Глава 6. Полезный «враг»

      Они получают «Превосходно» за проект. Профессор Джонс призналась, что не сумела обнаружить даже следов проклятия на шкатулке, что, по её словам, являлось «выдающимся достижением». Она предложила им обоим (хотя взгляд её то и дело возвращался к Гермионе), написать рекомендательные письма, на случай если кто-то из них решит заняться снятием проклятий после школы.       — Неплохо, — пробормотал Малфой, когда Джонс перешла к следующей группе.       — Неплохо, — тихо согласилась Гермиона, проводя пальцем по синему бархату внутри шкатулки. Завершение достойного задания всегда оставляло у неё чувство легкой горечи, как будто она подружилась с тем состоянием ума, в которое пришлось войти, чтобы заслужить «Превосходно», и теперь должна покинуть эту дружбу.       На этот раз она чувствовала, что теряет не только это состояние.       Она подумывает предложить Малфою вместе готовиться к другим предметам — к какому-нибудь из полудюжины, которые они изучали совместно. Но когда набралась смелости спросить, заметила, что он уже уткнулся носом в записи, как будто работал над чем-то новым и отбросил их успех как часть прошлого.       Слова застряли у неё в горле и умерли так и не родившись. Чтобы чем-то занять руки, Гермиона принялась собирать сумку.       Ведь то, что они хорошо сработались в одном-единственном групповом проекте вовсе не означало, что они стали настоящими друзьями. Они происходят из двух разных миров, и их совместное прошлое слишком запутанное и сложное, чтобы его можно было спасти.       Ей было это прекрасно известно. Так что не имеет значения, как сильно ему, похоже, нравилось её утонченное (а порой и совершенно нелепое) чувство юмора, или как она научилась различать, какие из его усмешек ей нравятся больше всего, или как захватывающе было обсуждать с ним тонкости арканной магической теории. Всё это могло сделать совместную работу приятной, но не означало, что за этим последует нечто большее.       Или... по крайней мере, именно такую лекцию она прочла себе, торопливо запихивая в сумку все свои записи и принадлежности.       — Мне пора, — закончив, говорит Гермиона. После получения оценки им разрешили покинуть класс, и ей совсем не хотелось задерживаться, создавая впечатление, будто она его ждёт. Особенно учитывая, что она и сама не знала, чего именно могла бы ждать. — Увидимся, Малфой.       Краем глаза Гермиона замечает, как резко он поднимает голову, пока она перекидывает ремень сумки через плечо. Смотреть на него прямо значило бы увидеть выражение его лица, это совершенно ни к чему.       — Конечно. Увидимся.       Обратный путь в Гриффиндорскую башню занимает у Гермионы одновременно и часы, и секунды. По пути она размышляет, стоило ли всё-таки предложить совместную учёбу, и где пролегает тонкая грань между благоразумием и трусостью.       Возможно, он бы согласился. Возможно, ему тоже понравилось их время вместе. Возможно, он тоже надеялся сохранить их хрупкое, замысловатое взаимопонимание. Такое ведь не исключено.       Пройдя через портрет она оказывается в сияющем красно-золотом пламени гриффиндорской гостиной, и все её сомнения исчезают. Гермиона права, между ними слишком много различий. Даже если он и был бы заинтересован, у их дружбы не было бы будущего. Не тогда, когда она принадлежит этому месту, а он — нет. Так ведь?       Поднявшись к себе в спальню, чтобы убрать книги по Защите, она вытаскивает пергамент и садится на кровать, вглядываясь в те несколько сообщений, которыми они с Ромео обменялись утром.       Это их «восстание», каким бы глупым оно ни казалось, работает только потому, что у него нет последствий. Их «Верона» это мир фантазии, где не нужно заботиться о том, кто где вырос или каким был его путь. Там может быть важно всё, потому что на самом деле ничто не имеет значения.       Как и общая почва с Малфоем — ничего из этого не по-настоящему. На мгновение ей хочется сжечь пергамент и назвать и Ромео, и Малфоя пустой тратой времени. Но спустя короткое время, пока она сидит на кровати и терзается сомнениями, появляется новая строка:       — Я на третьем дюйме из двадцати четырёх этого прекрасного реферата по Истории Магии и хочу выколоть себе глаза остатками скелета Биннса. Помоги отвлечься, а?       