или...       — Иногда я думаю, может, стоит попробовать, — говорит Парвати, перебрасывая длинные волосы через плечо и начиная теребить кончики. — Сходить как-нибудь в Хогсмид. Просто… раньше мы всегда ходили вместе. Но, может, мне и одной понравится. Как думаешь?       В голове Гермионы шелестят страницы глав о химической зависимости. Ты не должна лечить себя Огневиски, хочется сказать ей. Не теряй себя в бутылке только потому, что потеряла её.       Она делает большой глоток чая и представляет, как страницы тонут в чашке, оседая на дне.       — Может быть. Почему бы и не попробовать.

***

      Два дня спустя, в понедельник, за ужином Джинни садится рядом и неуклюже заваливается на бок. От неё пахнет дымом и корицей — аромат огневиски. Гермиона чувствует это сразу. Джинни смеётся над своей неловкостью и Гермиона смеётся тоже.       Они говорят о последнем письме от Андромеды и Тедди, и о фотографии с обожжённым, улыбающимся Гарри, которая пришла вместе с письмом. Об очередной жалобе Рона на то, как тяжело быть стажёром аврора. Джинни рассказывает о тренировке по квиддичу, Гермиона — об интересной статье из свежего выпуска Трансфигурации сегодня.       Они заводят этот разговор каждые несколько дней. Он настолько приелся, что идет почти как по сценарию. С каждым разом он всё меньше похож на дружбу.       В какой-то момент Джинни находит предлог и покидает Большой зал, как всегда пошатываясь. Гермиона смотрит на её почти нетронутую тарелку и, как всегда, взмахом палочки заставляет её исчезнуть.       А потом, как всегда, достаёт книгу и зарывается в неё, пока не появляется оправдание, почему у Гермионы такие красные глаза.

***

      В среду Гермиона получает письмо от Гарри. Рон встречается с Ханной Эббот.       «Думаю, тебе лучше узнать заранее… Ну, до того как ты прочитаешь завтрашний Пророк. Там теперь работает Алисия Спиннет. У нас, наконец, есть инсайдер, да? В общем… Прости. Я знаю, вы двое… Я рядом, если вдруг захочешь поговорить.»       Гермиона не отвечает. Вместо этого она берёт роман и идёт в ванную старост. Она смотрит на размытые страницы и делает вид, что лицо мокрое от воды.

***

      Проходит ещё две пятницы. Гермиона снова в библиотеке, жадно ищет книги, которые помогут с эссе по трансфигурации, ведь срок сдачи поджимает. Она проводит измазанными в чернилах пальцами, вдоль корешков на полках, нервничает, раздражается, ей нужно что-то читать, пока наконец...       — Ага!       Она вытаскивает нужный том, не обращая внимания на то, что у неё кружится голова, когда она опускает руки. Какая-то часть сознания пытается вспомнить, когда в последний раз ела, но большая часть внимания уже занята, ведь она листает книгу на ходу, направляясь обратно к своему столу.       Из соседнего ряда раздается смех — низкий, гортанный, легкий, точно такой же, как у Ро...       — Вот ты где! — улыбается она, глядя на нужную страницу, игнорируя тупую боль в горле.       Есть вещи куда интереснее, чем её отсутствующие лучшие друзья. Например, эта теория элементарной трансмутации, которая не даёт ей покоя уже несколько часов. Все современные источники ссылались именно на эту главу, в этой самой книге. Это то, что нужно. Всё, что нужно.       Она с жадностью вчитывается в текст, перелистывает страницу — и…       …и видит перед собой гладкий, плотный, абсолютно чистый лист цвета слоновой кости.       Вихрь заклинаний и алхимических формул в голове Гермионы замирает.       Она проводит подушечками пальцев по пергаменту с трепетом. Он идентичен предыдущему — вплоть до крошечной печати «Для писцов» в правом нижнем углу.       Неужели…?       Внезапно в голову возвращается мысль о той загадке, которую она швырнула в камин. О том, что говорило с ней, как крестраж, но всё же им не являлось. О том, что кто-то заколдовал и спрятал. О том, что, возможно, оно тёмное… А может и нет. О том, по чему она скорбела просто потому, что это было новым и незначительным — и, значит, безопасным поводом для скорби.       Пергамент вернулся.       Но как?       Пальцы Гермионы дрожат, когда она тянется к перу. Она сверлит их взглядом, заставляя успокоиться, и макает перо в чернила.       — Прекрасный пергамент? Это ты?       Писать по нему так же приятно, как она помнила гладко, легко, летяще. Она наблюдает, как чернила впитываются, сохнут… Ждёт. Надеется.       — А-а-а. Снова ты. Не-столь-прекрасный писатель.       