Новые перспективы

      Пару недель и пару рейдов спустя началось очередное утро, в которое я обнаружил себя ведущим учёт внутри нашего обновлённого склада. Тишина помещения нарушалась лишь скрипом карандаша по бумаге, а пыль, поднятая с пола, кружилась в лучах света, пробивавшихся сквозь щели в отремонтированной крыше. Я сидел на ящике из-под патронов, заваленный грудами добычи, которая еще несколько дней назад казалась несбыточной роскошью. Здесь, на Пустоши, в Рейдертауне, успех измерялся не во дворцах и золоте, как когда-то до войны. Не было больше банковских счетов и акций, истлели договора с подписями давно умерших миллионеров. Нет, он ощущался в тяжести полных мешков, в запахе свежего мяса, в упорядоченных рядах банок с тушенкой, которые больше не приходится прятать от своих же.              Всего несколько недель назад этот сарай был грудой прогнивших досок, а теперь здесь стояли аккуратные полки, сколоченные из уцелевших обломков довоенной мебели. Теперь у нас был запас еды — 23 банки тушёнки, настоящей, довоенной. Сушеное мясо брамина висело на шесте, три связки, каждая размером с руку Паудер. Жилы, соль, дым — оно не сгниет даже через месяц. Кукурузная мука — половина мешка, чуть отдающая затхлостью, но без плесени или червей. Достаточно, чтобы испечь лепешки, если найдем хоть немного дрожжей. Сахарные бомбы, четыре упаковки. Личный запас Паудер, который она охраняет, как дракон — золото. И главное — вода. Четыре бочки, отфильтрованные через песок и уголь. И я знаю, что никто не посмеет окунуть в неё грязные руки.              Я сделал пометку в блокноте: «Искать герметичные контейнеры». Затем перешёл к медицинскому ящику — жестяному коробу с красным крестом, который мы нашли в развалинах клиники. Запертый на замок, а внутри — три стимулятора, истинное сокровище. Затем два пакета Антирадина и начатая упаковка Рад-Икс. Бинты — старые, но чистые, прокипячённые. Одна ампула Мед-Икс, мощного обезболивающего. Рядом лежал трофейный хирургический набор — ржавые, но острые инструменты. Когда-нибудь мы найдём того, кто умеет ими пользоваться. Ну и, конечно же, две бутылки спирта.              «Одна — для телесных ран, вторая — для ран души», как шутит Портер.              В отдельном углу старый верстак был завален не блестящим, но жизненно важным добром. Так, здесь нашлись гвозди, болты, проволока, разложенные в банках из-под кофе. Разноцветные куски ткани, которую можно использовать для ремонта одежды — выстиранные, вываренные в щёлоке, чтобы убить вшей. Три куска мыла, настоящего, а не просто жира с пеплом. Две канистры керосина для ламп и очистки ран. Половина бутылки антифриза — Паудер уже использовала вторую для каких-то из своих опытов. Нашлось и немного инструментов — ничего сложного, молотки да пилы. Доски, листы металла и мотки проволоки были разложены на полу, ожидая своего часа.              