Восстание

      Нам нужно было оружие — и вскоре оно у нас появилось. День выдался серым и душным, будто сама Пустошь затаила дыхание перед кровопролитием. Мы залегли среди обломков старой эстакады, вглядываясь в пыльную даль. Внизу, по извилистой тропе, медленно двигался караван — два грузовика с брезентовыми тентами и телега на хрупких колёсах, окружённые десятком охранников в кожаных доспехах с нашивками «ОС». Оружие Содружества.              — Ждём, — прошипел Портер, прижимаясь к ржавой балке, — пусть войдут в ущелье. Там их давим.              Но Джек уже не выдержал.              — Нахер ждать! — он вскочил во весь рост, взводя затвор своего дробовика, — бей их всех, падаль!              И всё пошло наперекосяк. Охранники не растерялись. Пока мы бежали вниз по склону, поднимая тучи пыли, они уже заняли позиции. Первая очередь из крупнокалиберного пулемёта на крыше грузовика скосила троих наших рейдеров, превратив их в кровавое месиво.              — В укрытие, блядь! — орал Портер, но его голос потонул в грохоте выстрелов.              Джек, не обращая внимания, нёсся вперёд, стреляя на ходу. Его любимый дробовик грохнул — и один из охранников рухнул, лишившись лица.              — Видали, ублюдки?! — завопил он, но в этот момент вторая очередь прошила землю у его ног.              Он отпрыгнул, наконец-то поняв, что атака проваливается. Портер и я попытались спасти ситуацию.              — Марвин, прикрой! — я махнул рукой в сторону скал, где «Тихий» уже прицелился.              Его выстрел разнёс голову пулемётчику.              — Шёпот, веди группу в обход! — Портер толкнул девчонку к узкому проходу между камнями.              Она кивнула и исчезла, как тень. Через минуту раздались крики — она привела трёх рейдеров в тыл охранникам. Грызло ревел, сражаясь сразу с двумя. Но Джек уже ввязался в ближний бой. Он схватился с огромным охранником в стальной кирасе — тот бил кулаками, словно молотами. Джек орал, размахивая ножом, но его удары скользили по броне.              — Сука! — он плюнул кровью, когда охранник сломал ему нос.              Портер вздохнул и выстрелил охраннику в спину. Тот рухнул, но уже было поздно — пока Джек глушил свою ярость, остальные охранники перегруппировались. Битва длилась долгих двадцать минут. Мы потеряли шестерых. Ещё трое были ранены — один с пробитым лёгким хрипел, уткнувшись лицом в грязь. Но караван был наш. Охранники полегли все до одного. Их кровь смешалась с пылью, превратив землю в липкую чёрную жижу.              — Искали вот это? — Портер пнул опрокинутый ящик.              Внутри лежали рваные бронежилеты и три коробки патронов. Джек, вытирая окровавленный подбородок, фыркнул:              — Говнище.              Но тут Шёпот тронула меня за рукав и указала на разбитый грузовик. Из-под брезента доносилось рычание.              — Проверь, — тут же приказал мне Джек и запрокинул голову, хрюкая кровью из разбитого носа.              Осторожно, с винтовкой наготове, я раздвинул тент. Там, среди трупов охранников, сидела она. Маленькая, худая и грязная девочка-подросток непонятного возраста и происхождения. Едва ли старше меня, когда я впервые… С выжженными кислотой волосами и огромными голубыми глазами, полными горя, безумия и ярости. В руках она сжимала полуразобранную гранату.              — Чё за мразь? — подошедший за моей спиной Грязный Хак пнул её сапогом.              Девочка впилась ему в ногу зубами. Хак взвыл, а я с трудом заставил себя не засмеяться. Она зарычала, как раненый барсучонок, и посмотрела прямо мне в глаза. Он взвыл и занёс кулак, но я поймал его запястье.              — Босс прикажет — убьём. Пока — тащим в лагерь. Может, продадим работоргам.              Хак плюнул, но отступил. Пыль затянула небо рыжей пеленой, когда мы втащили Паудер в Рейдертаун. Она вырывалась, как дикий зверь, царапая когтями и кусая воздух, пока Грязный Хак не швырнул её на землю у ног Джека.              — Вот твоя новая игрушка, босс.              Клыкастый Джек оскалил жёлтые клыки, разглядывая добычу. Паудер была маленькой, тощей, словно её годами не кормили. Её волосы — выжженные кислотой до неравномерных голубых и зелёных прядок — торчали во все стороны, как взрывная волна. Глаза, ярко-голубые, сверкали безумием, На руках — следы ожогов и грубые татуировки, нацарапанные гвоздём: «Boom», «Fire», «POW!»              — На цепь.              