На этот раз Гермиона даже не мигает, хотя пальцы вновь начинают дрожать.       — Да! Да, это я. Прости, что уничтожила предыдущий лист. Я подумала, что ты, возможно…       Она запинается, вдруг ясно осознавая, что нельзя упоминать крестражи. Никому. Даже разумному… предмету. Она может думать, что знает, чем не является этот пергамент, но чем он является, она по-прежнему не знает. Постоянная бдительность.       На пергаменте медленно проступает новая строка — чернильная, выверенная, буква за буквой.       — Я предполагал, что кто-то может испортить его. Поэтому сделал про запас.       Гермиона замирает. Всё это время она считала, что пергамент пишет сам по себе. Почерк был слишком ровным, слишком идеальным — почти как магически созданный шрифт. Но сейчас… Сейчас всё выглядит так, будто за почерком стоит кто-то другой. Кто-то, кто использует пергамент так же, как и она.       Она прокручивает в памяти всё прочитанное и находит упоминания о подобных чарах. «Сиобан Шэдоукорт: шпионка и чародейка» и «Помощь с домашкой для безнадёжных хогвартцев» обсуждали заклинания, меняющие почерк. Биография Шэдоукорт утверждала, что та использовала подобную магию, чтобы скрыть личность, а в справочнике для учеников был даже заклинательный шаблон (который Гермиона, будучи прилежной отличницей, никогда не использовала), позволяющий улучшить почерк, чтобы преподавателям было легче читать.       Судя по красоте почерка, это не просто «улучшенные» каракули. Это полная подмена, идеальная маскировка. А значит, тот, кто с ней общается, намеренно скрывает свою личность.       Например, потому что он Тёмный и хочет оставаться инкогнито.       Закусив губу, борясь с желанием снова сжечь проклятую загадку (такую опасную и такую манящую), Гермиона вновь обмакивает перо в чернила и пишет:       — Я так понимаю, что говорю с создателем заклинания?       Ответ появился почти мгновенно, стоило чернилам высохнуть.       — Технически, нет. Я его купил — посмотри эмблему в правом нижнем углу.       Гермиона приподняла бровь. Любопытство усилилось. Она не ожидала шуток.       Через пару секунд она решила, что должна чувствовать раздражение, а не интерес. Если этот… кто бы он ни был… будет педантом всё время, она, пожалуй, отправит и этот пергамент в огонь тоже.       (Конечно же не отправит. Она слишком жаждет разгадать его тайну. Но ей нравится представлять себя прежней Гермионой — упрямой, рациональной, остроумной. Той, которая не потерпела бы снисходительности от какого-то там продукта переработанной древесины.)       На пергаменте проступает новая строка.       — Если тебе интересно, я ли наложил заклятие — да. Привет. Это я. Божество Пергамента.       Забыв, что хотела сердиться, Гермиона неожиданно фыркает от смеха.       Собственный смех удивляет. Она совсем позабыла, каким тёплым он может быть.       — Прошу прощения, о Великий, — выводит она, решив подыграть таинственному собеседнику. — Не знала, что говорю с божеством. Склоняю кончик пера в знак почтения.       Это первая шутка, которую она отпускает… ну, лучше не вспоминать, сколько времени прошло. Достаточно давно, скажем так.       — Уже лучше. Почему ты испортила предыдущий пергамент?       Гермиона колеблется, пытаясь подобрать объяснение, которое не будет касаться крестражей. Её настороженность в этом вопросе вечна — она бы и из истории их вычеркнула, если бы могла. Чтобы никто никогда не нашёл и не исследовал их снова.       Она решает спросить прямо:       — Это тёмная магия? Это заклинание?       — Ой, только не говори, что ты не умеешь накладывать диагностические чары. Я специально прятал эти страницы только в продвинутые учебники.       У Гермионы отвисает челюсть. Она фыркает и заливается краской.       Плевать, что этот так называемый «бог» абсолютно прав, и что диагностические чары могли бы избавить её от изрядной части паранойи. Он (или она, или оно) всё равно напыщенный индюк. Да как он вообще посмел намекнуть, что она, Гермиона Грейнджер, не знает диагностических чар? Пффф!       Хотя… ну, не применила же их.       К счастью, у неё есть туз в рукаве. И она его выкладывает, даже не столько ради собеседника, сколько чтобы сохранить собственное достоинство.       — Не говори, что ты не знаешь, что диагностические чары показывают только 95% известных заклятий. А меня волнуют оставшиеся 5%.       