Глава 2. Перераспределение ролей

      В течение следующих нескольких дней Гермиона изо всех сил старается сдерживать энтузиазм. Она хорошо себя знает (или, по крайней мере, ей хочется в это верить) она из тех людей, у кого восторг слишком быстро перерастает в одержимость. Её голодный ум любит поглощать всё, что её заинтересует — людей, факты, истории и так до тех пор пока это не станет единственным, о чём она способна думать.       Этот таинственный писатель, кем бы он ни был, невероятно «съедобен».       Именно поэтому она и хотела сохранять хладнокровие. Если поддаться, то она будет донимать его и допытываться, пока либо не узнает всё, что можно, либо он не оборвёт их общение ради собственного душевного спокойствия. Гермиону не устраивал ни один из вариантов. Она хотела, чтобы её отношение к таинственному писателю было подобно отношению к коробке дорогих шоколадных конфет — их надлежало смаковать по одной штучке, чтобы растянуть удовольствие как можно дольше. Да, она хочет продлить это чувство.       Так что вместо того чтобы набрасываться на пергамент при любой подвернувшейся возможности, она действовала постепенно. Совершенно случайно Гермиона проверяла его, стоило ей проснуться, бросала небрежный взгляд в его сторону во время урока — ну, всё в таком духе. И если на странице вдруг что-то появлялось, она неспешно отвечала, тщательно подбирая каждое слово, чтобы всё было идеально.       Это было, одновременно, сладкой и безумной пыткой.       Вот, например, прямо сейчас. Она сидит на продвинутых чарах, старательно записывая лекцию Флитвика, в то время как левый край волшебного пергамента выглядывает из-под стандартного пожелтевшего листа с записями. Просто на случай, если таинственный незнакомец снова решит написать.       И он пишет ей прямо сейчас. Там — изящно выведенная «О», которая смотрит на неё из-под края конспекта. Она ждёт её, а Гермиона старательно игнорирует. Ей нужно ещё чуть-чуть, всего одно предложение от Флитвика, чтобы её ответ не выглядел чересчур поспешным.       Стоило профессору закончить фразу, и Гермиона вытащила пергамент из-под записей.       — Оранжевый совсем не идёт Флитвику. На эти мантии смотреть больно.       До Гермионы мгновенно дошло: таинственный писатель прямо сейчас в этой же комнате.       Логично, она и сама могла бы догадаться. Предметы ЖАБА на седьмом курсе по выбору, но любой, кто собирается сдавать экзамены, почти наверняка выберет чары. Это универсальный предмет, полезный для всех профессий: зельеваров, нумерологов, министерских рабочих, авроров. Выходит, совершенно логично, что человек, оставляющий пергаменты в книгах по арифмантике и трансфигурации, также посещает и чары.       Но всё равно. Они оба здесь.       — Уверен? — Она сжимает перо, закусывая внутреннюю сторону губы, чтобы сохранить спокойное выражение. — Я думаю, они весьма привлекательны. Никогда в жизни меня так не соблазняли.       Флитвик как раз шутит, и класс взрывается хохотом. Гермиона пользуется этим прикрытием, тоже усмехаясь, хотя шутка прошла мимо неё.       Быть остроумной с таинственным писателем забавно.       — Ты — настоящая угроза обществу, — проявляется надпись на пергаменте, когда смех стихает. — Слава Мерлину за своевременную шутку, а то я бы выдал себя. Пытаешься выяснить, кто я?       Гермиона опирается щекой на руку, чтобы уголки губ казались просто расслабленными, а не складывались в ехидную улыбку.       — Нет, но, признаюсь, мне любопытно. Не кто ты, а скорее… какой ты, если ты меня понимаешь. Я заинтригована.       — Что ты хочешь узнать?       Занятие окончательно теряет важность. Шум голосов, движения тел, все это исчезает из поля зрения.       Что бы ей хотелось узнать? Правда, насколько сильно она хочет приподнять завесу тайны?       Всё. Ничего. Маленькую часть. Что-то повседневное, глубинное, пугающее, прекрасное. Она просто… хочет.       И таинственный писатель разрешает ей спрашивать.       — Не обещаю, что отвечу, — проступает следующая фраза. — Но мне интересно, что ты спросишь. И, может быть, я отвечу, если это не скомпрометирует меня.       Гермиона подавляет вздох и занятие вновь обретает хоть какую-то важность. Таинственный писатель действует разумно, этого не отнять. Обычно именно это ей и нравится, но сейчас Гермиона чувствует раздражение — она же только-только приготовилась к запретным знаниям.       Она выбирает безопасный, скучный вопрос, на который, скорее всего, получит ответ.       — Ты ведьма или волшебник?       — Ну, уж точно не маггл.       Гермиона прищуривается, сдерживая улыбку. Таинственный писатель тот ещё засранец. И это раздражает. Не мило. Вот ни разу.       — Об этом, ясное дело, говорят твои навыки. Ты мальчик или девочка?       — Ни то, ни другое — думаю, мы уже не дети.       — Тогда мужчина или женщина?       — Так-то лучше. Мужчина. А ты?       Гермиона грызет ноготь, чтобы отвлечься от идиотской улыбки.       — Я что?       — Не притворяйся.       — Почему нет? Ты сам так сделал.       — Ты, значит, за равный обмен?       — Почти. Я скорее… за грудь.       — В смысле? Тебе она нравится или она у тебя есть?       — А это взаимоисключающие понятия?       Повисает пауза, и Гермиона осознаёт, что только что сказала. Её охватывает смущение. Не потому что она против однополых отношений, а потому что сама не испытывает влечения к девушкам, и потому шутка прозвучала странно. Она заставляет себя сосредоточиться на лекции Флитвика хотя бы на пару минут, прежде чем снова взглянуть на пергамент.       … они определённо не исключают друг друга. Если у тебя есть грудь и ты её любишь — не позволяй мне мешать. Только не это. (Галопирующие гаргульи, даже не вздумай позволить мне мешать!)       Она читает, пряча румянец за прядью волос. Она не собиралась флиртовать. Не то чтобы она думала, что они флиртуют. Конечно нет. Как можно флиртовать с кем-то, о ком ничего не знаешь? Да и к тому же, даже если бы это был флирт, какой смысл намекать, что ей нравятся девушки, когда она пишет мужчине? По сути, это даже демотивация. Хотя, с другой стороны, кто-то может любить и тех и других, но…       Боже, она мысленно заболталась.       Может, эти сообщения и не флирт в чистом виде, но они… напоминают флирт, что… … неплохо... на данном этапе, мелькает робкая мысль.       У Гермионы никогда особо не было времени на романтику. Всё время, которое она могла бы потратить на мысли о мальчиках, ушло на мысли о Гарри и его миссии остановить Волдеморта. А остальное она, как дура, потратила на то, чтобы идеализировать Рона.       Который сейчас встречается с Ханной Эбботт. И правильно делает. Она много думала об этой новости и решила, что рада за них. Они хорошо подходят друг другу.       В отличие от неё и Рона. Они пытались встречаться летом, и это оказалось… разочаровывающим, мягко говоря. И, ладно, может быть, она надеялась, что со временем всё наладится, что Рон повзрослеет после тренировок в аврорате, или что расстояние заставит их скучать. Но чуда не произошло — она почти не скучает по нему, и он, очевидно, тоже.       Наверное, потому, что теперь он с Ханной.       Так почему Гермиона не может оглянуться вокруг? Почему она не может пофлиртовать, или хотя бы завести разговор, похожий на флирт? Кто вообще сказал, что ей суждено стать старой девой только потому, что мальчик, которого она любила пять лет, не стал её Прекрасным Принцем? Если он может вот так просто взять и...       Гермиона делает глубокий вдох и обрывает поток мыслей. Она попусту заводится. Никто не говорил ей, что она не может встречаться с другими людьми. Она просто вообразила себе какого-то осуждающего призрака и злится на него, что... глупо.       Она вполне может флиртовать, если захочет. И именно поэтому — она будет.       Гермиона снова обмакивает перо.       — Хотела бы я посмотреть, как ты это делаешь. Но если отвечать на твой вопрос — да, у меня они есть. Ведьма, девушка, женщина — всё это обо мне.       — А нравятся ли они тебе?       Гермиона прикусывает губу, разрываясь между желанием сказать ему то, что он, очевидно, хочет услышать, и желанием быть честной.       — Я не против того, чтобы они мне нравились. В теории. Но я никогда не стремилась к практике. И да, можешь трактовать это настолько буквально, насколько захочешь.       — Если бы мог, я бы сейчас тебя заклял. Наталкиваешь меня на такие мысли в одной комнате с Флитвиком. И после этого я грубый?       — Не моя вина, что тебя возбуждает образ двух ведьм вместе. Это всецело твоя проблема.       — ... я могу просто начать заклинать ведьм в этой комнате наугад. Рано или поздно попаду в тебя.       — И выдашь себя? Пфф. Ну и какое в этом веселье?       — Ты права. Разговаривать с тобой гораздо интереснее.       Гермиона делает вид, что усердно пишет лекцию, чтобы волосы упали вперёд и скрыли лицо. В этой шторке из кудрей она улыбается, словно сумасшедшая.       Он считает, что с ней интересно говорить.       С ней никто никогда не считал интересным говорить.       — Нам нужны имена, — пишет она, немного придя в себя. — Псевдонимы. Я же не могу всё время звать тебя «таинственный писатель» в голове.       — Так значит я уже не Бог Пергамента? Печально. Но идея занятная. Правда, зачем? Мы же и так напрямую общаемся. Зачем нам имена?       — Кто сказал, что надо? Ты хочешь веселья, а вымышленные имена это забавно. Мы как будто шпионы под прикрытием. Ну же. Тебе же нравится.       — Хм, дай подумать.

