Громкая ночь

      Кровь Джека ещё не успела впитаться в пыль, а Рейдертаун уже дрожал, как раненый зверь. В воздухе висели гарь, порох и запах свежего человеческого мяса. Тела лоялистов лежали там, где их настигла смерть: одни с разорванными животами, другие с ранами от пуль, некоторые — это с пустыми глазницами, выжженными кислотой Паудер. Я стоял посреди этого ада, сжимая в руке окровавленную бляху «БОСС», а вокруг меня — собрались те, кто сделал этот день возможным.              Так, Портер, старый волк с АК, как раз закончил делать на прикладе своего оружия ещё одну зарубку, используя для этого подобранный им нож Джека.              «Бойся стариков в профессии, где умирают молодыми», — вдруг вспомнил я старую мудрость.              — Эй, старик! — захрипел я в его сторону чувствуя, как кровь пузырится в горле, — скольких же боссов ты уже пережил?              — Не думай об этом, Босс, — усмехнулся рейдер с седыми висками, отчего морщины у его глаз стали ещё глубже в догорающем пламени, — на вот лучше, взбодрись.              Его рука незаметно для окружающих, но твёрдо вложила в мою ладонь смутно знакомый пластиковый шприц. Драгоценность, которая здесь, на Пустоши, могла стоить очень дорого.              — Не разочаруй, — на самой грани слышимости прошептал он, отходя в сторону.              Я тут же вдавливаю шприц в бедренную артерию, игла легко проходит между нитями ткани, пропитанной кровью и грязью. Стимулятор ужалил больно, как нож или пуля, но затем в вены хлынул жидкий огонь, зашивая раны фантомными нитями химического кайфа. Я улыбаюсь, чувствуя, как раны, полученные за этот и предыдущие дни, быстро затягиваются. Даже повреждённый ударом Джека зуб перестал ныть и шататься. Я громко щёлкая зубами, заставив пару наиболее хлипких на вид рейдеров вздрогнуть.              Портер бросил на меня одобрительный взгляд, а затем вновь отвернулся. Его глаза, холодные и оценивающие, скользили по уцелевшим, высчитывая, кто из них ещё может быть опасен. Тем временем Грызло, здоровенный урод с дверью от грузовика вместо щита, тяжело дышал, его кулаки были покрыты мозолями и кровью. Он не сражался против Джека, но и не встал на его защиту. Теперь он смотрел на меня, ожидая приказа — или удара в спину.              — Грызло, — командую я, пробуя имя здоровяка на вкус.              — Да, Босс? — неуверенно спрашивает он, оглядываясь.              — Тащи трон Джека. Сожги его.              — А потом?              — Потом построим новый.              Кивнув, здоровяк бросился выполнять приказ — довольный тем, что им снова есть, кому командовать. Поблизости и остальные из нашего маленького отряда — Сестра Когтя, Глаз, Феникс, и несколько других, чьих имён я не запомнил. Выжившие. Победители. Двое бывших лоялистов, ещё утром готовые перерезать мне глотку, теперь робко поднесли «дань» — коробку патронов и бутылку довоенного виски. Я кивнул, и они рассыпались в благодарностях, торопливо отступая.       Паудер, вся в саже и царапинах, прыгала вокруг, как демон, тыкая пальцем в трупы и крича:              — Этот — мой! Этот — тоже мой!              Её голубые волосы слиплись от пота, а в руке она сжимала самодельную гранату, которую не успела бросить. Девушку украшали грязь и царапины, но ни одной раны — Смерть, похоже, боялась этой ебанутой на всю голову психопатичной твари. Хмыкнув, я поднял бутылку — не самогона, а той самой довоенной роскоши с этикеткой «Old Appalachia». Огонь золотил жидкость в бутылке, делая её похожей на расплавленный янтарь. Настоящий довоенный раритет двухсотлетней давности. Джек, видимо, приберёг его для «особого случая». Ну что ж… теперь этот случай настал. Его похороны.              Зубами открутив крышку, я делаю большой глоток. Виски обжёг губы, но вкус был… почти как из прошлой жизни. Почти как из тех смутных снов, что иногда приходили ко мне в особо беспокойные ночи. Тех, после которых я всегда просыпался разбитым, как после самого лютого похмелья. Я протянул бутылку подбежавшей Паудер и она схватила её обеими руками. Жадно причмокнув, выпила, но затем скривилась и выплюнула вискарь обратно в горлышко:              — Фу! Это не Ядер-Кола!              — Дурочка, — усмехнулся я, отпивая ещё глоток. Затем оглянулся вокруг и сделал два шага вперёд, повышая голос.              — Ну что, грязные ублюдки… — я вытер окровавленный тесак о штаны, всё ещё покрытый кровью и костяной крошкой Джека, и поднял голову.              Мой голос звучал хрипло, но громко, перекрывая даже треск догорающих бараков.              — Теперь я здесь Босс. И если кому-то это не нравится — можете попробовать меня сменить. Прямо сейчас.              Я угрожающе качнул тесаком. Тишина. Даже Паудер замерла, прислушиваясь.              — Но если останетесь — забудьте, как было при Джеке. Здесь больше нет «его» и «вашей» еды. Здесь есть НАША еда. НАШИ патроны. НАШИ победы. И если вы готовы драться за это — тогда добро пожаловать в новый НАШ Рейдертаун!              Портер первым опустился на одно колено. За ним — Грызло, с глухим стуком уронив на землю остатки трона Джека, которые он нёс в костёр. Потом — Сестра Когтя, её шрамы на лице казались глубже в свете пожаров. Феникс, усмехнувшись себе под нос. Один за другим, все преклонили передо мной головы… Даже те, кто ещё час назад орал «За Клыкастого Джека!». Но я знал, что это лишь начало.       — Паудер, — я облизал пересохшие губы и сделал ещё одни глоток виски.              — Чё, Босс? — она подскочила, как на пружинах, едва не выронив гранату.              — Собери всё, что можно пить. И найди мне хоть одну целую бочку с водой.              — А если нет?              — Тогда взорви что-нибудь ещё.              Она засмеялась и тут же исчезла так шустро, что на её месте осталось лишь облачко пыли.              — Портер.              — Я здесь, босс, — он прищурился, будто оценивая.              — Нам нужная еда. Сейчас. Есть идеи?              — Не переживай насчёт этого, Босс, — он протянул руку и я отдал ему ополовиненную бутылку.              

***

      

      Огонь от трона Джека вздымался к чёрному небу длинными, неровными языками, окрашивая лица рейдеров в кроваво-красные тона. Пламя лизало остатки автомобильного сиденья, которое когда-то называлось «троном», вытягивая из ржавой обивки последние капли былой роскоши. Каждый треск горящего пластика звучал как аплодисменты — так Рейдертаун хоронил прошлое. Дым вился сизыми змейками в ночное небо, смешиваясь с хриплым смехом, звоном бутылок и треском жира на импровизированном вертеле.              Да, Портер и ещё пара парней, которых он взял с собой, вернулись через час, приведя с собой брамина — тощего, но всё же мяса хватило на всех. Жир капал на угли, распространяя дурманящий запах жареной плоти. Кто-то нашёл закопанный под казармой ящик с самогоном — мутная, вонючая жидкость, от которой першило в горле, но которая горела в животе как благословение. Ночь опустилась на Рейдертаун, но лагерь не спал.              Я сидел на перевёрнутом ящике из-под патронов, прислонившись спиной к ржавому листу металла, и разбирал добычу. В тайнике у Джека нашлись несколько стволов, рваные бронежилеты, флягу с водой и, самое ценное, блокнот с записями караванных маршрутов, который он использовал как подставку для бутылок. Паудер притащила «целую» бочку — дырявую, но её можно было легко починить. Она сидела рядом, разбирая гранату на запчасти и что-то бормоча про «улучшения». Самогон и мясо ходили по кругу, наполняя животы рейдеров верностью к новому, щедрому Боссу.              — За нового Босса! — рявкнул Грызло, поднимая свою флягу.              Его лицо, покрытое засохшей кровью и сажей, кривилось в ухмылке.              — За Босса! — подхватили остальные, и десяток грязных стаканов звонко стукнулись друг о друга.              