Закончив писать, она действительно колдует простейшие диагностические чары, собираясь затем применить более продвинутые. Но нужды в этом нет: первые же дают ей исчерпывающий ответ.       — Модифицированное заклятие Протея? — выводит она на пергаменте, игнорируя появившуюся ниже её строчки едкую, недописанную реплику — Впечатляет. Уровень СОВ, не ниже? Или ты уже выпускник?       Едва появившаяся реплика исчезает без следа.       — Я прятал их в книгах уровня СОВ. Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? Всё, перестань.       Гермиона хмурится и решительно макает перо в чернильницу.       — Не понимаю, зачем ты вообще оставлял эти штуки, если всё, что собираешься делать — это язвить тем, кто их находит. Мои вопросы абсолютно уместны для первой беседы. Если я тебя раздражаю — просто скажи. Или, на худой конец, перестань прятать странные куски бумаги, раз тебе не нравится, что их кто-то находит.       Она так яростно ставит точку, что перо ломается. Приходится чинить его, используя Репаро.       На этот раз ответ приходит не сразу. Пока Гермиона ждёт, она вдруг слышит стук собственного сердца, пот катится по спине и она чувствует всплеск адреналина. Обычно такие симптомы появляются у неё лишь когда накатывают воспоминания о войне. Но не сейчас, нет. Сейчас прошлое далеко.       Сейчас она взволнована.       И не боится вовсе. Она — жива.       На пергамент медленно, почти осторожно ложится идеально выведенная строчка.       — Ты права. Я…       Текст перестает появляться. Гермиона наклоняется над пергаментом, затаив дыхание.       — …извиняюсь. Эти пять букв появляются торопливо, будто собеседник поспешил закончить их, пока не передумал. — Не хотел грубить. Я просто… не уверен, что умею вести себя иначе.       Сбитая с толку, Гермиона перечитывает надпись несколько раз.       — Ты хочешь сказать, что тебя заставили быть грубым? Я правильно понимаю?       Пауза. Ответ вновь появляется медленно.       — Думаю, если человека годами натаскивают быть кем-то — он в итоге и становится тем, кем его задумывали. Хочет он того или нет.       Гермиона приподнимает брови. Она не ожидала откровенности, тем более настолько серьёзной. Тот, кто с ней общается, явно задумывался об этом раньше.       Она тоже задумывается. Не уверена, согласна ли. Конечно, люди учатся играть отведённую им роль, но если человек принимает её без борьбы, не пытаясь изменить или переосмыслить, то это уже не воспитание, а покорность.       Хотя она и не признаёт этого вслух, Гермиона знает: она ошибается. Только что она пережила войну, в которой почти каждому, кого она знала, была насильно втиснута какая-то роль. Она была всезнайкой-другом Гарри Поттера и целый год была только им. Для некоторых людей она навсегда останется такой. И это не вопрос самоуспокоения. Тогда это был лишь способ выжить.       Может быть, для этого таинственного автора грубость тоже была способом выживания. Это не имеет для Гермионы особого значения, точнее, не обязано иметь. Мир не всегда логичен. Дискриминация по происхождению абсурдна, но тем не менее она веками определяла жизнь и положение в волшебном мире. Использование исключительно перьев при наличии массы более удобных письменных принадлежностей — глупо. Телосложение кентавра — едва ли не комедия. И тем не менее, вот она сидит: жертва дискриминации, подруга очаровательного кентавра, с пером в руке. Она проморгалась, возвращаясь в реальность, — на пергаменте появились новые строки.       — Ты ещё здесь?       — Да, прости, — написала Гермиона. — Я размышляла над тем, что ты сказал и слишком увлеклась. Мне жаль, что тебя научили быть грубым. Это звучит… хм, ужасно, если честно. Я бы такое не вынесла.       — А быть вечно вежливым звучит не менее ужасно, как по мне. Я сегодня наблюдал, как кто-то слушал Толстого Монаха больше часа. Думаю, они постарели лет на десять за это время.       Гермиона закусила щёку изнутри, чтобы не расхохотаться, иначе бы её точно вышвырнули из библиотеки. Её и саму ловили, когда она слушала его — и, да, это… не самое приятное занятие.       — Он как-то перехватил меня, когда я шла в туалет, — призналась она. — Оставим это между нами, но я чуть не… ну, ты понял.       — Вот видишь? Грубость, осмелюсь сказать, волшебное решение в таких случаях. Знаешь, что будет, если уйдёшь от него посреди фразы? Ничего. Он призрак. Ничего не может с этим поделать. Всегда пожалуйста.       