И в этот момент приходит понимание, что Гермиона ошибалась: в Вероне всё может иметь значение потому что всё и имеет значение. Они сами решают, какие стороны своей личности им стоит показывать, и эти детали, сколь бы незначительными они ни были, начинают сиять. Она может не знать, как выглядит Ромео или в каких условиях он живёт, но она знает, кем он хочет стать после окончания школы (международным послом Министерства), чего он боится больше всего (стать похожим на своего отца) и каким человеком стремится быть (честным, справедливым и серьёзным, но не мрачным). И множество всяких других мелочей.       Почему это не должно иметь значения? Почему человека должно определять то, что он не в силах контролировать, имя, происхождение, а не то, что он выбирает сам? Разве она сама не отстаивала идеи меритократии и личной свободы? Какие качества действительно не значат ничего?       Ей стоило пригласить Малфоя учиться вместе. Если бы он отказал, что ж, ладно. Если бы в конце концов они перестали ладить тоже ничего страшного не случилось бы. Но она должна была хотя бы дать ему шанс.       Она откладывает пергамент к столу, достаёт новый (жалкий, цвета... мочи) лист собственного пергамента и макает перо в чернила.       На пергаменте цвета слоновой кости выводит:       — Этот реферат и правда убивает. Любимые и самые нелюбимые сладости из Зонко и почему? В ожидании ответа, пишет на другом листе:       Надёжный источник сообщил мне, что на следующей неделе у нас будут парные проекты на двоих по нумерологии. Что скажешь? Честно предупреждаю: я за расчётами частенько забываю поесть. Закуски могут быть просто жизненно необходимы.       Она собиралась подписаться, но потом передумала. Оставить письмо без подписи означало создать намёк на что-то неопределимо личное, и это показалось правильным решением. К тому же если нужен рациональный довод возможно, разумнее и правда не писать имён, вдруг кто-то заглянет Малфою через плечо.       Она свернула письмо и положила его в своё новое портфолио из сапфирово-синей кожи. У него есть петелька для пера и приплюснутая прямоугольная чернильница из стекла с маленькой крышечкой внизу, которую, если снять, магия расширяет воронку до косого среза: идеально, чтобы омакивать перо. Оба отсека уже заняты: там её любимые чёрные чернила и свежеотточенное перо.       Вооружившись всем, что нужно для переписки с Ромео, она накидывает поверх формы маггловскую куртку и отправляется к совам.       (Любимые сладости Ромео — Имбирные Искры, хотя, по его словам, дышать огнём во время обычной трапезы не особенно удобно, поэтому чаще он выбирает Шипучие Шмельцы. Нелюбимые — Кровавые Леденцы, которые он однажды попробовал на спор и нашёл отвратительными. Она отвечает, что ей нравятся Сахарные Пёрышки, а вот Жабьи Шоколадки она на дух не выносит, потому что не может убить лягушку ради шоколада, даже понимая, что это просто заклинание. В ответ он пишет, что сейчас так расхохотался, что у него свело живот.)       На следующее утро она сидит напротив стола слизеринцев, жуя круассан, ожидая совиную почту. Чтобы отвлечься, Гермиона собирается заговорить с Парвати, но вместо этого напротив плюхается Джинни, и начинается их обычная болтовня. Это такая же хорошая маскировка, как и разговор с Парвати, так что она погружается в рутину получения новостей из семьи Уизли. У Флёр беременность протекает с небольшими, но неприятными осложнениями; Тедди приезжал в Нору и, похоже, с тех пор отказывается менять цвет волос на какой-то кроме рыжего; мистер и миссис Уизли принимают столько туристов, что решили сделать дом невидимым.       И прилетает почта.       Через плечо Джинни Гермионе открывается отличный обзор, поэтому она кивает и мычит в такт её словам, одновременно наблюдая, как сыч пикирует над головой Малфоя, роняя свиток прямо на колени. Он отрывается от разговора с Забини и открывает письмо с непроницаемым выражением лица.       Малфой ухмыляется и что-то говорит Забини, затем вытаскивает своё портфолио и хранящееся внутри перо. Острие пера покачивается над краем папки. Он достаёт свою палочку.       — Миона?       — Мм? — Гермиона вновь концентрируется на разговоре за столом Гриффиндора и обнаруживает, что и Парвати, и Джинни смотрят на неё с обеспокоенными лицами. Она придумывает самую правдоподобную ложь, какая только приходит в голову:       — О! Прости. Я, ммм, просто задумалась о том, как у Рона дела. Ну… сама понимаешь.       — Ага, — говорит Джинни, поморщившись. — Мы толком и не обсуждали это, да?       И правда не обсуждали, потому что Гермиона была слишком занята тем, чтобы прятаться в книгах, а Джинни — в бутылках.       — Всё в порядке, — успокаивает она Джинни, легко входя в роль. — И у нас с Роном тоже всё в порядке. Никаких обид. Просто я не уверена, как объяснить: «Мы всё ещё дорогие друзья, которые любят друг друга, но не так как было раньше, так что, пожалуйста, Ханна, не ревнуй».       Парвати фыркает и делая глоток чая, а Джинни звонко смеётся.       — Да, — соглашается она, сочувственно скривившись. — Это непросто. Может, стоит начать обдумывать, как ему это сказать? Например, через рождественский подарок. Мы могли бы сходить в Косой переулок на каникулах, посмотреть, не найдётся ли что-нибудь подходящее.       Гермиона уже собирается вежливо отказаться: она привыкла отвергать приглашения Джинни присоединиться к их шумной компании, но тут осознаёт: в этом приглашении речь идёт только о них двоих. Никакого алкоголя, никакого веселья в стиле «всё вверх дном». Просто Джинни, одна из её самых старых и близких подруг, просит провести время вместе.       Впервые с начала семестра их дружба ощущается настоящей. Не то чтобы Гермиона злилась, наоборот, с учётом её переписки с Ромео и весьма неоднозначных отношений с Малфоем, она даже благодарна создавшейся дистанции, но приглашение всё равно радует.       — Было бы чудесно, — отвечает с улыбкой. — Спасибо, Джин.       Парвати говорит что-то о подарках с символикой по Квиддичу, на что Джинни сразу оживляется, и вскоре они увлечённо обсуждают идеи. В этот момент что-то касается щиколотки Гермионы, и она вздрагивает, а затем заглядывает под стол.       На её ботинке свернулась бумажная змея. Убедившись, что Джинни и Парвати достаточно отвлечены, Гермиона протягивает руку вниз, и змея, скользнув, переползает на ладонь, затем снова расправляется в лист пергамента, который она послала Малфою.       Впервые Гермиона замечает, что его почерк — сплошное помпезное великолепие и аристократическая утончённость. У любого другого подобное смотрелось бы глупо, но у Драко Малфоя это почти кричит о наследственном благородстве. Гермиона моргает, глядя на это, и осознаёт, как по сравнению с ним её аккуратный, но простой почерк выглядит... неотёсанным.       Ей чуть не становится смешно; неудивительно, что Ромео использует магию сокрытия: судя по всему, исходя из почерка можно узнать о человеке гораздо больше, чем кажется.       Идеи? Мои мысли: эта школа слишком уж любит парные задания, чисто с педагогической точки зрения. А ещё мне любопытен твой надёжный источник, полагаю, имя рифмуется с профессор Вектор…? Напомни, что ты говорила о нечестных преимуществах?       И да, перекус обязателен. Не потерплю, чтобы мой мятежный желудок всё снова испортил.       Гермиона едва сдержалась, чтобы не прижать лист к груди и не завизжать от восторга.       — Что это? — спрашивает Парвати, склоняясь к плечу. — Тебе письмо пришло? Я не видела сову.       Гермиона поспешно скручивает пергамент и делает вид, что ничего особенного не произошло. Прежде всего ей нужно избавиться от дурацкой широкой улыбки на лице.       — Ничего интересного. Просто записка по учёбе от моего напарника по нумерологии.       — Фу, нумерология, — морщится Джинни. — Не понимаю, зачем ты пошла на экзамен по этому предмету. Терпеть её не могу.       — Я тоже, — вторит ей Парвати, кивая с видом глубокой скорби.       Обе оборачиваются к Гермионе с одинаковыми, поддразнивающими ухмылками. Она фыркает и просит их продолжать разговор, в это время крепко сжимая записку под столом и стремясь унять бешено бьющееся сердце.       