***

             Её приковали к ржавой трубе возле кучи металлолома. Как собаку. Лагерь затих. Джек и его шестёрки завалились спать, оставив Паудер, как я её назвал, дрожать на холодной земле. Но мы не спали. Портер, Ржавый и я прокрались к ней под покровом темноты. Я подошёл к ней с миской похлёбки (той самой, что Джек назвал «говном» и швырнул мне в лицо).              — На.              Она не взяла. Только укусила меня за руку до крови, но я не отдернул руку.              — Укуси ещё раз — оставлю тебя голодной.              Она сжала зубы… но потом разжала. Взяла миску.              — Ты умеешь говорить? — прошептал я.              Она ответила плевком в лицо. Ржавый фыркнул, доставая из мешка сломанный пистолет.              — А это починишь?              Её глаза вспыхнули, а губы растянулись в широкой улыбке. Паудер ожила. Её пальцы, грязные и в шрамах, двигались с пугающей точностью. За десять минут она разобрала пистолет, исправила перекошенный затвор, подточила ударник обломком кирпича и собрала обратно. Ржавый осторожно взял оружие, проверил — затвор ходил, как новый.              — Чёрт…              Портер молча протянул ей кучу электронного хлама, собранного с каравана — сломанные транзисторы, провода, кусок аккумулятора.              — Сможешь сделать из этого что-то полезное?              Паудер ухмыльнулась и всё её миниатюрное, хрупкое тело содрогнулось, когда она с хрустом разминала кости. Затем — началась какая-то чёрная магия. Она спаяла провода слюной и ржавчиной, вытащила из сломанной мины детонатор, приспособила банку из-под тушёнки как резонатор. Её пальцы гнули и скручивали металл и пластик, скрепляли вместе контакты, обгрызенные зубами… И через полчаса нечто, что она собрала, брызнуло искрами, и из груды мусора зазвучал хриплый голос дикторши радио «Голос Пустоши», вещающего откуда-то из студии в Даймонд-сити:              — «…Братство Стали объявило охоту на синтов в районе руин Бостона… Говорят, их старейшина Максон приказал…»              — Ёб твою мать… — прошептал я, не веря своим глазам.              »…наши контакты сообщают о нападениях на караваны в районе…»              — …Мужики, вы же тоже это видите?              Портер замер.              — Она собрала радио. Сидя на цепи. Из металлолома!              Ржавый перекрестился и что-то прошептал, зажав в руке древний крест, висящий у него на шее. Я посмотрел на Паудер. Растянув на всю длину цепи, она уже сновала по куче хлама, выискивая детали для чего-то большего. Её глаза поймали мой взгляд. Я пододвинул к ней кусок пластита, провода и часы с будильником.              — Что ты можешь сделать из этого?              Её ухмылка осветила ночь и она посмотрела на меня с презрением… а через десять минут собрала адскую машину, от которой у Портера побелели губы.              — Она гений, — сказал Портер, — и умрёт через неделю, если Джек об этом узнает.              Паудер, услышав неладное, подняла голову. Её огромные голубые глаза сверкнули в отсвете костра.              — Эй, мелкая, — я кивнул ей, — хочешь, научу тебя, как сделать настоящую бомбу?              Её лицо озарилось дикой ухмылкой, и будто сама ночь на Пустоши стала чуточку светлее.              — Тогда коси под дурочку, когда ты не с нами. Поняла?              Девочка лишь развела руками.              — Ясен хуй, что ж тут не понять. Я же не сумасшедшая.              Я моргнул.              — А чего ты раньше молчала?              — Так раньше всё нормально было.              Её голос и сам звучал, как плохо настроенное радио. Прыснув, я заржал, а следом за мной и Болт, и Портер. Ди-Джей Фор-Догнайт в самодельном динамике пожелала всем неспящим спокойной ночи и объявила музыкальную паузу.              — «Следующей песней станет I Don't Want to Set the World On Fire. Не переживайте, «Инк Спотс», в этом вас уже опередили!.. Наверно, это была неуместная шутка? Простите».              Посреди убогого поселения рейдеров, состоящего из руин, грязи и ржавчины, зазвучали бессмертные строки.              — «Не хочу смотреть, как мир сгорает. Лишь зажечь пламя в твоих глазах…»              Закрыв глаза, Паудер покачивала головой в такт музыке, повторяя текст одним движением губ. Я усмехнулся себе под нос — похоже, мелкая дикарка была не только техническим гением, но имела шансы окультурится. Ну, когда-нибудь, пока же у нас были более важные дела. Замявшись, я потрепал её по голове и она не укусила, а потёрлась об мою ладонь макушкой, как котёнок. Мы нашли наше оружие.              