Я одобрительно кивнул, и тоже сделал глоток самогона — мутного, вонючего, но чертовски крепкого. Паудер, конечно, умудрилась запихнуть в костёр что-то своё — и теперь каждые несколько минут раздавался хлопок, а в небо взлетали разноцветные огни. Она хохотала, прыгая вокруг пламени, её голубые волосы слипались от пота, а глаза блестели безумием.              — Смотри, Босс! — она тыкала пальцем в небо, где зелёные и синие вспышки смешивались с дымом, — это же красиво, да? Красиво, как взрыв!              — Ага, прям четвёртое июля, — хмыкаю я и делаю ещё один обжигающий глоток.              — Каво?              Я не ответил. Портер сидел чуть поодаль, чистя свой АК. Старый рейдер не праздновал — он оценивал. Его глаза скользили от одного лица к другому, запоминая, кто пьёт, кто дерётся, кто шепчется в углу. Феникс устроил «состязание» — кто дольше продержит руку в огне и пока сам же в нём и лидировал, с обожжёнными до костяшек пальцами. Глаз что-то чертил в пыли — то ли карту, то ли карикатуру. Сестра Когтя подошла ко мне со спины бесшумно. Я лишь скосил на неё взгляд, и её шрам на горле краснел в отблеске костра, как свежая рана.              — Говори, — кивнул я.              — Ты не Джек, — её голос был хриплым, но твёрдым, — но если станешь таким же, я перережу тебе глотку, даже если умру.              Я повернулся к ней полностью.              — Если я когда-нибудь деградирую до этого уровня, то буду тебе благодарен.              Она кивнула и ушла. Радио хрипело очередной довоенной балладой — то ли о любви, то ли о войне, я никогда не видел разницы. Из самодельных динамиков лилась дребезжащая мелодия, которую никто не узнал, но все подхватили грязный ритм, стуча кружками по ржавым листам.              — Ставлю последнюю пачку сигарет — новый Босс продержится дольше, чем Джек! — кричит один из рейдеров.              Банда ревёт одобрение. Паудер тут же перебивает:              — Ставлю свою гранату — он нас всех переживёт!              Я закрыл глаза, вдыхая хаос, который теперь принадлежал мне. Подул ветер и донёс до моих ноздрей запах гари и крови. Где-то вдалеке кричала птица — может, стервятник, может, предвестник бури. Но это уже не имело значения. Рейдертаун больше не был кучкой грязи и страха. Теперь он был моим.              — БОСС! СМОТРИ! — Паудер вскочила на то, что осталось от стола, размахивая какой-то жестяной банкой с торчащими проводами, — ЭТО БУДЕТ ГРОМКО!!!              — Не здесь! — рявкнул Портер, но было уже поздно.              Банка полетела в костёр.              Тишина.              А затем — БА-БАХ!              Огненный гриб рванул вверх, осыпая всех искрами и кусками горящего дерева. Рейдеры заорали, кто от восторга, кто от страха. Грызло схватился за живот, катаясь по земле от смеха. Даже Портер не удержался и хмыкнул.              — Чёртова дьяволица…» — пробормотал он, отряхивая пепел с рукава.              Паудер, довольная, плюхнулась рядом со мной, её голубые волосы теперь торчали в разные стороны, как после удара током.              — Ну как? — она тыкнула меня локтем в бок.              — Идиотка, — я потрепал её по голове, и она не укусила меня — прогресс.              Паудер замерла, её грязные пальцы застыли в воздухе. Потом она начала тихо напевать, едва шевеля губами. Я откинулся назад, пригубил самогон и задумался. Мы победили, сегодня. Но что дальше? Патроны. Еда. Вода. Защита. Враги — не только здесь, в лагере, но и за его пределами. Братство Стали. Минитмены. Дети Атома. Гули, супермутанты… Все они рано или поздно услышат о смене власти в Рейдертауне. И решат проверить, насколько крепка хватка нового Босса.              Паудер плюхнулась рядом, её плечо липкое от чего-то, что я не хотел идентифицировать. А затем вдруг засмеялась, тыча пальцем в небо:              — Смотри! Звёзды!              Я поднял голову. Сквозь дым и пепел, сквозь всю эту грязь и кровь — они действительно были видны. Я рассмеялся и допил самогон. Пусть боятся. Пусть шепчутся. Пусть даже ненавидят. Но завтра они пойдут за мной. И когда первый луч солнца упадёт на пепелище трона Джека, Рейдертаун проснётся другим местом.              