На этот раз Гермиона даже не попыталась сдержать смешок.       — Благодарю. Значит, ты всё ещё учишься в Хогвартсе? Не выпускник? (Только не груби, ради всего святого!)       — Должен… сдержать… порыв… Шучу. Да. Я один из тех, кто вернулся доучиваться на седьмой курс. Но больше ничего не скажу. Это я и так рассказываю слишком много, потому что это логически очевидно, и мне проще не врать, если есть такая возможность.       — Оу...? Почему? (Почему не хочешь рассказывать больше, я имею в виду. Понимаю, потому это логично — ты спрятал пергаменты в продвинутые учебники в начале семестра, значит, знал, какие книги будут использоваться на СОВ в этом году. И правда, весьма логично.)       — Оу, май, так ты ещё и умная! Кончик моего пера дрожит от восторга, жаль, ты не видишь. А по сути — я создал эти пергаменты именно с целью анонимной переписки. Не хочу раскрывать, кто я, и предпочёл бы, чтобы это было обоюдно.       Гермиона нахмурилась. Это объясняло заклинание, скрывающее почерк.       — С какой целью? Что тебе даёт анонимность?       — Возможность быть честным.       Гермиона откинулась назад. Она даже не была уверена, что именно её так поразило, это просто... случилось.       Текст на пергаменте все появлялся:       — Мне никогда раньше не позволяли быть честным. По-настоящему. Даже признать это — уже сложно. Признать, что вообще есть что-то, что сложно это уже подвиг, как оказалось.       Ощутив вспышку чего-то похожего на чистую радость, Гермиона обвела последнюю фразу в кружок и быстро написала:       — Вот именно!       Она не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла себе быть в чём-то очевидно плохой. Есть вещи, которые у неё не получаются, само собой, но она научилась их избегать. Летать на метле её заставить практически невозможно, спасибо, но нет. А вот в том, чем она действительно занимается она обязана быть идеальной. Безупречной.       Осознать, что кто-то другой тоже чувствует себя под грузом ожиданий было как глоток воздуха.       Пауза. Затем под её строчкой появилось:       — Да же!       И затем:       — И… собственно, не раскрывая себя: все мы, кто сдавали СОВ, знаем друг друга слишком хорошо, чтобы быть полностью честными. Слишком много общего в прошлом. Думаю, ты уже заметила, что я скрываю свой почерк — твой тоже изменён, если что. Полагаю, ты из тех, кто может узнать человека по форме его букв и тому подобному.       Гермиона моргнула в удивлении. Она не ожидала, что и её личность тоже будут скрывать.       Это было… приятно. Даже чудесно. Ведь это уравнивает шансы, а значит, собеседник, возможно, вовсе не какой-то тёмный гений, а просто такой же ученик, как и она. Просто одинокий, решивший, что единственный способ по-настоящему общаться с другими сейчас, это вот так, инкогнито.       И он не ошибся. У всех сейчас слишком много проблем и недопониманий — любое откровение это словно вскрыть старые шрамы. Именно поэтому её разговоры с Джинни и свелись к пустым чаепитиям, несмотря на всё, что они пережили. Именно по этой причине она продолжает писать Гарри и Рону, что в Хогвартсе всё прекрасно, и что ей очень нравятся все предметы. Именно по этой причине она предпочитает погрузиться в горы домашней работы, а не пытаться поговорить с кем-то о кошмарах, которые преследуют её днём и ночью.       С учётом всего происходящего, однако, она чувствует обязанность указать на изъян в контексте диалога с пергаментом.       — Мы всё равно можем поругаться, даже не зная, кто мы такие. Если твоя цель поговорить о Войне… Я понимаю желание выговориться и могу попытаться быть тем самым слушателем, но не могу гарантировать, что мы будем во всём согласны. У меня временами бывают непопулярные взгляды.       — Это ни разу не было моей целью. Честно говоря, если бы мы ни разу её не обсудили, я был(а) бы только рад(а). Понимаю, это, скорее всего, слишком оптимистично, ведь тема всё равно всплывёт, но я не ищу, кому поплакаться в жилетку. А ты?       Да. Ей хочется именно этого — плеча, на котором можно поплакать, пары рук, которые обнимут, и тёплой ладони на щеке, которая даст понять, что всё будет хорошо. На самом деле, она хочет даже две таких пары. Она хочет вернуть родителей. Но они в Австралии, живут счастливую и беззаботную жизнь, по всем (найденным нанятым следователем) данным, а она живёт в мире, частью которого они не могут быть, учится в школе, которую они даже не способны увидеть, и помогает исцелять сообщество, которое считает их людьми второго сорта. Возможно, однажды она снова вернёт эту поддержку, но едва ли это произойдёт скоро.       — Не думаю, что плечо — это то, что я ищу в нашем диалоге, — пишет Гермиона, немного поколебавшись. — Хотя я и не знаю, чего именно хочу от нашего диалога. Наверное, в этом и суть. Непредсказуемость.       — Подожди. Одну минуту.       Гермиона откидывается от почти полностью исписанного пергамента — и тут же подаётся вперёд, когда весь текст вдруг впитывается в бумагу и исчезает. Теперь перед ней вновь чистый лист.       — Что же, это удобно.       Появляется новая строчка:       — Lingua evanesca, чтобы ты знала. Чары Протея модифицированы так, что все пергаменты в своём роде прототипы. Если один из нас стирает текст, он исчезает везде.       Гермионе хочется расспросить о точном описании каждого слоя заклинаний, которые делают это возможным, включая разработку чар, стирания текста и маскировки почерка. Её тянет спросить, но… не сейчас. Пока не время. Это будет слишком очевидной уликой к её личности, а теперь, когда она начала привыкать к анонимности, ей это даже начинает нравиться. Джеймс Бонд, подвинься — у нас тут новый агент 007.       — Умно, — пишет она. — Теперь я знаю, как тебя заткнуть, если ты вдруг скажешь что-то, что мне не понравится.       Это смелый выпад, который она вряд ли произнесла бы вслух. Но здесь, в этом странном маленьком кусочке переписки и ауры доверия, Гермионе кажется, что она может позволить себе немного дерзости. Или узнает, что этот таинственный писатель хочет быть честным сам, но не готов слышать честность от других, что, впрочем, тоже будет важным и, возможно, определяющим развитием событий.       У неё есть буквально секунда, чтобы испугаться возможной отрицательной реакции, прежде чем проступает ответ:       — Я даже рассмеялся вслух. Первый раз за… эх. Опять испортил себе настроение. Ну, пока это было — было весело.       Гермиона улыбается с лёгкой тоской.       — Понимаю. У меня твоя фраза про «Бога Пергамента» вызвала то же самое.       — Как ты смеешь? Это была чистая правда, между прочим. (Но я рад/рада, что сработало.)       Она понемногу решает отринуть сомнения в мотивах этого таинственного собеседника. Пускай её сочтут наивной или глупой, но она не хочет больше теряться в догадках. Не тогда, когда она впервые за многие месяцы по-настоящему хорошо проводит время.       — В любом случае, — пишет Гермиона, — приношу свои соболезнования по поводу твоего мрачного настроения.       Она ненадолго замирает, не желая, чтобы их разговор заканчивался — звучит дико, но это один из лучших диалогов за многие годы, несмотря на всю его странность. Но она не знает, о чем ещё написать. И замирает, пока не появляется следующее предложение:       — Мы пришли к согласию по поводу полной честности, да?       Она на мгновение хмурится, но ей нравится эта формулировка.       — Пришли.       — Превосходно. Тогда я честно признаю, что за время разговора с тобой пренебрёг(ла) и своим мочевым пузырём, и домашним заданием, и не хочу получить «неуд» в обеих этих сферах. Закончим на сегодня?       Гермиона не может удержаться: она чувствует, что тает.       Не в романтическом, сопливом смысле, вовсе нет. А в смысле того, что она ощущает: ей правда будет приятно продолжить общение с загадочным собеседником. Это наконец-то милый, приятный и социальный способ проводить время. Развлечение, которое, скорее всего, не приведёт к тому, что ей придётся разбираться с каким-нибудь ужасным, сложным планом по разрушению душ, на который потребуется целый год.       — Конечно. Желаю удачи тебе, твоему организму и твоим оценкам. Спокойной ночи!       Она откладывает перо и откидывается в кресле, сжимая губы, желая скрыть улыбку. Потом она понимает, что совершенно одна, ведь библиотека почти пуста в эту позднюю пятничную ночь, а поняв это, не может сдержать улыбки.       Пергамент, в конце концов, подарил ей друга. ------- От автора: Если у вас есть настроение, пожалуйста, приходите в комментарии и махните лапой! Если нет, то, это ваш выбор. Я вам не начальник. (Или... все же?) (Не-не, я точно не начальник. Я едва ли сама с собой справляюсь)... От переводчика: буду рада отзывам, ремаркам и прочей хтони. Работа не такая уж и маленькая и мы (автор-переводчик) друг у друга первые :)