***

      После урока Гермиона отказалась от приглашения Джинни сыграть в «Взрывающийся шот» и направилась в библиотеку, чтобы позаниматься. Ну, или если совсем честно, то чтобы восполнить пробелы в конспекте по Чарам.       Она толкнула дверь библиотеки, зашла внутрь и тут же врезалась в чью-то спину. Какой-то гений остановился прямо в дверях.       Светлые волосы. Зелёные ленты, пришитые к подолу мантии. Идеально прямая осанка.       Малфой.       Тот самый Малфой, в защиту которого она давала показания летом. Малфой, который весь процесс сверлил её взглядом, словно ненавидел за то, что она пришла, несмотря на помощь. Тот самый Малфой.       О нет.       Он повернулся, и у Гермионы на секунду перехватило дыхание, но она быстро вспомнила про манеры.       — Прости! Случайно.       Она не знала, чего ожидать в ответ. Несколько лет назад Малфой прошипел бы какую-нибудь обидную фразу, сказал бы, что она запачкала его одежду своей грязной кровью, или что она так увлеклась книгами, что не видит, куда идёт. Но тот Малфой не врал своей семье ради неё и её друзей, не видел, как её пытала Беллатрикс, не был спасён Гарри из Адского пламени и не провожал своего обожаемого отца в Азкабан. И уж точно не слушал, как она полчаса расписывает его достоинства перед Визенгамотом.       Малфой, представший перед ней сейчас, пережил всё это. И она не знала, изменило ли это его. И если да, то насколько.       Его серые глаза скользнули по телу. На его лице было нечитаемое выражение, но точно не насмешка. Что бы это ни было, оно быстро исчезло, он мотнул головой и ответил:       — Моя вина. Извини.       Он ушёл, оставив Гермиону стоять с открытым ртом. Он… только что… Малфой… Он…       Лишь когда она уже сидела за своим привычным столом и бездумно смотрела на конспекты, её мысли постепенно сложились в осмысленную цепочку: Малфой — Драко Малфой, бывший Пожиратель Смерти, вечный задира, упрямый придурок — только что вёл себя вежливо. Настоящая, учтиво-вежливая манера, да ещё и без единого оскорбления.       Чудеса да и только.       Гермиона смотрела в конспекты всего пять минут, прежде чем сдалась и отправилась на его поиски. Она обнаружила Малфоя в разделе художественной литературы: он стоял перед полкой с раскрытой книгой в руках. Появилось искушение подойти прямо сейчас и потребовать объяснений, но она заставила себя свернуть в соседний проход, чтобы понаблюдать за ним сквозь стеллажи.       Она ощущала себя, как Гарри на шестом курсе, когда тот следил за Малфоем по всему замку из-за возникших подозрений.       Но Малфой не делал ничего необычного. Просто стоял, перелистывая страницы, словно надеялся, что хоть одна из них убедит его прочесть книгу. Она видела, как он тяжело вздыхает, возвращает книгу на место и берёт другую.       Он казался… каким-то другим. Жаль, что под рукой не было Омута Памяти — можно было бы сравнить этого Малфоя с тем, которого она помнит. Хотя… с каким именно? С надменным третьекурсником? С измождённым шестикурсником? Или с напуганным юношей из поместья? Он был бы остроносым и самодовольным или измученным, только что пережившим кошмар? Волосы были бы зачёсаны назад или свисали жирными прядями?       Знала ли она вообще Малфоя? Или ей была известна лишь та его часть, которую он сам позволял видеть?       