***

      

      К полуночи пламя сменилось багровыми углями, осыпающимися в такт похабным песням. Тень от ржавого каркаса водонапорной башни ложилась на площадь, как гигантский циферблат, отмечающий конец эпохи. Паудер, осушив третью кружку самогона, встала на шаткий ящик из-под патронов и объявила на всю площадь:              — Я сегодня всех перецелую!              Её голос сорвался на визгливый смех, когда она споткнулась о спящего Грызла и рухнула прямиком на колени Глаза.              — Ты-ы-ы… — она тыкнула грязным пальцем в его единственный глаз, — …как старый уличный фонарик! Горишь, но не греешь!              И, не дав опомниться, впилась зубами в его нижнюю губу. Картограф фыркнул, но не оттолкнул — лишь пробормотал что-то про «радиоактивных бесенят», пока она облизывала шрам на его щеке. Увидев, как Сестра Когтя курит в тени, Паудер подползла на четвереньках и укусила её за голую пятку.              — Ааа, сволочь! — зашипела та, но взрыв хохота неспящих заставил её, скрипя зубами, позволить пьяной девчонке залезть к себе на колени.              — Ты пахнешь, как моя бывшая тюрьма, — прошептала Паудер, тычась носом в её перерезанное горло, — но мне нравится!              Заметив Портера, спокойно чистящего ствол у костра, она ринулась к нему, споткнулась о собственные ноги и рухнула лицом ему в пах.              — Ой, — её голос прозвучал приглушенно, — тут теплее, чем у костра!              Старый рейдер вздохнул, взял её за шиворот и поставил на землю, как непослушного щенка:              — Иди выспись, огонек. Завтра будешь взрывать — сегодня не позорься.              Она доползла до моего трона, запрыгнула на подлокотник и, свесив ноги, уткнулась мокрым лбом мне в плечо.              — Ты… — её палец тыкнул мне в грудную клетку, — …самый вкусный тут. Но я тебя не трону. Потому что ты Босс.              Я поднял её за шкирку, как котёнка, и понёс к бочке с дождевой водой у склада. Погружение с громким всплеском, Паудер с головой ныряет в ледяную воду. Она захлёбывалась, но не просила пощады — только кусала воду, как бешеная выдра. Встряхнув, я выдернул её обратно, дал глотнуть воздуха, а потом снова окунул — теперь держа под водой на три секунды дольше. Когда я отпустил её в третий раз, девушка вдохнула так, будто родилась заново, и выплюнула струю воды мне прямо в лицо.              — Ну что, протрезвела? — я тряхнул её, как мокрую тряпку.              — Да иди ты! — она лягнула меня в живот, но без силы — уже больше по привычке, чем всерьёз.              Я опустил её на землю, зачерпнул пригоршню воды из той же бочки и умылся — смывая с лица пыль, кровь и порох. Она фыркнула, но вдруг потянулась и вытерла мне мокрой ладонью последнюю полоску грязи на виске.              — Теперь норм.              Поцелуй от неё ощущался как укус, а укус — как поцелуй.              