***

      

      Днём я подкармливал её — Джеку было плевать, остальным это был лишь повод позубоскалить, что я «подружку себе нашёл». Помимо той убогой еды, что у нас здесь была, я также незаметно приносил ей патроны, гайки и обрывки проводов, а она прятала их под одеждой. Не то чтобы много на ней было той одежды… Однажды даже принёс ей книгу по химии, найденную у трупа учёного. Оказалось, что Паудер умеет читать. Однажды ночью я нашёл её плачущей.              — Чё? — она вытерла лицо грязным рукавом.              — Ты не должна здесь умереть.              — А где должна?              — Там, где сама выберешь.              Она посмотрела со смесью чувств, которые я не мог прочитать. А затем неожиданно рванула вперёд и обняла — так крепко, как только позволяло её хрупкое тело. Я обнял её в ответ, тихонько поглаживая по спине. Отстранившись, она что-то достала из-под своей подстилки.              — Смотри! — она трясла перед моим лицом жестяную банку с торчащими проводами. — Это БАБАХ!              — Это хлам, — усмехнулся я.              — СЕЙЧАС УВИДИШЬ!              Она швырнула банку в бочку с отходами. Тишина… Потом оглушительный взрыв, и куски ржавого металла дождём посыпались на лагерь. Джек проснулся и заорал. Грязный Хак бегал с дробовиком, думая, что это атака. А Паудер смеялась, катаясь по земле. Я впервые за год тоже засмеялся.              — Какого хуя? — подошёл Джек, — почему мелкая мразь не в клетке? Ты её что ли ебать удумал?              Когда Джек захотел ударить её за шум — я перехватил его руку.              — Проверка бдительности, — тут же соврал я, косясь на юркнувшую в свою клетку Паудер, — вот так нападут на нас ночью и прирежут тёпленькими.              — Ага, — кивнул он, — толково.              Первый удар повалил меня на землю. Затем он бил снова, и снова, и снова. Что-то хрустнуло. Наконец, его остановил Портер.              — Ты никто, — Джек плюнул мне в лицо.              Лагерь успокоился, все разошлись спать. А Паудер завернула меня в старый плащ и держала меня на коленях, нашёптывая что-то, от чего моя боль постепенно прошла.              — Воняешь… — прошептал я, проваливаясь в спасительный сон.              

