Глава 7. Ромео и Прытко Пишущее перо

      Несколько дней спустя приходит письмо от Гарри. Как раз вовремя, чтобы подогреть слухи в Хогвартсе. Привет, Герми, Слышал, ты вызвалась работать с Малфоем над каким-то школьным заданием? Что-то случилось, и ты за ним приглядываешь? Нужна помощь? На тренировках я изучаю кучу хитроумных заклинаний. Если это будет полезно (и останется между нами), могу прислать тебе список. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы скучаем. Гарри       Ей едва удаётся сдержаться, чтобы не сжечь письмо прямо посреди Большого зала. Вместо этого она яростно нарезает свой завтрак на крошечные кусочки.       Кто-то сдал её Гарри.       Гермиона не злится на него за то, что он решил проверить, всё ли в порядке, и не за то, что решил, будто она наблюдает за Малфоем. Исторически Малфой и правда был сплошной головной болью для Хогвартса, да ещё какой. У Гарри нет причин думать, что что-то изменилось.       А вот на того, кто донёс ему, ей хотелось наслать проклятие Марьетты Эджком. Слухи были неизбежны, но кто-то, услышав об этом, решил донести Великому Гарри Поттеру, словно он её опекун.       Это было неприемлемо. Гермиона не какой-нибудь озорной ребёнок, которому нужен строгий выговор, а даже если бы и был, уж от Гарри она точно не приняла бы. Она же большую часть времени говорила, что ему делать и как поступить, Мерлин подери.       Выяснять, кто именно донёс казалось бы мелочным (хотя она злопамятная, просто необязательно всем об этом знать), так что Гермиона выбрала другой способ и при первой возможности села писать ответ. Дружелюбный, успокаивающий — такой, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. Гарри, Я тоже по тебе скучаю! Считаю дни до Рождества, так хочется всех увидеть. И, как ты можешь догадаться, мне не терпится узнать о всей этой новой, интересной магии, которую ты сейчас осваиваешь. Да, я сама вызвалась работать с Малфоем, но за этим ничего такого не стоит, честно. Мы несколько раз пересекались в этом году, и, как бы невероятно это ни звучало, он изменился. Не кардинально, но в лучшую сторону. Хочу попросить тебя вспомнить Снейпа, как изменилось твоё мнение о нём, несмотря на всё то, как ужасно он с нами обращался, и почему оно изменилось. Не хочу слишком вдаваться в подробности в письме, но у меня сейчас похожая ситуация. Прости (я действительно злюсь) за то, что кто-то втянул тебя в это. Я не стану спрашивать имя, но если этот человек или кто-то ещё в будущем придёт к тебе с претензиями по поводу моих решений… что ж, я с радостью разберусь с этим лично, скажем так. У тебя и без этого хватает забот. Скучаю и люблю. Береги себя. Обними Рона. ГГ       Она относит письмо в совятню, отправляет его и затем возвращается к обычным делам, будто ничего и не случилось. Потому что, по её мнению, так и должно быть — ничего не произошло.       Вот только по мере того как день тянется дальше, и она начинает злобно сверлить взглядом всех однокурсников, кто мог бы переписываться с Гарри, то есть своих же друзей, ведь круг общения у них общий, и понимает, что просто игнорировать это не получится. Она может делать вид, что всё хорошо, но внутри закипает.       Не давая себе времени всё обдумать, Гермиона идёт в постель пораньше, задергивает шторы, колдует полог тишины на случай, если начнёт говорить вслух (что с ней бывает в бешенстве), достаёт пергамент и пишет единственному человеку, которому может выговориться: Ромео.       — Тебе когда-нибудь хотелось просто задушить, ну… вообще всех?       К счастью, он на связи и отвечает почти сразу.       — Каждый день. Речь о всеобщей ненависти к людям, или что-то случилось?       Одно только это сообщение заставляет её немного расслабиться. ей немного легче. Не очень, но достаточно, чтобы понять, что разговор с Ромео — то, что ей сейчас нужно.       — Случилось. Кто-то решил нажаловаться одному моему другу, который не доучивается, и теперь этот друг пишет мне, будто я, чёрт возьми, первокурсница. Это просто невыносимо. Я в ярости. Просто пар из ушей.       — Спасибо, что сказала прямо, а то я бы не понял намёков.       Бегло просмотрев ответ, Гермиона вновь пишет       — Ну серьёзно, неужели так сложно поговорить со мной напрямую? Обязательно жаловаться моим друзьям, как будто они мои родители? Я взрослый человек, прекрасно способный принимать собственные решения и сам выбирать себе компанию без чьего-либо одобрения. Честно!       — … это из-за Малфоя, да?       Как бы ни злилась, она легко забывает о своём прежнем намерении держать Джульетту и секси-Грейнджер отдельно. От осознания, что можно говорить прямо, накатывает облегчение.       — Да. Из-за него. И это глупо. Ромео берет небольшую паузу, прежде чем ответить.       — Если он доставляет тебе неприятности, тебе не обязательно с ним общаться. Он поймёт.       Она яростно смотрит на пергамент, снова закипая. Настолько, что даже не задаётся вопросом откуда, собственно, Ромео знает, как Малфой отреагирует.       — К чёрту это. Нет — на хрен это всё. Я взрослая, и должна говорить как взрослая. На хрен каждую чёртову деталь этого дня. Только я решаю, с кем проводить время. И уж точно не какой-то сопливый, незрелый идиот, который строчит письма моим друзьям за моей спиной. К чёрту их, и к чёрту всё это.       — Капулетти Он едва успевает дочитать, а Гермиона снова пишет.       — Ну вот где эта грань? Допустим, я поддамся давлению, чисто гипотетически. Что это скажет обо мне? Что я позволяю тупым сплетням управлять своей жизнью? Что я отчитываюсь перед друзьями? Что я послушная собачка, которая по команде садится и подаёт лапу? Нет. Абсолютно нет. Я не собираюсь всю жизнь быть чьей-то прислугой, бежать по щелчку. И чем раньше мир это усвоит, тем лучше. Я — сама по себе.       Она так яростно скребет пером по пергаменту, что брызги чернил летят во все стороны, оседая на пальцах. В голове немного проясняется, и Гермиона осознаёт, что сердце бешено колотится. Подмышки и шея вспотели. Рука дрожит.       — Всё это просто ужасно.       — Капулетти. Стоп. Успокойся. Ты не собака, не слуга, и ты это знаешь. Мы оба знаем, что если бы кто-то осмелился так к тебе относиться, его бы прокляли до потери сознания. А может, и в лицо бы заехали. Верно?       Ярость проходит так же быстро, как и появилась, и волна облегчения смывает все вопросы к странной оговорке о драке. Всё, что она ощущает Ромео абсолютно прав. Она бы действительно прокляла. И, может быть, врезала для верности.       На миг она позволяет себе смаковать эту мысль, вспоминая все эти жуткие, почти тёмные заклинания, которые знает, и сколько из них смогла бы произнести за несколько секунд. Вспоминает Марьетту Эджком с надписью на лбу, потом Риту Скитер в банке. Сейчас она знает гораздо больше, чем тогда. — О, им это точно бы не понравилось, — пишет она, с полудикой ухмылкой на лице. — Не понравилось бы и Помфри. И целителю из Святого Мунго, куда их в итоге бы отвезли. — … даже не буду это комментировать. Мерлин. (Очень хочется, но, пожалуй, когда ты не в режиме «всех порву» — договорились?) Главное — ты ведь знаешь, что ты не пешка. Знаешь совершенно точно. Вопрос в другом: что ты собираешься с этим делать? Малфой действительно стоит того, чтобы вновь проходить через всё это?       Ей хочется сказать «да, конечно, он того стоит». Да, конечно, этот блестящий, осторожный, с тонким чувством юмора человек, которого она узнаёт под привычной маской Малфоя, действительно стоит всех этих хлопот, даже если они до конца времён останутся просто знакомыми.       Но сказать это Ромео, особенно после того как она назвала Малфоя самым сексуальным парнем их года, особенно сейчас, когда он утешает её так, как будто по-настоящему о ней заботится, как-то неловко. Гермионе не хочется преувеличивать близость между ней и Малфоем, ведь это может задеть чувства Ромео.       — Это не о том, стоит ли он чего-то, — отвечает она наконец. — Он не должен страдать из-за чьей-то глупости. И точка.       Она замирает, перечитывая написанное. Внезапно ей становится неловко, и Гермиона добавляет:       — Не то чтобы он страдал бы от того, что мы... ну, я не хочу сказать, что он воспринял бы прекращение общения со мной как наказание. Ты понимаешь, о чём я. Просто это должно быть наше решение не говорить друг с другом, верно? Никого другого.       На этот раз Ромео отвечает не сразу. Проходит целая минута.       — Не нужно извинений. Я понимаю. И, рискуя показаться чересчур сентиментальным, скажу: потерять возможность говорить с тобой это было бы наказанием. Мне было бы тяжело, если бы кто-то разлучил меня с тобой, о Верона.       Позже она, вероятно, спишет это на сильные эмоции момента, но, прочтя эти слова — особенно зачёркнутое «меня», — у Гермионы сжалось сердце, а на глазах выступили слёзы.       На одно крошечное мгновение ей захотелось сказать ему, кто она на самом деле, только чтобы добавить: если кто-то осмелится встать между ними, она обрушит на него весь гнев Гермионы Грейнджер.       Это чувство быстро прошло, но смысл остался. Гермиона взялась за перо.       — Мне тоже было бы тяжело. Я не хочу тебя терять. Ни тебя, ни Верону. (И, правда, нам стоит придумать план на случай непредвиденных обстоятельств. А что если один из пергаментов испортится?)       