***

             Дым въелся в стены бывшей хижины Джека, смешавшись с запахом старой крови, пороха и браминского жира. Я толкнул дверь плечом, втягивая Паудер за собой. Она споткнулась о порог, её кожа горячая и липкая под моими пальцами, пропитанная потом, дымом и сладковатым химическим запахом её любимых «Сахарных бомб».              — Тише, чертов гремлин, — прошипел я, но без злости.              Её дыхание участилось, голубые глаза, обычно такие дикие, теперь смотрели на меня с непривычной неуверенностью. Девушка пыталась шутить, но голос дрожал:              — Чё, Босс… испугался, что я кого-нибудь взорву?              Я не ответил. Просто прижал её спиной к стене, ощущая, как под тонкой тканью топа бьётся её сердце — часто, как у загнанного зверька.              — Молчи, — проворчал я и начал снимать с неё портупею с гранатами.              Кожаные ремни, пропитанные порохом и кислотой, упали на пол с глухим стуком. Паудер вздрогнула, когда мои пальцы скользнули к застёжке её топа — рваной тряпке, когда-то бывшей чьей-то футболкой. Ткань рассыпалась под моими руками, обнажая узкие плечи, впалый живот, рёбра, выпирающие, как у голодающего щенка. Я замер. Её кожа была бледной, почти фарфоровой под слоем грязи, но вся испещрённая шрамами, царапинами и… татуировками. Грубые, сделанные иглой и чернилами, они кричали с её тела, как предупреждения:              «БАБАХ!» — на ключице.              «НЕ ТРОЖЬ» — на рёбрах.              Я провёл пальцем по шраму в форме полумесяца под её левой грудью.              — Кто?              — Не помню, — она фыркнула, но её губы дрожали, — кто-то из старых хозяев. То ли наёмники, то ли торгаши, то ли ещё кто…              Я наклонился и прижал губы к шраму. Она ахнула. Её пальцы впились в мои волосы, не то отталкивая, не то притягивая ближе. Я продолжал целовать её кожу, медленно, методично, как разминирую бомбу. Ключицу, где пульсировала тонкая вена. Рёбра, под которыми дрожали лёгкие. Впадину живота, покрытую мурашками. Она пахла порохом, потом и чем-то ещё — диким, неукрощённым, как сама Пустошь. Когда я добрался до шрама над пупком в виде звезды от ожога, она внезапно застонала:              — Стой… я…              Я тут же остановился и поднял голову. Её глаза блестели, но не от алкоголя.              — Никто… никогда… — она замолчала и сжала зубы.              Я знал, что она хотела сказать. Никто не трогал её так. Не видел. Не целовал. Я прижал лоб к её животу, вдыхая её запах, чувствуя, как её мышцы напрягаются под моими губами.              — Теперь есть я, — глухо пробормотал я.              Снаружи гремели пьяные крики, а радио хрипело старую песню о любви. Но здесь, в этой вонючей хижине, Паудер впервые в жизни дрожала. Не от взрывчатки, страха или угрозы, а от прикосновений. И я не торопился. Я прижал ладонь к её грудине, чувствуя под пальцами бешеный стук сердца. Она замерла, дыхание сбивчивое, как после взрыва.              — Тише… — прошептал я, касаясь губами её шеи.              Её кожа здесь была неожиданно мягкой, почти бархатистой под слоем дорожной пыли. Я провёл языком от ключицы к основанию челюсти, ощущая солоноватый вкус её пота, смешанный с едва уловимым химическим послевкусием — следами нитратов с её пальцев. Паудер застонала, когда мои зубы слегка задели пульсирующую вену.              — Не кусайся! — её пальцы впились мне в плечи.              — Ты первая начала, — я усмехнулся, вспоминая её укусы в первые дни.              