Самый дальний угол склада занимали боеприпасы для нашего разношёрстного вооружения, сложенные в коробки и подписанные согласно калибрам. Патроны 7.62 — 154 штуки, гильзы чуть потускнели, но порох сухой. Патроны 5.56 — 287, некоторые с вмятинами, так что придется перебрать. Дробь 12 калибра — 83 заряда. Хватит, чтобы отбиться от вражеской атаки или провести пару рейдов. Наконец, гранаты. Три «лимонки» довоенного образца и пять самоделок Паудер. Последние выглядят так, будто собраны из хлама (потому что так и есть), но она клянется, что «это жесть как бабахнет». Моя «Справедливость» лежит рядом, под рукой, начищенная до блеска. Сорок пять патронов сорок пятого калибра к ней — я улыбнулся неожиданной поэзии выживания.              И, наконец, самое ценное было сложено в отдельный сундук, пока что почти пустой. Книги. «Основы баллистики» — потрёпанный учебник, найденный в развалинах военной базы. «Медицина выживания» — с пятнами крови на страницах. «Искусство войны» — моя настольная книга. И… журнал «Веселье с РобКо» лежит в самом низу ящика, прикрытый тряпкой. На всякий случай. Я закрыл блокнот, ощущая его тяжесть в руках. Это — не просто список. Это — доказательство того, что мы не просто выживаем. Мы строим. А затем… Дверь склада скрипнула и в проёме показалась Паудер, вся в саже, с горящими глазами.              — ДОБРОЕ УТРО, ВЬЕТНАМ!!! — дружелюбно поздоровалась она, сверкая голубыми глазами, и швырнула мне под ноги гранату.              Парой секунд спустя граната издала глухой «пшик» и выплюнула несколько разноцветных конфетти. Я вздохнул, но в уголке рта дрогнула улыбка. Да, мы определённо что-то строим, но это «что-то» — это всё ещё Рейдертаун. Но теперь — это мой Рейдертаун, и эти записи — первые страницы новой истории.              — Доброе утро, гремлин, — не менее дружелюбно отозвался я, захлопывая блокнот и потягиваясь, с хрустом разминая затёкшие кости, — зря я знакомил тебя с классикой.              — Ну, мне понравилось, — с довольным видом ответила девушка, — пошли, хорош штаны просиживать!              Прежде, чем покинуть склад, я бросил на его интерьер ещё один взгляд, ощущая прилив гордости за хорошо организованную работу. Свет просачивался сквозь щели в крыше, рисуя на полу золотые полосы, в которых медленно кружились пылинки. Воздух здесь пах ржавым металлом, сухой древесиной и слабым, едва уловимым запахом пороха. Довоенный сарай, которым склад был раньше, теперь оказался укреплён дополнительным слоем жести и досок. Полки и стеллажи здесь грубые, но крепкие. Сколочены из досок и ржавых труб, но выдерживают даже вес Грызла.              Всё важное — разложено по запираемым коробкам и ящикам, способным защитить от крыс и сырости. Пол деревянный, но не гнилой, а со свежими, плотно подогнанными досками. Это — не просто куча барахла, а начало чего-то большего. Доказательство того, что могу я, и чего сможем добиться мы. Наш Рейдертаун. Я закрываю за собой тяжёлую металлическую дверь, снятую с довоенного грузовика. Над входом теперь висит деревянная табличка «Склад №1».             