Таинственный писатель говорил о грубости как о навыке, который можно отточить, словно инструмент. Гарри рассказывал, что Снейп использовал его сполна, чтобы заслужить доверие Волдеморта. Он всё время держал лицо, на случай если слухи дойдут до Темного Лорда.       А что если Малфой поступал так же? Родители, подумалось ей, иногда слишком похожи на хозяев. Особенно такие, как Люциус Малфой.       — Тебе помочь?       Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность, и увидела перед собой пару холодных серых глаз, глядящих на неё сквозь щель между книг. Малфой заметил, что она за ним следила.       Она покраснела и схватила первую попавшуюся книгу.       — Ой! Я… извини, задумалась. Просто…       — Ты за мной следила, — произнёс он.       Малфой отступил на шаг назад и прислонился к узкому столику между книжными стеллажами. Теперь она видела его лицо полностью. Оно казалось здоровее, чем она помнила. Меньше впалостей, меньше бледности, меньше страха.       — Что? — переспросила рассеянно, прежде чем до неё дошёл смысл обвинения. —Нет, я не…       Он приподнял бровь.       — Значит, ты теперь интересуешься детской литературой?       Гермиона опустила взгляд на книгу в своих руках, с надписью "Гертруда-грифон идёт гулять" на обложке. О, боже.       Она судорожно попыталась найти другое оправдание, но мысль о таинственном писателе снова всплыла в её голове: именно он помог ей по-новому взглянуть на честность.       Она так устала от лжи. Кажется, всё, что она делает в последнее время — это лжёт.       — Ты изменился, — прямо сказала она. — Я… Я врезалась в тебя, и ты… ты не…       Он некоторое время рассматривал её. Хотя жестокое, вечное выражение презрения исчезло с его лица, он по-прежнему держался с той же безупречной надменностью. В каждом его взгляде сквозила оценка.       Гермиона снова залилась румянцем.       Он, видимо, пришёл к какому-то решению, потому что пожал плечами и небрежно отвел взгляд.       — И что с того?       Читать Гертруду-грифона явно было бы сейчас приятнее, чем вести этот диалог. Ей захотелось уменьшиться до крошечных размеров.       — Меня это удивило, стало любопытно, если хочешь.       — Так ты всё же следила за мной? — Малфой скривился в своей привычной ухмылке. — Прямо как Поттер. Действительно, нужно же приглядывать, а то вдруг я опять за старое? Ты тоже собираешься меня изрезать, как он?       Ответ так и норовит сорваться с языка. Ты тогда действительно был за старое. Тебе и правда нужен был контроль. Гарри поступил правильно.       Но она проглотила эти слова. Война окончена, и ей надоело сражаться не меньше, чем лгать.       — Ты выглядишь лучше, — тихо сказала она. — Здоровее. Я рада.       Он сжал челюсть, будто искал способ обидеться. И нашёл.       — Не жалей меня, Грейнджер.       Слова прозвучали так, будто он плюнул ей в лицо. И ранили не меньше.       Гермиона выдохнула, ожидая, когда знакомый клубок злости поднимется внутри. Обычно он так и просит, чтобы она сцепилась с Малфоем, как раньше, когда она постоянно злилась в ответ на его слова. Клубок должен появиться. Должен вырасти, раздуться, закипеть.       Но он так и не появился. Напротив, она чувствовала себя… отстранённой. Словно видела марионеточные нити над их головами, принуждающие повторять одну и ту же, до боли знакомую партию. И больше не было в этом смысла. Нити всего, лишь нити. Их можно разрезать.       Гермиона тяжело вздохнула.       — Я тебя не жалею. На самом деле, ты, наверное, один из немногих, кого я здесь жалею меньше всего.       — Конечно, — фыркнул он. Было заметно, как отчаянно он пытался втянуть их обратно в старую схему, найти реплику для привычного танца. — Значит, ты вмешалась в мой суд не из жалости. Само собой.       Он мог бы уйти. Они оба могли бы, ведь нет никакой причины продолжать этот разговор. Это, вероятно, их самый длинный диалог за всё время.       Гермиона знала, почему не уходит: она хотела перерезать те самые марионеточные нити. Раз и навсегда. И ей оставалось только гадать, что быть может, глубоко под всей этой защитой и привычками, он чувствовал то же самое.       Она не может вернуть Лаванду для Парвати. Не может отменить пытки, которые пережили Джинни, Невилл, Симус и многие другие. Не может быть той девушкой, которая нужна Рону. В её жизни слишком много боли, которую уже не исправить. Но в этом — хотя бы в этом — она всё ещё может что-то изменить.       — Я дала показания, — говорит она, тщательно выделяя слово. — Потому что понимала: что бы я ни пережила за одну ночь в том доме, ты, скорее всего, переживал это годами. Я знаю, как правил Волдеморт. И потому знаю, что никто рядом с ним не был в безопасности. Особенно те, кто мог его разочаровать каждый день. Скажи, что я не права.       Малфой стиснул челюсти. Молчит.       Гермиона кивнула и опустила голову. Просто больше не могла смотреть на него.       — Если бы я так поступила из жалости, я бы промолчала о многих твоих поступках. Но я не была добра в том зале. Я была честна.       Она услышала, как он негромко выдохнул, и продолжила.       — Я не прощаю тебя за то, что ты сделал, потому что ты об этом не просил. И, буду честной, ты не заслуживаешь прощения. Но война заставила всех нас делать то, чего мы не хотели. Стать теми, кем мы не хотели быть. И для некоторых это было особенно болезненно.       Кое-как она нашла в себе силы снова поднять взгляд. Он смотрел на неё, глаза темнее грозовых туч. Дыхание перехватил, и слова, что были наготове, застряли в горле и исчезли.       Он продолжал смотреть, взгляд метался, будто выискивая следы лжи. Гермионе хотелось отвести взгляд, пошутить, вставить какую-то привычную колкость.       Что-то, что вернуло бы им знакомые роли и защитило от перемен.       Малфой резко выдохнул, кивнул, бросил книгу на стол позади себя и ушёл из библиотеки.       Вот и всё.       Гермиона простояла в отделе детской литературы ещё несколько минут, прислонившись к полке, обхватив живот руками. Она чувствовала себя так, будто только что столкнулась с гиппогрифом. Или, говоря точнее, с другим гордым существом, большую часть последнего десятилетия обижавшимся на неё и прослывшим одним из самых опасных зверей в округе.       Но она выжила.       Гермиона разминает затекшие пальцы, ритмично сжимая и разжимая кулаки, чтобы восстановить кровообращение. По дороге обратно к своему столу она оглядывается и замечает оставленную Малфоем книгу. Единственное, что видно с её стороны — отблеск металлической буквы S на корешке.       Её тянет подойти и узнать, что это за книга, но сдерживается. Если она говорила всерьёз, то не может теперь вмешиваться в каждую мелочь, связанную с ним. Он имеет право просто читать, как и любой другой человек. У неё нет права копаться в чужих делах.       Заметки по Чарам встречают Гермиону привычным беспорядком. Она садится, подтягивает их к себе и погружается в работу, пока темнота под закрытыми веками перестаёт напоминать грозовые тучи.