Мои руки скользнули вниз, подхватив рваный топ. Ткань, пропитанная гарью и порохом, с треском разошлась по швам. Я поднял тонкие руки и зарылся носом в её подмышки. Неожиданно гладкие, без единого волоска — видимо, она выжигала их кислотой. Кожа здесь была нежной, почти прозрачной, с лёгким мускусным ароматом, перебивающим запах металла и оружия. Я прижался лицом, вдыхая этот странный контраст:              — Ты пахнешь… электричеством… как рад-шторм…              — Это… хрень какая-то из лаборатории… — девушка закусила губу, когда мой язык обрисовал впадинку под мышкой.              И вновь грудь Паудер оказалась маленькой, едва помещающейся в ладонь, но идеальной формы — как спелый плод мутафрукта. Сосок, бледно-розовый и твёрдый от возбуждения, дрожал под моим дыханием.              — Чёрт… чёрт… — она зашептала, когда я взял его в рот.              Вкус был странным — горьковато-сладким, как пережжённый сахар, с металлическим привкусом. Я водил языком по кругу, чувствуя, как её ногти впиваются мне в спину.              — Я… я не знала… — голос девушки сорвался, когда я перешёл ко второй груди.              — Что?              — Что так… бывает…              Я оторвался, глядя в её расширенные зрачки — будто два источника на дне огромных голубых озёр.              — Что именно?              — Всё…              Её живот затрясся от смешка, но тут же напрягся, когда мои губы опустились ниже, к шраму над пупком.              — Босс…              — Молчи, гремлин.              Я лизал её, как голодный пёс — медленно, методично, оставляя мокрые дорожки на её грязной коже. Соль, порох, её страх и возбуждение — всё смешалось на моём языке. Она внезапно схватила меня за волосы:              — Я сейчас… я…              — Знаю.              Я откинулся, наблюдая, как тело Паудер выгибается в немом крике. Её первый в эту ночь оргазм пришёл не от взрыва, а от меня. Её зубы впились мне в плечо, когда волна первого в её жизни оргазма накрыла с головой. Я чувствовал, как ногти девушки оставляют кровавые дорожки на моей спине, как всё её хрупкое тело содрогается в немом крике. Я не отстранился — боль была острой и сладкой, как сигнал детонатора. Когда она, наконец, разжала челюсти, на моей коже остался идеальный полукруг из багровых точек.              — Метка? — я провёл пальцем по укусу.              — Чтобы… не перепутали… — её голос звучал хрипло, а грудь вздымалась, как после марафона.              

***

      

      Дав ей перевести дух, я опустился на колени перед Паудер. Мои пальцы замерли на застёжке её шорт — последнем рубеже.              — Последний шанс сбежать, гремлин.              — Заткнись и… — она дёрнула бёдрами, помогая мне стянуть ткань, — …снимай уже.              Шорты упали на пол, обнажив то, что девушка так яростно скрывала под слоями грязи и бравады. Розовую, раздражённую кожу с парой царапин от тупого лезвия. Её лобок был гладким, почти подростковым, с редкими тёмно-голубыми точками — странная мутация, совпадающая с цветом её волос. Кожа здесь была нежной, почти прозрачной, с лёгким голубоватым оттенком, как и её волосы.              — Нравится? — девушка попыталась шутить, но её голос дрогнул, когда я провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра.              — Сейчас узнаешь.              Мои губы опустились на внутреннюю сторону бедра — место, где тонкая кожа пульсировала от движения крови внутри. Я покрыл поцелуями каждую царапину, каждую веснушку на её бёдрах. Её кожа здесь была невероятно нежной, почти бархатистой, резко контрастируя с шершавыми ладонями и обожжёнными пальцами. Паудер задрожала, когда мой язык обрисовал впадину у её паха.              — Бляя… — её ногти впились в деревянные доски под нами.              