Гермиона не могла бы и представить себе лучшего ответа от Малфоя, сколько бы ни пыталась. Когда ей кажется, что за ней никто не наблюдает, она снова отвлекается от разговора и украдкой смотрит через зал на Малфоя. Вокруг него сидит обычная группа изгнанных слизеринцев, хотя они уже не так изолированы, как в начале семестра. Теперь рядом с ними устраиваются ученики шестого и седьмого курсов (или, по крайней мере, те, кто выглядит этот возраст), и ведут вполне непринуждённые разговоры. Сам же Малфой говорит только со своими друзьями, да и то короткими, отрывистыми фразами, с редкими холодными усмешками.       Он совсем не похож на того, кто неловко обсуждал учебный план Слизнорта в библиотеке. Или на того, кто признался, что всё это время завидовал ей. Тот мог развалиться в кресле, искренне улыбнуться, а этот сидит будто с палочкой за спиной и под прицелом тысячи осуждающих глаз.       Но стоит признать, что в своей скованности он дьявольски красив. Серьёзность заостряет его черты, подчёркивая каждую грань, каждую линию. Он словно высечен из мрамора, если бы не цвет его глаз, губ и бровей. Стоит только представить, что у него под свитером…       …не её это дело. Совсем не то, о чём стоит думать, учитывая, что они собираются провести вместе много часов почти наедине. Он это просто лицо, характер и прошлое. И точка.       Словно чувствуя, Малфой поднимает взгляд и едва заметно вздрагивает, осознав, что она смотрит на него. Чувствуя, что заливается краской, Гермиона тут же опускает глаза куда-то в район шеи Джинни. Он опять поймал её.       Это уже третий раз. И теперь они даже разговаривают. Когда-то, будучи врагами, это было бы не так уж плохо, но теперь… теперь они всё ближе к настоящей дружбе. И если он снова заметил, что она на него пялится…       Гермиона снова украдкой смотрит на него, хоть и знает, что не стоит. Ей нужно понять, смеётся ли он над ней. Взгляд находит его: он склоняется над коленями, лицо скрыто, но на щеках видны ямочки — намёк на улыбку… и ярко-розовые уши. Оставшуюся часть завтрака Гермиона проводит, размышляя о его ушах и что это может значить.       Сегодня первым в расписании стоит Зельеварение. Несмотря на повторяющиеся занятия Слизнорта, этот предмет стал для Гермионы настоящим испытанием с тех пор, как Ромео признался, что в рамках урока её привлекательность для него удваивается. Это значит, что пока она сидит за своей партой, раскладывая конспекты к занятию, какой-то парень в классе наблюдает за ней и думает о самых неприличных вещах. Тех самых, о которых он рассказал Гермионе… не зная, что рассказывал это именно ей.       К тому же, в этом классе учится и сам Ромео. Обычно они избегают упоминаний о том, на какие занятия ходят, ведь по ним легко вычислить личность, но этот случай исключение. Она знает, что он здесь. Это он на неё смотрит. Его мысли те самые, вгоняющие в краску.       Но она не собирается меняться. Во-первых, потому что её рука обычно взмывает вверх сама по себе и ответы льются из неё бесконтрольным потоком. Чтобы остановить это, ей пришлось бы сознательно подавить свою тягу к книгам, а поступать так не хочется. А во-вторых, она никогда не позволяла чужому мнению управлять собой и не собирается начинать только потому что эти мнения стали… скажем так, лестными. Если кто-то считает её сексуально привлекательной, это его проблема. Каждый имеет право на влюблённость.       И хотя неловкость охватывает даже от одной мысли об этом, Гермиону… не особенно расстраивает мысль, что он находит её сексуально привлекательной. Это приятно, и, что ещё важнее, это же Ромео, человек, который стремительно становится одним из её самых близких друзей. Если Ромео — один из самых остроумных и обаятельных людей, с кем ей доводилось общаться, считает её желанной… ну, она совсем не против этого, правда?       Даже наоборот.       На самом деле, она возобновила свою игру «А если бы он был…», чтобы, возможно, отплатить ему тем же. Физическое влечение это не то, что она замечает сразу; как показывает пример с Малфоем, ей нужно позволить себе увидеть, и даже потом красота остаётся просто красотой, пока к ней не добавляются какие-то положительные чувства, делающие красоту значимой.       