***

      

      Холодный рассвет застал нас у края лагеря, где пахло гарью и перегаром. Я прикрывал Паудер спиной, пока она ковыряла зубами последние куски пластита из-под ногтей.              — Ты вообще спала? — спросил я, поправляя рваный рукав куртки.              На костяшках — свежие ссадины. Спасибо, Джек.              — Спать — скучно, — она фыркнула, выплюнув кусочек чего-то синего. — А вот когда ты орал, пока он лупил тебя по рёбрам — это было весело.              Я хмыкнул. Маленькая сволочь.              — Пошли, — я поднялся на ноги, стиснув зубы от боли, — у меня для тебя подарок.              Её глаза расширились в предвкушении и она встала потягиваясь, как котёнок после удачной охоты. Предрассветный туман цеплялся за развалины, когда мы с Паудер прокрадывались мимо спящих часовых. Она шла вприпрыжку, словно вчерашний взрыв не отнял у неё ни капли энергии, а я — ковылял, стиснув зубы.              — Ты хромаешь, как старый гуль, — прошептала она, оглядываясь.              — Спасибо, что заметила, — я схватил её за шиворот, когда она чуть не наступила на хрустящую ветку, — надеюсь, подарок тебе понравится.              Ржавые фермы крыши скрипели на ветру, пропуская лучи солнца сквозь разбитые стеклопластиковые панели. Я волок Паудер за шиворот её же рваного топа, её пятки чертили по бетону, оставляя мокрые следы. Впереди нас ждала заброшенная автомойка где, как я знал, ещё оставалась вода.              — Отпусти, сука! — её ноги чертили по земле, поднимая пыль, — я не воняю! — она заверещала, царапая мне руки, но я знал, — её ярость на три четверти театр.              Я вздохнул и перекинул её через плечо, как мешок с патронами.              — Ты пахнешь, как смерть супермутанта после радиационной бури.              Она орала, кусала мне спину, но смеялась. Солнечный свет пробивался сквозь разбитую крышу, освещая ржавые скелеты машин и разбитые насосы. Я подтащил Паудер к единственному рабочему шлангу и поставил на ноги у развалившегося насоса. Насос скрипит, как умирающий брамин, и ледяная вода хлещет из ржавого шланга, когда я прижимаю её к разбитой кафельной стене. Она не сопротивляется — просто стоит, дрожа, как загнанный зверёк, оценивающий расстояние до побега.              — Раздевайся.              — ЧТО?              — Ты слышала.              Она скорчила рожу и попыталась убежать, так что мне пришлось насильно стаскивать с неё рваный топ и шорты. Когда я стаскиваю с неё топ, ткань крошится от засохшей крови и нитратов, оставляя на моих пальцах едкий пороховой налёт. Паудер не кричит — она рычит, впиваясь зубами мне в запястье, но не кусает по-настоящему. Это игра — её клыки лишь оставляют белые вмятины на коже, не прорывая плоть.              Её грудь — маленькие, едва сформировавшиеся холмики с бледно-розовыми сосками, уже твердеющими от холодного утра. На левой груди — шрам в виде полумесяца, будто кто-то пытался вырезать кусок мяса и не закончил. Ребра — выступают, как струны арфы, но мышцы под ними жилистые, крепкие. Живот впалый, но с проступающими мышцами — не голодная слабость, а гибкая сила. Я вижу под слоем грязи шрам, это звезда от ожога над пупком.              — Нравится? — она скалится, но её дыхание учащается, когда мои пальцы скользят к застёжке шорт.              Шорты держатся в основном на косточках на её бёдрах, но ткань, пропитанная потом и порохом, сопротивляется. Бёдра под ними узкие, но жилистые жилистые, с рельефом как у дикой кошки, иссечённые шрамами от драк и ожогов. Шрам на внутренней стороне бедра — явно от укуса, возможно, своими же зубами в истерике. Её лобок гладкий — не от природы, а явно выбритый, причём недавно. Кожа там розовая, раздражённая, с парой царапин от тупого лезвия. Точки щетины такие же голубые, как волосы на голове. Неужто естественная мутация?              — Чё уставился, кретин? — она прикрывает лобок руками, но не стыдливо, а скорее выжидающе — как зверёк, готовый либо укусить, либо бежать.              Она на самом деле не стыдится своего тела, лишь знает, что от обнажения могут быть последствия, которых она не хочет. Ржавая форсунка скрипит, выплевывая ледяную струю, когда я беру Паудер за плечи и ставлю под воду. Она не сопротивляется по-настоящему — только щерится, как дикобраз, но позволяет мне помыть её. Первая струя ледяной воды бьёт ей в грудь. Она взвизгивает, подпрыгивает, но не убегает. Её зубы стучат, но глаза горят.               Когда моё мыло (жир брамина + щёлок) касается её побитой спины, она вцепляется мне в предплечье:               — Не гладь! — но не отталкивает.              Мои пальцы скользнули по её рёбрам, собирая грязь. Паудер задержала дыхание, но не отстранилась. Затем она резко выдыхает, её дыхание учащается. Когда моя рука с мылом проходит по её животу, она внезапно хватает меня за запястье:              — Ты же… не как Джек?              В её голосе нет страха — только холодная готовность укусить.              — Нет, — мои пальцы разжимаются, мыло падает в грязь. — Никогда.              Паудер прищуривается, изучая моё лицо, потом резко поворачивается и суёт голову под ледяную струю, выдыхая:              — Тогда мой быстрее, я замёрзла! Потом подрочишь!              Кожа под слоем грязи оказывается бледной, почти фарфоровой, но покрытой татуировками — «БАБАХ» на ключице, «НЕ ТРОЖЬ» на рёбрах, череп с молнией на левой ягодице. Следы от иглы — самодельные «украшения», сделанные в темноте, кривые и воспалённые. И вдруг — мой взгляд задерживается на её руках, которые не дрожат, когда она берёт шланг и направляет его мне в лицо:              — Теперь твоя очередь, старый пердун!              Когда ледяная вода хлещет мне в грудь, я чувствую странное тепло внизу живота. Паудер видит это — её глаза расширяются, потом сужаются.              — О-о-о… — её палец тычет в мою промежность, где напряжение уже видно невооружённым взглядом, — это из-за меня? Нравится помоложе?              Я отбираю шланг:              — Это из-за того, что ты ебанутая.              Она заливается смехом — настоящим, неистовым, и внезапно обнимает меня мокрыми руками. Соски на её плоской груди плотные и горячие. Ребра, хрупкие, как у голодающей птицы, вибрируют под кожей. Её пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, впиваются мне в спину, но не для ласки. Правой рукой она цепляется за моё плечо, а левая бессознательно ищет мой пистолет — даже в моменте близости инстинкт убийцы берёт верх. В этом объятии раскрываются все противоречия её тела, но я знаю — другого она бы и не подпустила к себе так близко.              Когда она внезапно кусает меня за плечо, не сильно, но до крови, я понимаю — это не агрессия, а метка. Её зубы, острые и немного кривые, оставляют идеальный полукруг. Моя кровь стекает по ее подбородку, и она облизывает губы — первый настоящий вкус доверия. В этом объятии нет ни капли эротики — только голая физиология двух уцелевших хищников, случайно нашедших друг друга в радиоактивном аду. И когда ее мокрые волосы, пахнущие ржавой водой и порохом, прилипают к моему лицу, я чувствую — это не ласка. Это печать. Клеймо. Обещание, что следующий укус будет глубже.              — Ты тоже ебанутый. Поэтому ты мой.              И я понимаю: она уже мертвец, как и я. Но нам дали шанс окрасить город в красный перед тем, как сдохнуть.              