Ждать ответа приходится долго. Настолько долго, что Гермиона подумывает стереть последние слова, чтобы больше не смотреть на своё уязвимое признание. Она верит, что Ромео не смеётся над ней, но он, возможно, колеблется. Возможно, он не хочет придумывать замену пергаменту. Возможно, ему нравится их дружба, но он считает её временной, и если пергамент исчезнет, всё просто закончится. Возможно, ему действительно было бы тяжело, если бы их разлучили, но это ещё не значит, что он хочет, чтобы Гермиона осталась. Она трёт ладонью ноющее сердце и вдруг осознаёт, что Ромео крепко поселился там, в его закоулках.       Наконец он отвечает:       — Во-первых, идея: если пропаду я, то просто сделаю себе новый пергамент. Если пропадёшь ты — в библиотеке есть сборник сочинений Шекспира. Оставь записку на форзаце тома с «Ромео и Джульеттой». Я наверняка замечу, если ты перестанешь отвечать, и проверю там. Подходит?       Грусть снимает как рукой, но на их место приходят слёзы.       Однако Ромео ещё не закончил.       — Во-вторых: если что-то случится с Вероной — не просто с пергаментом, а с самой договорённостью… осмелюсь сказать, её правила больше не будут иметь силы.       Смысл доходит не сразу, Гермиона ещё переваривает первую часть послания. Но потом… потом приходит осознание, и она замирает. И, глупо, даже по её собственным, сентиментальным меркам, плачет снова.       Он готов встретиться. Настоящий он с настоящей ей. Он готов снять маску. Она должна убедиться, что правильно его поняла. Ну не может же быть, но… она обязана удостовериться.       — Ты бы правда был не против нарушить наше правило анонимности? Серьёзно?       — Если что-то случится — да.       Это одновременно и тот ответ, который она просила, и тот, который на самом деле хотела получить: он не против, но пока не готов. Только если случится что-то особенное.       В сравнении с только что пережитым радость немного меркнет, но, подумав, она понимает: это, может быть, даже к лучшему. Из «ослепительно» в «просто ярко», из «слишком» во «всё ещё много». Ей действительно хочется с ним встретиться, в теории. Но теперь, когда она заглянула в мир, где это возможно, Гермиона осознаёт, насколько это страшно.       И она знает, что Ромео нравится Гермиона Грейнджер. Она только может представить, каково это, быть на его месте, не зная, какой будет реакция.       — Мне нравится эта идея. Я хочу, чтобы мы когда-нибудь встретились по-настоящему, но не сейчас. Только если будет веская причина. Верона для меня слишком важна, чтобы вот так просто её терять.       — Полностью согласен.       Глубоко вдохнув, она откладывает мысли о встрече в сторону и возвращает разговор на прежнее русло.       — Спасибо. Я не хочу, чтобы ты стал (ещё) более самодовольным, но… твоё сообщение сильно меня приободрило. Я больше не злюсь. — Как ты смеешь? Моё самодовольство — чудесно, смею даже сказать, идеально — соразмерно моему телу. Витрувианский человек да Винчи мечтал бы быть таким же прекрасным.       Гермиона откидывает голову назад и смеётся, вытирая последние слёзы с щёк.       — Ну, в таком случае я воздержусь от поглаживания твоего эго, чтобы сохранить пропорции в естественном состоянии. Мне бы не хотелось испортить совершенство.       — ...погоди, не спеши. Это я должен был сказать.       — Нет-нет, я подчиняюсь твоим требованиям.       — Так, Капулетти, стой. Ты не можешь просто взять и упомянуть поглаживание мужчины, будь то его самого или его эго и на закончить. Это совершенно непозволительно.       Может, всё дело было в только что пережитом эмоциональном всплеске или же в искренней благодарности за его компанию, но Гермиона не восприняла сообщение как шутку. Прочитав, у неё перехватило дыхание.       Не стоит.       Очень, очень плохая идея.       — И как тогда быть с поглаживанием?       Как только она ставит вопросительный знак, то тут же жалеет о написанном. Это совсем не откровенно Гермиона слишком застенчива для такого, даже несмотря на то, что она Гриффиндорка, но очевидно, что Ромео уловит намёк. До сих пор она всегда отшучивалась при флирте, и теперь даже едва заметное поползновение будет выделяться. Он поймёт.       А потому это плохая, плохая идея.       До сих пор она успешно удерживала физическое влечение к Малфою отдельно от своего платонического влечения к Ромео. У Малфоя потрясающая внешность и достаточно интересная натура, чтобы эта внешность бросалась в глаза. А у Ромео никакой внешности вообще, но он её абсолютно очаровал. Они занимали в её жизни разные ниши, две стороны одной и той же монетки влечения, так сказать.       Но с каждым днём грань между этими двумя мирами всё больше стиралась. Малфой больше не просто интриговал, ей действительно нравилось его общество, и чем больше она узнавала, тем больше хотелось нырнуть глубже. То же самое можно сбыло казать и о Ромео, только в ином смысле: он так нравился Гермионе, что она хотела знать всё, что не мог передать пергамент.       