***

      На следующее утро стоит ей проснуться и Гермиона обнаруживает новую строчку чернил на пергаменте. Который, совершенно случайно — ну точно случайно — лежит рядом с ней на кровати.       — Зови меня Ромео.       Не сдержавшись, она фыркает. Несмотря на желание немедленно его поддеть, она заставляет себя подождать, пока не сходит в туалет, не почистит зубы и не натянет школьную форму. Только почувствовав себя полноценным человеком, она берёт перо, которое она совершенно точно не прятала на прикроватной тумбочке, и отвечает.       — Серьёзно? Почему Ромео? Мне теперь быть твоей Джульеттой?       Она откладывает перо, ожидая, что ответ придёт только после завтрака. Обычно их переписка не совпадает по времени, за исключением, когда они оба на уроках или учатся допоздна. К её удивлению, строка появляется почти сразу.       — Ах, чёрт, раскусила. Нет, просто… мне нравится Ромео. Он нормальный парень. Олицетворяет нечто стоящее.       Она уже должна была спуститься на завтрак. А завтрак — это чай. А чай — это кофеин. А кофеин ей жизненно необходим.       Но сначала…       — Он пятнадцатилетний мальчишка, который совершает самоубийство из-за девушки, с которой знаком неделю, — выводит она, закатывая глаза. — Прошу, объясни, что в нём такого?       — О, Джульетта, ты ранишь меня! (Не смертельно, если что — давай не будем кончаться друг за друга.) Ромео — это нечто большее.       — Что именно? Раскрой секрет.       — Я должен объяснять тебе своё выбранное кодовое имя? Ты околдована.       — Если ты хочешь сделать меня Джульеттой во всём этом, то да, тебе придётся меня убедить. Давай, выкладывай. Почему именно я тринадцатилетняя невеста?       — Во-первых, если что, ты можешь выбрать себе любое имя. Во-вторых, вот почему: В двух семьях, равных знатностью и славой, В Вероне пышной разгорелся вновь Вражды минувших дней раздор кровавый, Заставил литься мирных граждан кровь.*       — Звучит знакомо?       Гермиона краснеет и изо всех сил старается не закружиться волчком по своей спальне.       Дело вовсе не в том, что ей нравится Шекспир, потому что её имя из «Зимней сказки». И не в том, что ей втайне нравится ироничная трагичность «Ромео и Джульетты». И уж точно ни при чём тот факт, что этот таинственный писатель, этот Ромео, вдруг оказался готов процитировать вступление к пьесе прямо по запросу, словно знал его наизусть.       И не в том, что «давняя вражда», «превратившаяся в новую смуту», звучит слишком уж в тему. И не в том, что представить Войну как фон для какой-то новой, захватывающей истории это впервые за много месяцев внушает ей надежду.       Нет, абсолютно точно не в этом дело.       Хотя если быть честной, она и сама не знает причину. Просто точно не в этом. Так же, как она определённо не спала с пергаментом рядом, на случай если он напишет ночью, и уж точно не положила перо в пределах досягаемости, чтобы можно было немедленно ответить.       (Для протокола: Гермиона не крутится. Но слегка покачивается.)       — Наверное, что-то такое я слышала. Но Ромео и Джульетта сражаются на разных сторонах. Кто сказал, что у нас будет так же?       — Я не прошу тебя быть Джульеттой. Можешь быть хоть Меркуцио. Мне просто нравится отсылка, и нравится символизм — быть тем, кто вырывается из дуализма. Какая бы сторона ни была тебе ближе, и сражалась ты или нет, здесь это не важно. По крайней мере, для меня.       — Гермиона?       Гермиона поднимает глаза от пергамента и видит уже одетую Парвати, замершую в дверях спальни.       — Да?       Взгляд Парвати, с вечно усталыми, потемневшими от недосыпа глазами, скользит по пергаменту.       — Ты идёшь на завтрак?       Гермиона открывает рот, собираясь сказать, чтобы та шла без неё, но тут замечает: у Парвати расчёсаны волосы. И на ресницах — тушь.       Она старается.       Гермиона мягко улыбается.       — Да. Дай мне минутку собраться, и я пойду с тобой.       За завтраком в Большом зале она садится по правую руку от Парвати, на место, которое обычно пустует, и подхватывает любой разговор, который только возникает. Она старается не думать о пергаменте.       Тем не менее, её взгляд в какой-то момент всё же скользит к столу Слизерина. Малфой, как всегда, сидит в центре жалкого кружка оставшихся семикурсников. Большинства из них больше нет: Крэбб погиб, Гойл отбывает срок в Азкабане, Пэнси (чья репутация была окончательно разрушена после того, как она предложила выдать Гарри Волдеморту) якобы купила себе место в Шармбатоне, а Нотт с момента суда словно сквозь землю провалился.       