Поэтому она рассмотрела все возможные варианты, теперь уже ограниченные мужской частью их класса по зельям, чтобы понять, стала бы она встречаться с Ромео, окажись он тем или иным человеком.       Например, если бы он оказался Эрни Макмилланом, Гермиона, возможно, согласилась бы попробовать, но у неё были бы сомнения из-за высокомерия, с которыми им пришлось бы справиться. Если бы он был Блейзом Забини, она бы немного удивилась отсутствию предвзятости, а затем согласилась бы встречаться с ним, надеясь найти под всей этой напускной харизмой настоящего Ромео.       Игра «А если бы он был…» была рискованной затея, и Гермиона это понимала. У неё были интуитивные реакции на каждый возможный вариант: Эрни, например, известен своей любовью к мятным лягушкам, а не к перечным конфетам или шипучим жевательным мармеладкам и это сужает круг подозреваемых. Но она старалась не скатываться в дедукцию, сколь бы ни было заманчиво. Ромео может быть кем угодно. Он словно кот Шрёдингера: одновременно все и никто.       Могло бы показаться, что это бессовестно, но в итоге она пришла к выводу, что никто из возможных Ромео не делает его неприемлемым для отношений. Она попробовала бы встречаться с каждым. Даже — что было серьёзным признанием с её стороны — с Дином Томасом, несмотря на сложности, которые такая связь принесла бы.       (Гермиона очень надеялась, что это не Дин. Он замечательный, но… встречаться с бывшим парнем Джинни было бы крайне неловко.)       Единственным, кого она не рассматривала был Малфой. Думать о нём и о Ромео в одном флаконе было всё равно что смотреть прямо на солнце: неразумно, бесполезно и вредно, если делать это слишком долго. Если она позволит себе поверить, что тёплая, весёлая личность Ромео скрыта где-то в прекрасном теле Драко Малфоя, её надежда прицепится, как репейник в волосы, от которого уже не избавиться.       И, как она неоднократно повторяла себе (гораздо чаще, чем хотелось бы), шансы на то, что Малфой вообще знает, кто такой Шекспир, не говоря уже о том чтобы цитировать произведения, стремились к нулю. Поэтому связать их означало бы принизить настоящего Ромео, кем бы он ни был. Она не позволит себе разочароваться в его личности, если и когда узнает её. Ни за что.       Но это всё лирика.       Прийдя к выводу, что никто из возможных Ромео не делает его «неприемлемым», Гермиона не перестала тянуть руку, и не старалась предотвратить завивание своих волос от пара. Наоборот, она даже чуть выпрямлялась, наклоняясь над котлом, и, нарезая ингредиенты, держала осанку ровно.       Не то чтобы она собиралась соблазнять Ромео, подыгрывая его странной фантазии, но… приятно ведь. Ему нравилось то, что она невольно демонстрировала. Так что она могла бы сделать на этом акцент.       Обычно Гермиона не доставала пергамент на зельеварении, ведь в классе мало учеников, так что Ромео мог её заметить вне зависимости от того, где бы он сел. Но теперь у неё было портфолио, Гермиона могла прикрепить заметки к одному уголку, а пергамент к другому. Идеальное прикрытие. Особенно если держать его у груди, как это часто делает Малфой.       Сегодня они продолжали варить Оборотное зелье. Само собой, Гермиона могла бы справиться с заданием с закрытыми глазами. Так что, пока остальные внимательно записывали слова Слизнорта, она лишь делала пометки к уже существующим записям, а в остальное время писала Ромео сообщения на пергаменте.       — Это зелье пахнет отвратительно. Пусть бы он уже закончил лекцию, чтобы мы добавили узловатую траву и разошлись.       К её удивлению и радости, Ромео ответил мгновенно:       — Тебе не нравится запах промокших носков недельной давности? Странно.       — Назовём это вопросом вкуса. Игра: если бы ты мог принять облик любого человека, кто бы это был?       — О, хороший вопрос. Нужно подумать.       — Ты не скажешь просто секси-Грейнджер?       — Капулетти. Умоляю.       — Я не остановлюсь. Ты не заставишь меня.       — Истинная правда, не заставлю. Ладно, не стал бы. Это неуважительно. Хотя ты только что подарила мне новую фантазию на ночь, и за это спасибо. Весьма признателен.       — Фу, Ромео. Без обид, но… фу.       — Сама ты фу. Мои вечерние ритуалы священны.       — Ты всё ещё не сказал, кем бы стал.       — Я же сказал, мне надо подумать! А ты в кого бы превратилась?       Содрогнувшись, Гермиона вспомнила, как однажды увидела своё отражение с меховой кошачьей мордочкой и ушами, как она летела по небу рядом с Кингсли, отмахиваясь от чёлки Гарри и уворачиваясь от атак Пожирателей Смерти, и как лицо Беллатрисы приняло её выражение.       — Я бы не стала.       — Так не интересно. Играй по правилам, Капулетти.       Выдохнув, Гермиона осмотрелась в поисках вдохновения. Она не ожидала, что её игра обернётся против, хотя их игры всегда работают в обе стороны.       Ромео прав, это сложный вопрос. Выбор здесь не о форме, а о цели. Если бы она могла стать кем-то на несколько часов, кто бы это был?       — Магглом, — пишет через несколько минут. — Просто… обычным человеком. Незаметным, никому не знакомым.       Спустя мгновение Гермиона осознала ошибку: она как бы намекнула, что её лицо узнаваемо. Конечно, Ромео может подумать, что она говорит о Хогвартсе, где все семикурсники известны как участники Войны, но всё равно это опасный намёк.       К счастью, Ромео воспринял это спокойно.       — Умно. Прокачка навыков по сравнению с неизвестными пергаментами, да?       Гермиона с облегчением пишет:       — Именно. Такая же анонимность, только повсеместная. Я, знаешь ли, уже прикипела к твоему маленькому эксперименту.       — Ох, ты согрела мрачные глубины моего холодного, мёртвого сердца.       — Холодное, мёртвое сердечко в восемнадцать-девятнадцать лет? Рановато. Обратись к целителю может поможет.       — Давай так: ты не думаешь о состоянии моего сердечка, а я о том, зачем тебе чувствовать себя нормальной и незаметной.       Гермиона мгновенно покраснела и с преувеличенной серьёзностью сделала вид, что целиком поглощена лекцией Слизнорта. Она подошла к грани слишком близко. Через несколько секунд, убедившись, что никто на неё не смотрит, пишет:       — По рукам.

***

      Как Гермиона и предсказывала, профессор Вектор, которая, как и говорил Малфой, действительно была склонна немного перебарщивать с откровенностью со своими любимыми учениками во время приёмных часов, объявила о парной работе по нумерологии на следующей неделе. Зная, что она нарасхват на этом предмете благодаря тому, что значительно опережает большинство других учеников, как только им велели выбрать партнёров, Гермиона без колебаний пошла и стала рядом с Малфоем.       В классе наступила тишина. Дюжина глаз устремились к ним: Гермиона-Героиня и Малфой-Злодей, стоящие рядом.       Она подняла взгляд на него, делая вид, что публика их не волнует.       — Партнёр?       Выражение лица Малфоя осталось невозмутимым, хотя о самые кончики его ушей порозовели.       — Партнёр.       По классу пробегает шёпот.       Гермиона их игнорирует, как и всё остальное, пока вокруг все шумно подбирают себе пару. Она просто раскладывает свои принадлежности на столе рядом с Малфоем и разворачивает пергамент с заданием.       Вы — аврор, работающий в отделе иностранных магов в Министерстве. Вам досталось дело погибшего торговца из Саудовской Аравии, и следователи полагают, что его убили с применением магии арабского происхождения. Вы должны определить…       — Это было очень по-гриффиндорски, — говорит Малфой.       Гермиона оторвала взгляд от задания. Драко смотрел на стол, но когда молчание затягивается, поднимает на неё глаза.       — Я думала, мы уже договорились работать вместе, — тихо отвечает, стараясь звучать деловито, а не так, будто он только что выбил у неё почву из-под ног. — Я неправильно поняла?       Он выдохнул. — Ты устроила сцену.       Сказано было так, будто она кинулась к нему через весь класс и упала в объятия, ну, или сделала что-то не менее нелепое.       Гермиона раздражённо прикусывает внутреннюю сторону нижней губы и возвращается к заданию.       — Я всего лишь подошла. Если бы любой другой ученик…       — Но мы не «любой другие ученики», правда ведь? — перебил он, делая пометку на своём экземпляре задания, словно разговор его совсем не интересует. — Мы очень заметны.       