Они очень схожи, испытывают почти одинаковые эмоции и как будто влечение к одному должно было бы вытеснить другого. Но… этого не произошло. Гермионе хотелось большего и от Ромео, и от Малфоя.       Но она не может симпатизировать обоим. Это было нечестно по отношению ко всем, включая её саму.       Но что ей остаётся? Вечно застрять в этом лимбе, держать Ромео и Малфоя на расстоянии вытянутой руки, потому что не может определиться? Разве это не разновидность разбитого сердца?       На пергаменте проступает текст, вырывая её из раздумий.       — Это то, о чём я думаю?       Великолепный, чёрт побери, вопрос.       Гермиона прикусила губу, напряжённо размышляя.       Она могла бы целый день взвешивать все за и против в этой дилемме, и, зная себя, даже несколько дней. Каждое, последнее, проклятое условие в этой ситуации могло бы послужить стабилизирующим фактором.       За исключением, как она с виновато осознала, одного ключевого момента.       Как бы ей ни хотелось разразиться гневом на того идиота, который разболтал всё и запустил эту цепочку событий, в этом был смысл: Малфой — это Малфой. Бывший Пожиратель Смерти и её обидчик, и он до сих пор не попросил у неё прощения, и она его не дала. Эта преграда, по сравнению с анонимностью Ромео (возможно, временной), была куда серьёзнее.       Решающе серьёзнее. Если она и искала аргумент, который мог бы склонить чашу весов, то это такой. Каким бы несправедливым по отношению к Малфою он ни казался. Малфой, если смотреть на вещи реально, недоступен. Побеждает Ромео. А значит, больше не было нет причин не позволять ему исследовать эту территорию, если пожелает.       — Да, — решительно вывела на пергаменте Гермиона. — Это именно то, о чём ты подумал.       Конечно же, сразу после этого её накрывает новая волна сомнений: а что, если Ромео не видит в отношениях с Джульеттой романтического подтекста? Она-то знает, что и Джульетта, и секси-Грейнджер один человек, а Ромео — нет. Может, он просто флиртует ради забавы, но в остальном воспринимает как друга. Что если она только что всё испортила, основываясь на ложном предположении? К счастью, ответ приходит почти сразу.       — Твою мать, Капулетти. Ты издеваешься? Это шутка? Если да — скажи сейчас. Не давай мне ложной надежды, если это несерьёзно.       Она сглатывает пересохшим горлом и пишет одну из самых смелых фраз в своей жизни:       — Это не шутка. Что бы тебя удовлетворило?       Ромео немного медлит, но когда начинает писать, текст появляется быстро:       — Твой пот на моей коже, твои стоны у меня в ушах и твоя киска на моём члене. Вот что меня бы удовлетворило. Челюсть Гермионы отвисает, и всё тело заливает жар.       Она не уверена, чего именно ожидала, но уж точно не такого. Даже близко. Боже. Это... это...       Боже.       Появляется новая строчка:       — Твою мать. Прости. Перебор? Определённо перебор, я просто… увлёкся. Извини. Чёрт.       Ей нужно ответить. Она должна.       Но как, чёрт возьми, на это реагировать?       — Перебор, но… не отталкивает. Никто никогда, никогда не говорил... ничего такого мне. Или обо мне, вероятно. Ты хочешь... правда? Со мной?       — Ты сейчас шутишь, да? Конечно, Капулетти. Думаю, мы уже достаточно чётко это поняли.       Поняли? Она впервые об этом слышит. Хотя… она же провела подростковые годы, влюблённая в одного из лучших друзей, и только потом узнала, что он всё это время был влюблён в неё тоже. Может, она просто плохо разбирается в таких вещах.       Но... он же хочет секси-Грейнджер, верно? Как он может пялиться на неё на занятиях, как сам говорит, и при этом мечтать трахнуть свою анонимную собеседницу по пергаменту?       Гермиона берётся за перо, готовясь спросить, как вдруг приходит понимание иронии ситуации: секси-Грейнджер, как и Малфой, — это сложно, а Ромео и Джульетта — нет. Он следует той же логике, выбирая более безопасный путь. Ну конечно.       — Разве ты считаешь, что мы не договорились об этом? — пишет он, когда её молчание затягивается.       Гермионе нужно перестать всё переосмысливать. Ромео безопасен, потому что она ему доверяет, а значит, пора начать доверять ему по-настоящему.       — Может, мы и договорились, — признаёт она. — Думаю, я просто слепа к таким вещам. У меня не было подобного опыта.       Пауза.       — Капулетти, ты девственница?       Гермиона снова напоминает себе, что доверяет Ромео.       — Нет, — пишет она, преодолевая смущение, — но обстоятельства тогда были... совсем другими, и это был единственный раз. Так что технически девственности нет, но ни знаний, ни опыта у меня тоже нет. Это проблема?       Короткая пауза.       — Вовсе нет. Просто удивлён. И, прости, безумно любопытно, что ты имела в виду под никаких знаний. Ты хотя бы доводила себя до оргазма?       Теперь её лицо пылает.       — Нет, — отвечает она дрожащей рукой, бесконечно благодарная заклинанию каллиграфии, которое выравнивает её неровный почерк. — Думала об этом, конечно, но всё жду подходящего момента, а он не наступает.       — Ты сейчас в людном месте? Можешь уединиться?       — Я у себя в спальне. А что?       — Потому что вот он, твой подходящий момент. Я не могу с чистой совестью позволить своей Джульетте сидеть здесь и болтать со мной, не имея ни малейшего представления, каково это — испытать оргазм. Просто не могу. Так что не спорь.       — ... я пытаюсь не спорить, но что? Объясни.       — Мы собираемся довести тебя до оргазма, Капулетти. Ты одна? Кто-то ещё в спальне? Залезай в кровать, задерни шторы. Наложи заглушающее и защитное заклинания.       Несколько долгих секунд Гермиона тупо таращится на пергамент. Она может придумать дюжину причин поспорить с ним о том, что он командует ей.       Но потом взгляд зацепляется за строчку, где он назвал её своей Джульеттой. Не просто Джульеттой, а именно своей.       Решив поступить безрассудно, она выбрасывает все аргументы в окно и подчиняется. Каким бы странным вторжением в её личное пространство его предложение ни ощущалось, в этом не было опасности, и у неё был полный контроль над тем, делать это или нет. Он хочет подарить ей приятный опыт. Почему бы не принять правила игры и не посмотреть, что будет?       — Окей. Я одна, всё заглушено и защищено. Но всё ещё жду внятного объяснения. И… ты тоже один? Это касается только меня, или…?       — Ты правда это сделала? На полном серьёзе?       — Само собой. Ты попросил, а я тебе доверяю.       — Твою ж. Хорошо, теперь это не только про тебя, определённо. Я один, да. Тебе нормально, если мы оба… ну, участвуем?       Гермиона хмурится, игнорируя стук сердца и прилив адреналина.       — Это даже к лучшему. Верно? Насколько я понимаю, обычно это и происходит с обеих сторон.       — Рискуя переписать финал пьесы, Джульетта Капулетти, ты сейчас сводишь меня с ума. Можно я воспользуюсь Прытко Пишущим пером? У тебя есть такое?       Гермиона проводит долю секунды в замешательстве, прежде чем её разум рисует образ едко-зелёного пера. Он хочет воспользоваться Прытко Пишущим пером потому что его руки, по всей видимости, скоро будут заняты чем-то другим.       — Что я вообще делаю? — шепчет она вслух, прижимая тыльную сторону пальцев к пылающим щекам. Это безумие. Он буквально просит разрешения надиктовывать свои ответы, чтобы подрочить, и это… это же чистое безумие.       Но люди её возраста занимаются куда более откровенными вещами. Если она когда-либо надеется применить свои теоретические знания на практике, с ним или с кем-то другим, то ей придётся научиться справляться с неловкостью в сексуальных ситуациях. Последнее, чего ей хочется, это оказаться в постели с очередным парнем, слишком неопытной и зажатой, чтобы получить от происходящего удовольствие. По крайней мере, здесь всё сводится к чтению и письму, а это максимально безопасная среда.       Они даже не знают настоящих имён друг друга.       Набравшись решимости, Гермиона отвечает:       — Нет, у меня нет такого пера, но продолжай. Его ответ, когда он приходит, написан тем же аккуратным, слегка наклонным почерком, но слова появляются заметно быстрее обычного:       — Спасибо Мерлину, потому что я всё равно собирался это сделать. Итак, я ведь всё ещё должен тебе объяснение, так?       — Безусловно.       — О, только не начинай умничать — о, чёрт возьми, оно пишет всё, что я говорю. Нет, стой, не надо — Капулетти, у нас проблема. Оно записывает абсолютно всё.       Она сдерживает смех ровно на пять секунд, прежде чем тот вырывается наружу.       — Ну да, именно поэтому слово «Прытко» и есть в названии, Ромео.       — О, ты, зубрилка маленькая... Вашу мать. Оно снова за своё. Проклятье, теперь ты узнаешь все те вещи, которые я обычно не пишу.       — Ты всегда можешь… не использовать это перо. Просто идея.       — Могу, да. Или ты можешь перестать быть такой… нет, не скажу это, не напишу. Нет, Капулетти, на этом этапе я уже предан делу.       — Хорошо.       Ей действительно хотелось, чтобы он продолжал использовать его. В этом был определённый азарт, видеть Ромео без маски, особенно потому, что это позволило ей взглянуть за кулисы Вероны, и потому, что она сама перестала чувствовать себя идиоткой-новичком, пассивно ожидающей его простых инструкций. Теперь, когда в смущении оба, чаша весов выровнялась.       — Так вот, к объяснению: ты собираешься трогать себя (чёрт возьми, она же действительно это сделает) чёрт! Видимо, это перо записывает и мои мысли вслух. Ладно. Капулетти, ты займёшься этим со своей стороны, а я — со своей. — Мы не останавливаемся, пока ты не закончишь. Понятно?       Просто чтобы посмотреть на его реакцию, Гермиона притворяется:       — А как я пойму, что закончила?       — (Чёрт побери, она —) Да иди ты, проклятая штуковина. Просто поймёшь. Если не уверена, значит, ещё не закончила.       Она это уже знает, конечно. После опыта с Роном ей казалось, что секс просто лучше для мужчин, чем для женщин, в конце концов, они куда чаще его добиваются. Но её исследования доказали обратное. В финале должен быть выплеск, и каждая проверенная ею ссылка описывала его как очевидное, неоспоримое ощущение чистого удовольствия. Она определённо поймёт, если (и когда) достигнет этого момента, потому что попросту не знает, что такое «чистое удовольствие».       Проблема состояла только в том, чтобы добраться до этой точки. Сейчас она ощущала лишь неловкость и лёгкую испарину.       С потом она может справиться сразу. Скинув джемпер, ботинки и носки, Гермиона размышляла, стоит ли снимать остальное.       — Мне нужно раздеться? Если да, то насколько?       — Ох, ёпт, — прилетает его стремительный, предсказуемо вульгарный ответ. — Полностью. Я не хочу, чтобы на тебе осталась хоть ниточка. Разве что… ну, если тебе хочется… можешь остаться почти одетой, если тебе так комфортнее.       Часть её хочет оставить на себе как можно больше, и без того чувствуя себя слишком уязвимой, но Гермиона отговаривает себя. Взбудоражить Ромео и наблюдать за его реакцией в виде новых строк занятие куда более увлекательное, чем ей казалось. Плюс, в комнате она действительно одна; нагота на самом деле ничем не грозит. Не успев передумать, Гермиона скидывает оставшуюся одежду и складывает в изножье кровати.       — Ты много ругаешься, — пишет она. — Я и не знала.       — Ну, сейчас я в ситуации, располагающей к ругани, не так ли? — отвечает он тут же. — Тебя это смущает? И, важнее, ты точно голая?       — Не смущает, просто удивлена. И да, полностью. Ты тоже должен быть, если ещё не разделся.       — О, блядь, сра...— секунду.       Пауза.       — Окей. Теперь голый.       Он голый. Ромео, кто бы он ни был, где бы он ни находился — голый. Ради неё. В животе расцветает жар наконец-то приходит понимает, как у них может получиться довести друг друга до оргазма через пергамент. Заводить его не только весело, но и захватывающе. Она чувствует власть, теперь, когда знает, что он будет слушаться её команд так же, как она — его.       И у неё ведь есть команды, осознаёт она. Все её недавние исследования не прошли даром. Она знает массу подходящих слов и действий, которые стоит описывать. Если это всё меньше о его руководстве и больше о том, чтобы свести друг друга с ума от возбуждения то она (если уж шутить) на коне.       — Если бы я была с тобой рядом, — пишет Гермиона, усмехаясь, когда под её наполовину завершённой строкой тут же появляется слово блядь, — что бы ты сделал со мной? Первым делом, я имею в виду. Или я бы начала что-то делать с тобой?       За фразой следует длинная цепочка витьеватых ругательств.       — Я знал, что ты прикидываешься невинной специально, — звучит обвиняюще. — Обманщица.       — Я не лгала! Ты спросил, что я делала, а не что я знаю. Это, между прочим, две разные вещи.       Секс-трофей можно передать прямо сейчас, всем спасибо.       — Ну да. Я, блядь, знал, что ты... ладно, за это первым делом я бы поцеловал тебя. Сильно. Схватил бы за волосы и не дал бы увернуться, потому что ты постоянно такая дерзкая, ведьмочка. Выцеловал бы из тебя всю дерзость. А потом, когда ты уже станешь мягкой и жаждущей, я бы тебя раздел (как ты сейчас, чёрт побери), и выяснил бы, насколько ты мокрая.       Гермиона может это представить. Не совсем точно, без лица, чтобы ассоциировать с образом, но достаточно чтобы почувствовать тёплые губы поверх своих и прикосновения пальцев, скользящих по внутренней стороне бёдер.       — Ты себя трогаешь? — спрашивает Ромео. — Насколько ты мокрая? Расскажи.       Гермиона вдруг ощущает неловкость и подумывает соврать. Нет уж, правду он услышит точно не ту, какую хочет. Они ведь начали совсем недавно, да и вообще — она не уверена, бывала ли когда-либо по-настоящему мокрой.       Но если она начнёт лгать сейчас, кто знает, когда остановится. Верона существует, потому что в ней нет лжи. И, кроме того, она вовсе не обязана быть «соблазнительной», это он настаивает на том, чтобы довести её до оргазма, а не наоборот. Если она не заводится по щелчку пальцев, это только его проблема.       — Дай мне минутку. Нужно немного скорректировать обстановку.       После недолгих раздумий Гермиона решает, что лучше лечь. Она может подложить подушку сбоку, чтобы на ней лежала попка, и тогда сможет читать и писать одной рукой, а другой…       …она до сих пор не может поверить, что действительно собирается это сделать.       Убедившись, что всё удобно и она вполне может писать лёжа, Гермиона сгибает одну ногу в колене, ставит ступню на кровать и смотрит вниз, на треугольник волос между ног.       