Остались только Блейз Забини, Миллисента Булстроуд, Дафна Гринграсс и Трейси Дэвис.       Теперь они все изгои. Неважно, насколько сильно они действительно поддерживали Волдеморта, все они воплощают ту часть волшебного мира, от которой остальные хотят избавиться.       — Он снова обрел свою красоту, правда? Гермиона резко отводит взгляд и поворачивается к Парвати.       — Что?       Парвати отпивает глоток чая и поднимает бровь. В её взгляде на секунду проблескивает прежняя охочая до сплетен сущность.       — Малфой. Говори что хочешь о его взглядах, но, чёрт возьми, он симпатичный.       Из горла Гермионы вырывается смущённый кашель, пока она неловко возится с приборами. Она же не любовалась им. Просто… ну, после вчерашнего, ей просто…       — Я не осуждаю, — Парвати отламывает уголок тоста и засовывает себе в рот. Последнее время она ест только крошечными кусочками. — Она… она говорила, что, если бы у него был получше характер, он был бы отличной партией.       Приготовленный протест Гермионы умирает так и не родившись. Её пугает сама мысль о том, чтобы поспорить с памятью Лаванды.       Она снова смотрит в сторону Слизерина и старается взглянуть на Малфоя под другим углом, без знания о его тёмном прошлом. Она замечает эту игру контрастов: белоснежные волосы, резко очерченные тёмные брови; бледная кожа, таящаяся под угольно-серым джемпером; серебряные перстни на светлых пальцах; глаза цвета грозовых туч, которые смотрят... прямо на неё.       Она вдыхает с шумом и тут же опускает голову, вспыхивая от румянца. Он поймал её взгляд снова. Уже второй раз за два дня. Это уже закономерность. Закономерность, где она смотрит на него, и он это знает, и...       Смех Парвати звенит рядом, как бьющийся хрусталь. Он такой внезапный, такой пронзительно прекрасный, что пораженная до глубины души Гермиона не может не посмотреть на подругу.       — Ох, это было великолепно,— вздыхает Парвати, сияя. Она аккуратно вытирает уголок глаза. — Гермиона Грейнджер, самый незаметный человек в мире.       —Что ж, — отвечает Гермиона, тоже улыбаясь, несмотря на всю ситуацию. Парвати, конечно, права: она и впрямь такая же незаметная, как слон в посудной лавке. Иногда. Чаще всего. Почти всегда. — Ты же спросила! Я обязана была проверить!       — Опять? — Парвати бросает на неё подозрительный взгляд. — Ты ведь только что проверяла.       Когда Гермиона не находит, что ответить, Парвати снова смеётся, и Гермиона не может не улыбнуться ещё шире.       Ситуация сама по себе не то чтобы очень смешная… но ведь старшекурсники почти не смеются по-настоящему. Не так. Это не тот громкий, показной хохот, чтобы подбодрить окружающих, совсем не тот, что вырывается у Джинни, Шеймуса и других, когда в их напитках появляется достаточно Огневиски. Это просто… радостный смех. Простая, чистая, ничем не омрачённая шутка, не имеющая никакого отношения к Войне и всецело связанная обычными подростковыми шалостями, вроде подглядывания за симпатичным парнем.       Не то чтобы Малфой был... ой, да катись оно всё к чертям.       Гермиона закрывает лицо руками и смеётся вместе с Парвати. Это и правда смешно. И Малфой, теперь, когда Гермиона специально присмотрелась, оказался… весьма красив.       Объективно.       Когда она наконец опускает руки, то замечает, что они уже привлекли внимание нескольких учеников, включая Джинни и её новую компанию. Это снова вызывает у Гермионы приступ хихиканья, к которому тут же присоединяется Парвати.       — Да ну тебя, — шипит Гермиона сквозь смех, вытирая слёзы из глаз. — Коварная женщина.       — Конечно, потому что я заставила тебя сидеть там и пялиться на него, — едва выговаривает Парвати сквозь смех.       Гермиона резко вдыхает, икнув:       — Я пялилась на него!       Они снова срываются на смех. И это просто… так хорошо. Смеяться над чем-то глупым с настоящей подругой, а не просто улыбаться пергаменту в ожидании ответа. Этот момент с Парвати — тёплый.       Настолько тёплый, что Гермиона решает не объяснять, почему она изначально смотрела на Малфоя. Ей больше нравится версия, где она просто влюблённая старшеклассница, как многие другие, и просто болтает об этом со своей подругой. Это… обыденно, что ли. Что-то, чем стоило бы заниматься почаще, особенно теперь, когда у неё есть на это время.       Завтрак подходит к концу, и все начинают собираться на занятия. Поддавшись внезапному порыву нежности, Гермиона берёт Парвати за руку перед тем, как они разойдутся.       — Спасибо, что посидела со мной сегодня. Нужно почаще так.       Парвати улыбается ей. Слегка надломлено, чуть неуверенно, но искренне.       — Да, ты права. Стоит.       Окрылённая, Гермиона поправляет ремешок сумки и направляется на Трансфигурацию. Она преодолевает больше половины пути, как вдруг чья-то рука резко утаскивает её в нишу между стенами.       У неё сжимается сердце и в мыслях мелькают Пожиратели. Она резко тянется за палочкой и разворачивается, готовая к бою.       Малфой. Он смотрит на неё с хмурым выражением, чуть приподняв бровь. Во взгляде нет ни страха, ни удивления.       — О, — руки Гермионы бессильно опускаются, она хлопает глазами. Он всегда был таким высоким? — Эм. Привет.       — Ты издеваешься надо мной, — произносит он холодным, как иней, голосом. — Это твой план, да?       — Что? — Гермиона хмурится и скрещивает руки. — С чего ты взял, что я над тобой издеваюсь?       Он облокачивается на стену. У большинства людей жест выглядел бы небрежно, но в его исполнении это было чересчур изысканно.       — Завтрак. Ты и Патил. Полагаю, ты рассказала ей про наш разговор? Как я жаждал твоего одобрения? Хорошо посмеялись, да?       Он серьёзно так это воспринял? Малфой заметил, что она на него смотрит, и сразу решил, что она смеётся над ним?       Она фыркнула и отвернулась.       — Это вообще не так.       — Ах, да?       — Нет! Мы… — Она вспоминает, чем они с Парвати на самом деле занимались, и краснеет. — Мы не смеялись над тобой.       — Очень убедительно, — язвительно тянет он.       — Мы просто… ну чёрт с ним, ладно. — Она закатывает глаза и на одном дыхании выдаёт раздражённо: — Она считает тебя привлекательным. Спросила, согласна ли я. Ты меня поймал в тот момент, когда я решала, что ответить. Это было неловко и смешно — вот мы и засмеялись, ясно?       Малфой замирает, словно статуя. Очень высокая, очень бледная статуя. С очень выразительными скулами, особенно в этом свете…       Святой Мерлин, Парвати заразила её.       — И ты?       Он наклоняет голову, и Гермиона хмурится, пытаясь понять, что он имеет в виду.       — Что я?       — Считаешь так же, — он ухмыляется и это ужасно идёт ему. — Что я привлекательный.       Под ней словно проваливается пол. Жаркий стыд заливает изнутри:       — Это… ты… мы… это не твоё дело!       Его ухмылка становится шире, и она с ужасом осознаёт, что выдала худший из возможных ответов. Теперь он может истолковать это как угодно, и, зная его, выберет самый неловкий вариант из всех. Само собой.       И худшее состоит в том, что она даже не может это опровергнуть. Теперь, когда действительно начала замечать, как он выглядит… Её протесты ничего не значат. Она правда считает его красивым. Всё это просто…       Ужасно. Это ужасно.       Молчание затягивается. Если бы существовали дементоры, высасывающие не надежду, а уверенность в себе, у них была бы ухмылка Малфоя.       Она представляет себе десяток вариантов его ответа. Он может погрузиться в самодовольство и язвительно заявить, что это естественно, ведь все Малфои неотразимы. Может снова стать злым и напомнить ей, что грязнокровка вроде неё ему не нужна. Может крикнуть, чтобы все услышали, как он отвергает её. Может сказать, что польщён. Может, ей стоит уйти. Не только из ниши, из школы. Из страны. Она слышала, что в Калифорнии круглый год тепло. Можно сбежать туда. Навсегда.       В уме она уже сочиняет прощальное письмо: Прости, Гарри, прости, Рон, я опозорилась перед Малфоем, и теперь должна исчезнуть из общества. Удачи в карьере авроров. — Гермиона.       Но когда Малфой наконец заговаривает, он не насмехается.       Он делает нечто гораздо, гораздо хуже.       — Ну, раз уж это не моё дело, — произносит он медленно, выпрямляясь и убирая руки в карманы. — Тогда я пойду.       И прежде чем Гермиона успевает потребовать права объясниться, толком даже не понимая, что именно она могла бы сказать, Малфой выходит из ниши и неторопливо уходит. Прямо в гущу переполненного коридора, где догонять его означало бы устроить показательную сцену.       И теперь ей остаётся только ждать. Ждать его неизбежной, ужасной реакции. Когда бы она ни настала.       Она вдыхает, собираясь тяжело вздохнуть, и вдруг осознаёт, что воздух в нише теперь насквозь пропитан его одеколоном. А пахнет он… потрясающе.       Чёрт. Проклятый. Малфой. * Перевод с английского Т.Щепкиной-Куперник