Её броня дала сбой, и сквозь раздражение пробивается смущение. Она моргнула, глядя в стол в попытке понять, чем именно она его расстроила, просто следуя их плану. Они действительно заметны… но какое это имеет значение, если только… Если только он готов быть её другом, или кем бы они ни были, только наедине. Если он стыдится того, что его видят с ней.       Проще говоря: грязнокровка остаётся грязнокровкой.       Она тщательно подбирает тон, превращая ярость в ледяную холодность:       — Я не знала, что для тебя важна видимость. Я желанный партнёр по нумерологии, и не хотела потом отклонять другие предложения. Если твоя репутация…       — Грейнджер, — перебивает он с явным раздражением. Он снова выдыхает, на этот раз громко. — Меня беспокоит не моя репутация.       Её? Почему… о.       Дело не в происхождении крови, а в социальном положении; он считает, что она себе вредит, открыто проявляя желание работать с ним.       Что ж, это полнейший вздор.       На лице Гермионы появляется выражение отвращения, несмотря на то что внутри расцветает волна облегчения.       — Пусть говорят. Если кто-то считает, что я ставлю внешность выше способностей, они ошибаются и их нужно переубедить. Я гораздо с большей радостью поработаю с компетентным врагом и можешь поставить это слово в столько кавычек, сколько пожелаешь чем с бездарным подхалимом. Вот такую репутацию я хочу.       Малфой провёл рукой по губам, весело прищурившись. Стоит ему убрать руку и выражение лица уже нейтральное.       — Как я и сказал: очень по-гриффиндорски.       Наконец, между ними спадает напряжение, по крайней мере, его часть, хотя привычная неловкость остаётся. Гермионе не сложно работать с ней, и её не волнует, что подумают другие о нём. Всё в порядке.       — Ну, если грива льва сидит как влитая… — легко замечает она, закручивая пальцем один из локонов так, чтобы со стороны это выглядело непринуждённо. Ей приходится прикусить губу от удовольствия, когда он кашляет, скрывая смешок.       Хотя всё это кажется эмоциональными американскими горками, на деле прошло всего несколько минут, и к тому времени, как Вектор возобновляет лекцию, они уже делают пометки на своих свитках. Гермиона участвует, как всегда, поднимает руку, когда хочет что-то сказать, и вписывает дополнения к своим заметкам из учебника.       Она постоянно ожидает, что Малфой вздохнёт или фыркнет, как раньше, он ведь столько лет издевался над ней. Возможно, он больше и не издевается, но это не значит, что он перестал считать её занудой.       Но Малфой не вздыхает. Не фыркает. Не бормочет себе под нос, как делали Гарри с Роном. Однако в тишине между одной из её особо умных реплик и ответом Вектор он заметно сглатывает.       Если бы Гермиона не знала его немного лучше, она бы назвала это… глотком.       Хотя, конечно, она знает лучше. По всем объективным признакам, отношение Малфоя к ней сейчас вежливое и учтивое, то, которое она считает минимально допустимым уровнем взаимодействия с любым учеником не из Слизерина. Но в его случае планка вообще валяется где-то на полу, как сбитое метлой полено. Не стоит поддаваться фантазиям, не стоит воспринимать нейтральность за симпатию только потому, что ей теперь нравится его лицо.       Это был просто обычный глоток. Совпадение по времени, не более. Всё остальное — её собственные мечты, подпитанные вниманием Ромео.       …И всё же она думает об этом до конца лекции.       После окончания занятия они с Малфоем молча собирают сумки. Не болтают, не переглядываются и не ведут себя как друзья. Потому что они не друзья. Просто одноклассники, которым удобно работать вместе над проектами.       Но потом, прямо на выходе из класса нумерологии, он незаметно передаёт ей сложенный лист бумаги и уходит. Гермиона дожидается, пока не окажется на полпути до Гриффиндорской башни, прежде чем его открыть.       «««««««««««««««враг»»»»»»»»»»»»»»»       «Поставь это слово в столько кавычек, сколько пожелаешь», — сказала она ему. И он послушался.       Улыбка до ушей не сходит с лица всю дорогу до башни. От автора: Послушайте, я люблю серую мораль, жесткого Драко Малфоя, как и любого другого человека, но... боже мой, утонченно-нелепый Драко завладел моим сердцем. Он просто завоевал его.