***      

      Паудер скачет впереди, её рваные шорты (которые когда-то были чьими-то джинсами) — выцветшие, перепачканные машинным маслом и бог знает чем ещё — едва прикрывали туго натянутую, упругую плоть. С каждым шагом обнажалась полоска загорелой кожи чуть выше бедер, а тонкие завязки по бокам грозили разорваться при слишком резком движении. Но они держались. Как и все в этом аду — на честном слове и диком упрямстве. Я не скрывал, что смотрю. Она знала. И специально подпрыгивала чуть выше, чем нужно. Каждый шаг заставляет оголённые ягодицы играть под тканью, а её голубые волосы, собранные в небрежный хвост, покачиваются в такт. Девушка оглядывается через плечо, ловя мой взгляд, и оскаливается:              — Ну что, Босс, нравится вид?              — Закрой рот и веди, — бурчу я, но она знает правду.              Мой взгляд скользит дальше — мимо её тела, к тому, что мы построили. Обновлённые стены превратили Рейдертаун в настоящую крепость, надёжно предохраняя от ночных налётов. Там, где раньше торчали ржавые листы жести и гнилые доски, теперь стоял частокол из заострённых брёвен и металлических балок. Три метра в высоту, с воротами, сбитыми из досок и обшитых жестью, с засовами изнутри. Всё, что мы нашли на двух свалках, пошло в ход, и теперь их было не взломать с наскока. По верху шла колючая проволока, снятая с военных заграждений. А под стеной — ров с воткнутыми в дно острыми прутьями. Паудер, заметив мой взгляд, гордо добавила:              — А ещё я закопала там парочку сюрпризов! На случай, если кто-то полезет.              Я предпочёл не спрашивать. По углам поселения появились вышки — пока пустые, но на одной дежурил Глаз. Он лениво помахал мне рукой, и ствол его винтовки блеснул на солнце. Ещё пара рейдеров тащила воду из колодца — настоящего каменного колодца, с воротом и ведром. Сверху даже была сделана крыша, чтобы внутрь не попадал радиоактивный дождь и пыль. Ветер доносит аппетитные запахи со стороны столовой, которой у нас тоже раньше не было. Теперь это не просто костёр с котелком, а крытое помещение с длинным столом и скамьями. Кухня — печь, сложенная из кирпичей, с настоящей вытяжкой. Посуда — жестяные миски, старые, но чистые. И даже ножи — не ржавые обломки, а заточенные клинки. Меню — на доске мелом. Сегодня: кукурузные лепёшки, травяной чай и отбивные из кротокрыса.              — Босс! — машет мне пара рейдеров, с аппетитом наворачивающих свежую еду.              Я киваю им в ответ, а Паудер с довольной ухмылкой прыгает впереди. Чуть поодаль — жилые хижины, в которых теперь мои рейдеры ночуют и проводят свободное время. Все дыры в стенах и потолке забиты досками и листами жести, теперь внутри тепло и сухо. Окна затянуты пластиковой плёнкой, найденной в руинах, установлены двери с засовами. Внутри грубые кровати с матрасами, набитыми соломой, самодельные полки и ящики для вещей. Некоторые из рейдеров уже начали украшать свои дома трофеями и просто памятными безделушками. Теперь они могут не бояться, что их вещи украдут или отнимут, и знают, что если подобное произойдёт, то я разберусь с виновным. Даже те, кто всё ещё считал меня «мягкотелым» признавали, что «не воруй у своих» — это закон, который будет исполнен. И что я не даю угроз, которые не собираюсь выполнять.              Склад, стены, колодец, кухня, дома — всё это рейдеры приняли с радостью, признавая, насколько же хуже им жилось без всего этого. На южной окраине поселения находилось новшество, которое некоторые (Паудер) признавали (Паудер) с большой (Паудер) неохотой. Импровизированная баня. После того, как мне удалось вбить в голову банде важность базовой гигиены, мы взялись за обустройство отдельного места для мытья. Бревенчатые стены, промазанные глиной, чтобы не дуло. Крыша из ржавой жести, но уже без дыр. Каменная печь, которую Грызло тащил на себе три километра, ругаясь на каждом шагу. И — главное — бочка на трубе, откуда капала горячая вода в помывочное отделение. Над входом висел криво выжженный знак:              «МОЙСЯ ИЛИ СДОХНИ»              Именно так всё и было. Портер первым подал личный пример, потом Сестра Когтя, потом и остальные. Феникс обычно мылся один — мало кто мог выдержать такую температуру, которую он считал комфортной. Паудер до сих пор не сдавалась без боя, дико воя и убегая, сверкая голой задницей. Я начал подозревать, что ей просто нравится, когда я топлю её в бочке до тех пор, пока она не начнёт пускать пузыри. Ну что же, мне это нравилось ничуть не меньше, пусть я и не признавался. Главное, что в Рейдертауне стало пахнуть гораздо лучше, а я мог не бояться, что моя банда вдруг свалится не из-за вражеской пули, а из-за банальной грязи. Со стороны одного из грубо собранных радиоприёмников звучало «I'm Gonna Wash That Man Right Outa My Hair».              Наконец, мы подошли к её «мастерской» — сараю, заваленному хламом, проводами и чем-то, что пахло серой. Стены теперь обшиты листами ржавой жести, автомобильными дверями, и кусками контейнеров, всё это сварено вместе грубыми швами. Поверх вся эта самодельная броня также облеплена всеми возможными предупреждающими знаками и вывесками, которые Паудер удалось найти. Крыша лаборатории покрыта листами кровельного железа, из которой торчит самодельный громоотвод из вил, соединённых с чем-то, что явно не должно проводить ток. У входа на столб насажены обломки протектрона, пострадавшего за наши грехи, вместо головы у него — череп супермутанта, украшенный кастрюлей. В качестве двери — полицейский щит с вывеской «Опасно!»              — Ну? — девушка подпрыгнула, закрывая мне обзор, — тебе нравится?              Я осматриваю этот храм хаоса, где каждая деталь кричит о безумии, и понимаю — это самое безопасное место в Рейдертауне. Потому что даже Смерть обходит его стороной.              — Да, гремлин. Нравится.              Она сверкнула зубами и рванула внутрь, крича:              — Тогда смотри, что я придумала!              Я вздохнул и последовал за ней в уютный полумрак, пахнущий пластиком и серой.              