Я продолжил медленное шествие по телу девушки, наслаждаясь каждой деталью. Шрам на внутренней стороне бедра — след от укуса, возможно, её собственных зубов в истерике. Прикосновение к нему заставило её выгнуться. Тот самый звёздный шрам над лобком — когда я коснулся его зубами, Паудер застонала так громко, что мне пришлось прикрыть ей рот. Где-то за стеной шумели рейдеры, продолжающие праздник, но сейчас мы слышали только себя.              — Тихо, гремлин… — я почувствовал, как её влажный язык обжёг мою ладонь.              Бархатистые розовые складки между ног — влажные, солоноватые на вкус, с лёгкой горчинкой радиоактивной пыли. Я водил языком медленно, изучая каждую складку, каждый отклик её тела. Когда мои пальцы нашли её клитор — крошечный, твёрдый, как пуля, — её ноги сомкнулись вокруг моей головы.              — Я… я щас… снова…              Но я отстранился, наблюдая, как её глаза расширяются от разочарования.              — Нет-нет-нет! — она заёрзала, пытаясь дотянуться до меня.              В ответ я лишь указал на свои штаны с отчётливо видимым в них напряжением. Пальцы девушки задрожали, расстёгивая мой ремень. Штаны с трудом поддались — ткань натянулась на бедре, обрисовывая каждую мышцу. Когда они наконец упали, она замерла, впервые видя мужчину в таком состоянии:              — Он… большой… — она пробормотала.              — Спасибо.              — Это не комплимент, кретин!              Но её пальцы уже обхватили меня, неумело исследуя каждую вену, каждую неровность. Когда её ноготь случайно провёл по головке, я застонал:              — Аккуратнее… это не детонатор.              — А если я хочу, чтобы ты взорвался? — Паудер оскалилась, но её ладонь оказалась неожиданно мягкой для того, кто целыми днями собирал бомбы.              Я поймал её запястье:              — Бойся своих желаний, гремлин.       Я притянул девушку к себе и раздвинул её ноги. Вошёл медленно, чувствуя, как её внутренности обжигающе горячие и невероятно тесные, обхватывают меня влажными спазмами. И когда я вошёл в неё, её глаза — всегда такие безумные — вдруг стали ясными, как голубое небо после радиационной бури.              — Больно? — выдохнул я.              — Да, — Паудер впилась ногтями мне в плечи, — но я люблю боль.              Я начал двигаться — нежно, почти невыносимо медленно. Движения были неискусными, резкими. Каждый толчок заставлял её вздрагивать, каждый выход — стонать. Её грудь подпрыгивала в такт нашим движениям, а на губах выступили капельки крови — она кусала их, стараясь не кричать.              — Не сдерживайся… — я захватил её сосок зубами.              Девушка то зажималась, то расслаблялась, словно разбирая новый механизм. В какой-то момент мы случайно ударились лбами — и она засмеялась, этот дикий, искренний смех, который я слышал только при взрывах. Её оргазм пришёл внезапно — всё её тело сжалось, как пружина в ловушке, а затем распрямилось. Я держал Паудер, чувствуя, как её внутренности сжимают меня, как её слёзы смешиваются с моим потом. Крик Паудер, когда второй оргазм накрыл её, был музыкой. Я успел выйти с влажным шлепком, и мутное семя брызнуло на разбросанные под нами чертежи.              — Эй! — она тыкнула пальцем в липкую лужу, — это же мои схемы!              — Теперь это искусство.              Она рассмеялась — хрипло, по-рейдерски, — а потом внезапно перекатилась на бок и моментально уснула, как убитая. Голая, перепачканная нами обоими, прижавшись к моему боку. Я провёл рукой по её спине, чувствуя под пальцами рёбра, позвонки, шрамы. Моя безумная девочка. За окном догорал трон Джека, а в Рейдертауне начиналась новая эра. Мы лежали, сплетённые, как провода в её любимых взрывчатках. И будь я проклят, но во сне она тихонько мурлыкала.