***

      

      В одном из разрушенных до остова зданиях неподалёку от Рейдертауна нашёлся целый подвал. В неровном свете самодельной лампы — спасибо, Паудер, — разложил карту лагеря, помеченную Шёпот. Портер — проверял самопальные обрезы, данные Ржавым. Дерьмо конечно, но на один-два выстрела их хватит. Паудер — копошилась с «подарком» для Джека — миной под его трон. Марвин — чистил свою верную винтовку, на чьём прикладе теперь красовалась грубая гравировка «Лиса».              — Завтра Шёпот отведёт караульных глубоко в туннели, — прошептал я, — послезавтра Ржавый подпилит крепления у вышки. А затем…              — БА-БАХ! — Паудер дёрнула за воображаемый шнур.              Портер усмехнулся:              — Да, девочка. БА-БАХ!              За день до бунта я присмотрелся к кое-кому ещё. Грызло был правой рукой Джека — огромный, тупой, с кулаками как молоты. Но в нём не было злобы Хака — только слепая ярость. И вот ведомый своим великим умом Джек, в пьяном угаре, отрезал Грызло палец на левой руке за то, что тот «не так» держал его флягу. Мизинец, чтобы не навредить боевым качествам. Но боль и унижение были реальны.              — Ты же… свой, — пробурчал Грызло, сжимая культю.              — Ты никто, — плюнул Джек.              В ту ночь я нашёл Грызло у костра — он тупо смотрел на кровь, сочащуюся через тряпку.              — Он скоро умрёт, — сказал я просто.              Грызло поднял на меня глаза.              — …Я помогу.              Тело Шёпот мы нашли в яме с отходами, и ей не хватало правой руки — пальцы были сломаны. Её пытали, но не сломали. Мы вытащили её, и нашли карту с пометками «запасные выходы», выцарапанную ногтями на клочке кожи. А также записку в её характерном стиле:              «Джек боится темноты. Гасите свет. — Ш.»              И мы решили атаковать до рассвета. Утро началось с хруста ломающейся кости — Марвин, прикинувшись пьяным, заманил Хака и Ленни в сарай со «спрятанным» ящиком виски. На стене висел обрез Ржавого — ствол аккуратно распилен так, что при выстреле разорвёт и стрелка, и того, кто рядом. Хак, смеясь, ухватил его первым приставил ствол ко лбу Марвина:              — Поймал, сука!              Выстрел разнёс половину лица Ленни и кисть Хака. Пуля снайпера Джека пробила горло Марвину, но тот успел дёрнуть за верёвку — кипящее масло с потолка ошпарило Хака. Последними словами Марвина, пока его кровь пузырилась на губах, были:              — Лиза… я иду…              Ржавый сыграл ничуть не менее важную роль в подготовке восстания, чем Паудер. Старик подменил половину боеприпасов лоялистов, оставив им патроны с двойным зарядом, что при выстреле разрывают ствол. Гранаты же в арсенале стали с укороченным запалом на две секунды вместо пяти. Когда лоялисты Джека, заспанные, выбежали из общего дома, он толкнул в них бочку с самодельным напалмом. Занялось пламя, и пять человек завыли, катаясь по земле. Шестым вспыхнул сам Ржавый, но стоял неподвижно, будто статуя… Или будто давно уже был мёртв внутри.              — За тех, кто не дожил! — успел крикнуть он, задыхаясь.              Из столовой выбежал Жирный Бен — наш повар, который готовил всякое дерьмо на всех и нормальные блюда для Джека. Сестра Когтя использовала его же нож для разделки туш и задушила его собственными кишками.              — Я просто котлеты жарил… — хрипел он.              — Думаешь, мы не поняли, что последняя партия была из Лисы?! — прохрипела Сестра Когтя и, вытерев нож, бросилась в гущу сражения.              Гром, глухонемой гигант с кувалдой, был вторым по массе в нашей банде после Грызла. Дурачок мало что понимал, а потому умер быстро: от перелома черепа, когда Глаз сбросил на него балку с крыши. Перед смертью зажал в объятиях двоих из наших и сломал им рёбра.              Змея, рабыня с отравленными когтями, купленная Джеком у каравана, умерла в страшных мучениях от собственного яда, ведь Паудер подсунула ей фальшивый антидот. Перед смертью она поцарапала мне лицо, и оно горело, но я лишь сплюнул и пошёл дальше.              Барабан — подросток с самодельным пулемётом, последний новобранец в нашей банде, боготворил Джека. Умер, когда его же оружие взорвалось у него в руках благодаря «сюрпризам» Ржавого. Перед смертью успел выкрикнуть:              — Я — пуленепробиваемый!              