***

      

      Дверь скрипнула, пропуская нас внутрь, и воздух ударил в нос едким коктейлем запахов — порох, кислота, перегоревшая проводка и что-то сладковато-химическое, отчего слезились глаза. Лаборатория Паудер напоминала последствия взрыва на свалке электроники, но в этом хаосе чувствовалась система, понятная лишь ей одной. Впервые за долгое время я почувствовал настоящую опасность, но не ту, что исходит от ствола или клинка. Опасность здесь таилась в банках с непонятной жидкостью, в скрутках проводов, в чертежах, испещрённых пометками «БАБАХ» и «НЕ ТРОГАТЬ!!!» Комната, освещённая самодельной лампой, напоминала взрыв, застывший в момент наивысшего напряжения. Стены испещрены формулами, нацарапанными углём, гвоздём, даже, кажется, кровью.              

«Формула: 3 части селитры + 2 части угля + 1 часть серы + ЛЮБОВЬ!!!»

      

      Между ними — детские рисунки грибовидных облаков с подписями «БАБАХ!» и скелетов, сложивших руки в жесте молитвы. По сторонам — два самодельных верстака, грубо сколоченных из ящиков из-под патронов. Один завален механизмами: шестерёнками, пружинами, обломками довоенной электроники. Второй — химией: склянки с мутными жидкостями, куски пластита, и консервными банками с этикетками, грубо написанными от руки. Я узнаю инструменты, добытые нами в рейдах, а также паяльную лампу и микроскоп. На центральном столе, придавленная ржавым гаечным ключом, лежала кипа бумаг. Я разглядел расчёты траекторий разлёта осколков и схемы детонаторов, от примитивных до тех, что я бы назвал «инженерным колдовством». Заметки на полях гласили: «ртуть», «паяльник», «напоминалка (я забыла)».              Паудер металась по комнате, как ураган, хватая то одну деталь, то другую. Пол усеян обломками испытаний. Обгоревшие куски металла, обрывки проводов, пепел, и чей-то палец.              — Смотри, Босс! — она трясла перед моим лицом какой-то блестящий шар, — это же очевидно! Стандартные детонаторы — полный отстой! А вот если добавить конденсатор…              Её пальцы, быстрые и точные, разобрали шар за секунды, обнажив клубок проводов и кусочков металла.              — …то можно добиться задержки в 0,3 секунды! Это же революция!              Я кивнул, стараясь не показывать, что не понял и половины.              — А это что? — ткнул в странную конструкцию из трубок и колб.              — Дистиллятор! — она закатила глаза, — ну, чтобы чистая азотная кислота была! А то этот бред, который мы достаём из старых батарей…              Она размахивала руками, её голос звенел, как перегруженное радио.              — …это же просто позор! Вчера я три часа возилась, чтобы получить хоть что-то вменяемое, а в итоге…              БАМ!              Разобранный детонатор в её руке взорвался, испачкав ладонь девушки чёрным пеплом.              — …вот. Опять этот хер сломался! Если бы у меня был нормальный кремниевый стабилизатор, а не эта ржавая дрянь…              Паудер вытерла руки о свою грязную футболку с рекламой «Ядер-Колы» и перевернула одну из коробок. На стол посыпались обрывки проводов, сломанные часы, что-то, похожее на довоенный калькулятор, и горсть кристаллов.              — Видишь это? Это должен быть гексоген! А это… — она смяла кристаллы в порошок, — дерьмо! Потому что нет нормальных реактивов!              Её глаза горели, как голубые звёзды.              — Понимаешь, Босс, проблема в чистоте компонентов! — она размахивала руками, словно рисуя в воздухе формулы.              — Вот эти транзисторы — они с сопротивлением в 20% выше нормы! А этот порох — я его трижды перегоняла, но без ацетона он всё равно даёт разброс в детонации до 0.3 секунды!              Я кивнул, понимая примерно каждое третье слово.              — А если… — она вдруг замерла, её глаза расширились. — О!              Девушка рванула к груде хлама, начала копаться, бормоча:              — Если использовать принцип кумулятивного заряда, но заменить медную облицовку на…              Из-под обломков вытащила ржавую ложку.              — …на это!              — Представляешь? — её голос дрожал от восторга, — взрывная волна, сфокусированная в одном направлении! Мы сможем пробивать броню, как консервную банку!              Потом взгляд Паудер стал грустным.              — Но для этого нужен оксид меди. И нормальный паяльник. И… — она пнула ящик с надписью «Хрупкое!» — …и ещё кучу всего, чего у нас нет. Представляешь, что бы я сделала с нормальной лабораторией?              Я посмотрел на неё — грязную, взъерошенную, с горящими глазами — и представил. И — слегка испугался. Не за себя. За последние остатки человечества, ещё цеплявшиеся за жизнь после Великой Войны. Дыша быстро и возбуждённо, передо мной стоял настоящий гений, способный, с нужными ресурсами, изменить Пустошь.              — Паудер.              — Чё?              — Когда-нибудь мы найдём тебе нормальные детали.              Девушка замерла, потом прыгнула мне на грудь, обвив ногами талию:              — Обещаешь?              — Обещаю.              Паудер рассмеялась — этот дикий, хрипловатый смех, от которого мурашки бежали по спине. Она откинулась на самодельном стуле, её голубые волосы растрепались, как взрывная волна, а пальцы с обкусанными ногтями рылись под верстаком.              — Ага! — торжествующе воскликнула девушка, выдёргивая полупустую коробку «Сахарных бомб».              Кукурузные хлопья рассыпались по её ладони, как радиоактивные конфетти. Она швырнула их в рот, разом, даже не разжевывая, и сахарная пыльца осела на её губах.              — Ммм, гнильё прееесное! — она причмокнула, облизывая пальцы.              Я наблюдал, как её кадык вздрогнул при глотке, как напряглись тонкие мышцы шеи.              — Руку вверх, — сказал я тихо.              — А?              — Не спорь.              Она скривилась, но подчинилась — не потому, что испугалась, а из любопытства. Её рука взметнулась вверх, обнажая ту самую розовую, гладкую впадину подмышки, такую нежную на фоне всей её грязной, исцарапанной, взрывчатой сущности. Хорошо.              