Ну, поехали.       Неуверенно положив свободную руку на внутреннюю сторону бедра, она медленно ведёт её вверх, пока не ощущает—       —о. Она… о.       — Я вернулась, — пишет она. — Привет. Это нормально.       — Нет, не нормально, идиотка. Ты… что ты чувствуешь?       — Скользко, — отвечает она, не зная, как ещё описать ощущение.       — О, чёрт возьми, ты влажная. Слава Мерлину — то есть, само собой. Очевидно. Я, кстати, ненавижу это перо. Ладно. Ты знаешь, что делать?       Она знает. Благодаря своим изысканиям, конечно. У неё почти нет практического опыта, но как только она начинает ощупывать себя, всё встаёт на места, части тела точно соответствуют схемам из книг.       Но, просто чтобы посмотреть на его реакцию, она делает вид, что ничего не понимает.       — Проведёшь пошаговый инструктаж?       — Ах ты ж маленькая проказница. Есть там… как бы… бугорок, ближе к… не к верху, а спереди? С твоей точки зрения? Да, ладно, спереди. Ты его чувствуешь?       О, ещё как. Стоило ей лишь слегка коснуться пальцем того, что она уже знает как клитор, как её тело буквально пронзило током от ощущений. Оно не было ни приятным, ни неприятным — просто оглушающим.       — Да. Очень чувствительно.       — Я буквально сижу на собственных руках, чтобы не начать трогать себя. Ты идеальна. Чёрт, ты просто идеальна. Ладно. Сначала это будет слишком, но если продолжишь тереть, станет хорошо. Поверь мне.       Гермионе хочется написать, что ощущение напоминает будильник, который орёт сигналом ощущений, но не делает этого. Он просил её довериться, и она согласилась.       Попробовав множество описанных в книгах техник клиторальной стимуляции, она перебирает варианты: вертикальные движения, горизонтальные, пощипывания, круги, прямые прикосновения (к «самому громкому месту») и косвенные (обходя его стороной). Оказывается, круги — её вариант. Такие движения особенно хороши, если иногда слегка касаться чувствительной точки. Почему именно они ощущаются лучше всего, она не знает, но чувствует — это оно.       Интересно.       Круги немного сбиваются, когда она пытается одновременно писать, но это ничего. Она всё ещё уверенно идёт к цели.       — Хорошо?       — ы сейчас… это делаешь?       — Да.       — Как ощущения?       Она продолжает круговые движения несколько секунд, пытаясь найти хоть какое-то сравнение.       — Неописуемо. Нет аналогий.       — Звучит вполне логично.       — А что насчёт…       Она замирает, обдумывая термин. Влагалище звучит слишком по-медицински и, честно говоря, немного отталкивающе. Все эти витиеватые эвфемизмы тоже не её стиль, особенно когда речь идёт о части тела, которая, судя по всему, предназначена для многого. А расплывчатые выражения вроде её вход, её место, её женственность — вызывают у только раздражение.       Не желая заставлять Ромео ждать, она пишет просто, грубо, но чётко, как и он.       — А что насчёт моей пизды? Ну, той самой пиздатой части?       — Ты такая, блядь, милая. Чёрт. Пока не трогай её. Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. А я должна чувствовать как-то по-другому?       — Продолжай. Напиши, когда будет лучше, чем нормально.       Она слушается, опуская руку с пером и продолжая водить пальцами. Без сообщений от Ромео её мысли начинают блуждать, она представляет, как Ромео мастурбирует где-то в замке одновременно с ней; слышит едва уловимые звуки, когда её пальцы скользят по влажной коже; размышляет, получится ли у неё дойти до оргазма; а потом — слышит в голове голос Малфоя, шепчущий ей продолжать.       Вспышка удовольствия зарождается в коже под пальцами, разливается по рукам, ногам, отзывается в пояснице.       Она громко ахает и замирает.       Что это было?       Она не должна думать о Малфое. Она точно не должна представлять его голос, произносящий слова Ромео. Это же измена, ну!       Но, чёрт возьми, как же это было приятно.       Ну, раз уж на то пошло, размышляет она, уставившись в балдахин своей кровати, у неё ведь нет другого голоса, который можно было бы приписать Ромео. У него нет черт, которые Гермиона могла бы вообразить. А если цель всего этого довести себя до оргазма, и фантазия о человеке, который ей уже нравится, помогает, почему бы и нет? Правда?       Отбросив зарождающееся чувство вины, она закрывает глаза и позволяет фантазии поглотить себя.       И вот он, Малфой, в образе Ромео, сидит на своей зелёной слизеринской постели и говорит её словами Ромео низким, плавным, чётким голосом с аристократическим акцентом.       — Вот так, — шепчет Малфой-Ромео у неё в голове. — Ты идеальна. Трогай себя вот так. Скажи мне, когда будет лучше, чем просто хорошо.       