Справедливости ради, убила его и не пуля. Паудер под шумок врубает своё радио, подсоединив его к самодельному усилителю. «Голос Пустоши» хрипит: «The Wanderer» от Dion — ирония не теряется ни на ком, но мы «немного» заняты выживанием в хаосе боя. Грызло мечется между баррикадами, сжимая в руках оторванную дверь от грузовика, его любимый щит. Лоялисты орут ему:              — Он же кормил тебя, урод!              Бунтовщики перекрикивают:              — А сколько раз он тебя порол за кусок тушёнки?              В итоге здоровяк разносит двух лоялистов ударом двери, но отказывается атаковать самого Джека — старая собака не может укусить хозяина. Две бывшие любовницы Джека, занявшие разные стороны, режут друг друга серповидными ножами и умирают в обнимку, перерезав друг другу глотки. Братья-близнецы Коготь и Клык сражаются спина к спине против толпы и погибают от дружественного огня — Паудер «случайно» подбрасывает гранату. Понятия не имею, на чьей они были стороне. Гном, бородатый карлик с самодельным гранатомётом, случайно подбивает наш склад боеприпасов и сам погибает под обломками, смеясь:              — Я — ОГРОМНЫЙ СУКИН СЫН!!!              Старое автомобильное сидение, которое Джек называл троном, взлетает на десять метров вверх — наконец, подошёл к концу таймер бомбы, заложенной туда Паудер. Джек лишь царапается — но теряет тактический контроль и остальные видят, что шансы складываются не в его пользу. Озверев, он бросается прямо на меня. Откинув в сторону тело очередного рейдера, я принимаю его вызов. Радио хрипит: «The Wanderer» играет на фоне горящих бараков, но мы уже не слышим музыки — только свист крови в ушах.              Джек скидывает пробитый бронежилет, обнажая торс, покрытый ритуальными шрамами — каждый зарубцованный порез отмечает убитого врага. Его нож — довоенный «Боуи» с выгравированными на клинке словами «Царь Грязи». Я вытираю свой окровавленный армейский тесак о бедро. В груди пылает ад — три сломанных ребра, но я не чувствую боли. Только ярость. Весь мой обширный словарный запас заменяется одним простым желанием:              — БЛЯДЬ Я ТЕБЯ ЗАХУЯРЮ!!! — мой рёв сливается с грохотом взрыва где-то за спиной.              Его удар — молниеносный, как кобра. Клинок проносится в сантиметре от горла, я чувствую, как он рассекает воздух. Мой ответ — бросок горсти радиоактивной пыли в лицо. Он ослеплён на секунду — достаточно, чтобы мой сапог разнёс ему коленную чашечку.              — Сука! — он падает на одно колено, но тут же втыкает нож мне в бедро.              Боль? Какая боль? Я хватаю его за волосы и бью головой о ржавую трубу. Кровь фонтаном — но он умудряется цапнуть меня зубами за запястье. Мы катимся по земле, обливаясь грязью и кровью. Его кулак ломает мне нос — хруст, тёплая волна заливает губы. Я выплёвываю зуб и вонзаю ему под ребро обломок арматуры.              — Где твои клыки теперь, царь? — шиплю я, проворачивая железо.              Он ревёт, хватает меня за горло одной рукой, другой достаёт запасной нож. Клинок летит мне в грудь — но попадает в блокнот. Страницы с тактиками и расчётами останавливают сталь.              — ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! — он не понимает, как бумага могла спасти меня.              Я не объясняю. Просто вбиваю ему в глаз сломанный карандаш. «Big Iron» начинает играть, когда я ставлю сапог на его горло:              — Сказал же, что захуярю.              Последнее, что он видит — мою руку с окровавленным тесаком, занесённую для финального удара. Музыка заглушает хруст позвонков, и его тупая башка скатывается на землю. Тишина. Только тяжёлое дыхание, звон в ушах и треск догорающих строений. Я стою над телом Джека, его кровь медленно растекается по грязи. Вдруг — лязг оружия об землю. Один за другим лоялисты опускаются на колени. Портер молча срывает с груди Джека ржавую бляху с надписью «БОСС» и протягивает мне. Металл тёплый от крови.              — Босс, — просто говорит он и его голос полон гордости и неподдельного уважения.              Я сжимаю бляху в кулаке. Она жжёт ладонь.              — Босс! — кричит Паудер, и её крику вторят всё новые и новые голоса.              Я широко усмехаюсь окровавленной ухмылкой. В Рейдертауне новый босс. Не такой, как старый.