Её шея выгибается назад, голова утыкается в подушку. Сейчас уже лучше, чем хорошо. С конкретным образом в голове круги вокруг клитора становятся настолько приятными, что она не хочет останавливаться, чтобы написать об этом. И тут она осознаёт — ей и не нужно останавливаться. Она может одновременно писать и трогать себя. И она делает это одновременно.       — Это приятно, — пишет Гермиона, надеясь, что заклинание, скрывающее почерк, справится с дрожащими буквами. — Правда приятно. И ты тоже. Ощути.       Фраза вышло стилистически ужасной, но суть Гермиона передала. Ей стоит завести себе собственное Прытко Пишущее перо, если они собираются повторить это ещё раз. В животе у неё затрепетало, а приятное покалывание внизу живота усилилось: Они могут повторить это.       — Чёрт, да. Ты такая умница, что всё мне пишешь. Ты красивая, ты заставляешь меня хотеть… чёрт. Тебе стоит закрыть глаза, чтобы не видеть все эти — ах! — вещи, которые я говорю.       Она читает строки и слышит, как голос Малфоя нашёптывает их ей на ухо Ты такая умница, что всё мне пишешь. Ты красивая, Гермиона. Такая красивая — вот так.       Но он слишком собранный. Она представляет его таким, каким он бывает на их занятиях, а не таким, каким он был бы сейчас, если бы он действительно был Ромео. Если бы он был Ромео, он был бы сейчас голым. Голым, с бледной и гладкой кожей, и пользовался бы Прытко Пишущим пером, потому что его руки были бы заняты тем, что он трогает себя.       Он бы трогал себя из-за неё.       Не в силах сопротивляться желанию большего, Гермиона поспешно отвечает:       — Я хочу знать. Не скрывай слов. Скажи, чего ты хочешь. Блядь! Блядь. Я хочу… быть внутри тебя. Всё равно чем. Пальцами, ртом, членом. Просто хочу, грёбаный Мерлин, чувствовать тебя. Слышать твои стоны, видеть, как ты извиваешься, зарываться руками в твои нелепые волосы.       Малфой, обнажённый и всё сильнее теряющий контроль, шипит ей каждое слово. Это так хорошо, что она не замечает ничего, кроме того, как его слова заставляют заставляют её кровь закипать. Ромео продолжает, чернила ложатся на бумагу ровно, будто он просто бормочет всё подряд:       — Я хочу тебя поцеловать. Очень. Хочу целовать тебя, когда вхожу в тебя, и пить твои стоны, как огневиски. Хочу, чтобы ты изливала их на меня.       Просто читая его сообщение, Гермиона непроизвольно издаёт тихий звук. Но громкость вырывает её из мечтаний. Прозвучавший в полной тишине, он куда громче, чем призрачный голос Малфоя. Гермиона пытается быть тихой. Круговые движения пальцами становятся быстрее, а в ногах и позвоночнике появляется странное напряжение, мышцы натягиваются, как струны. — Лучше, — пишет Ромео, но Малфой в её воображении говорит: — Я хочу заставить тебя… прочитать вслух хоть что-нибудь — столько, сколько сможешь. Опиши рецепт зелья. Да хоть проклятого Шекспира. Просто хочу слышать, как ты стонешь подо мной в попытках это сделать.       И тогда, словно бы подобрав подходящее заклинание под нужное движение палочки, Гермиона представляет себе фантазию Ромео о Зельях, только теперь с телом Малфоя. В фантазии она поднимает руку, чтобы ответить на вопрос, и тут Малфой оказывается за её спиной, накрывает своим телом, прижимая к столу. Именно он задирает её юбку, сдвигает трусики, и это его рука чертит круги по её мокрой, отчаянно жаждущей коже. Он так хочет её, что теряет контроль, вколачивается в неё, потому что находит её невыносимо желанной.       Напряжение в теле доходит до предела, и Гермиона теряет контроль. Без веса, без опоры, её уносит сквозь пространство и время, без страха, заполняя тело восторгом, экстазом. Она свободна в самом первобытном смысле этого слова: вне мыслей, вне тела. Она везде и нигде, пуста и переполнена, разрывающаяся на частички и умиротворённая. Когда ощущение полёта проходит, Гермиона медленно открывает глаза и бездумно пялится в балдахин над кроватью с выражением абсолютного изумления.       — Теперь понятно, почему люди так помешаны на сексе, если он вот такой.       Она осторожно отдёргивает свою уставшую, промокшую руку, вздрагивая от чувствительности.       — Ого, пишет она, едва сумев удержать перо между онемевшими пальцами. — Ты был прав. Я попала точно в яблочко.       — О, святые угодники, ты правда… о, слава Мерлину, ты… ох! Я…       На этом сообщения заканчиваются. Она читает каждую букву. Каждую. Голосом Малфоя.       А потом накатывает сожаление.       С каждым бешено колотящимся ударом сердца вина проникает всё глубже в живот, даже когда Ромео стирает всё с бумаги. За это Гермиона ему благодарна, она больше не хочет видеть эти сообщения. Не после того, как поняла, что она читала их голосом Малфоя.       Возможно, она уже никогда не сможет воспринимать сообщения Ромео иначе.       Что же, всё.       Она вляпалась по полной.