***

      

      Кожа здесь была идеальной — без шрамов, без татуировок, без следов радиоактивных ожогов. Розовая, с едва заметными голубыми прожилками вен, просвечивающими сквозь полупрозрачную поверхность. Тёплая — от возни с проводами и порохом. Мягкая, как лепесток, слегка влажная от возни с химикатами. Я прижался лицом к этой хрупкой впадине, втягивая воздух. Запах девичьего пота здесь совсем не тяжёлый, а лёгкий, с кислинкой. Сахар — сладкий оттенок от конфет. Порох — въевшийся в кожу навсегда. Что-то ещё — металлическое, электрическое, будто сама Пустошь вдохнула в неё жизнь. Паудер дёрнулась, захихикав:              — Щекотно, кретин!              Но я не отпускал. Мои губы скользнули по этой нежной кожице, зубы слегка сжали её — не больно, но достаточно, чтобы она ахнула. Тело девушки выдавало всё — вот мурашки побежали по её руке от подмышки к шее. Сосок под рваным топом набух, проступив сквозь ткань. Дыхание участилось, но она тут же закусила губу, стараясь не выдать себя.              — Ты совсем ебанутый! — Паудер била меня в плечо свободной рукой, но смеялась. — Кто вообще нюхает подмышки?!              — Я.              — Ну чё, нравится, как я пахну? — она пыталась шутить, но голос срывался.              — Да.              Я провёл языком по её подмышке, чувствуя, как она вздрагивает.              — Гадость! — девушка фыркнула, но не отталкивала.              Её пальцы впились мне в волосы — не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе. Мой язык скользнул по её подмышечной впадине медленно, словно пробуя запретный деликатес. Соль. Первое, что ударило по вкусовым рецепторам — концентрированная соленость, смешанная с едва уловимым металлическим привкусом. Не грязь, не грязь вовсе, а чистый, животный запах женщины, усиленный часами возни с проводами и порохом. Я вжался лицом глубже, носом в нежную впадину, вдыхая полной грудью. Запах Паудер. Он обволакивал, как дым после взрыва — терпкий, пряный, с кислинкой молодости. Ничего общего с вонью немытого рейдера. Это был её аромат — горячий, живой, возбуждающий.              Я провел широким медленным движением от верхней точки впадины вниз, к тонкой коже у ребер. Девушка вздрогнула, когда я замкнул губы вокруг складки кожи и слегка всосал, пробуя на вкус ещё глубже, ещё интимнее. Из её груди вырвался внезапный вздох, когда я провел кончиком языка по самым чувствительным местам, там, где кожа тоньше, нежнее. Затем — тихий стон, когда я взял её пот губами, как дорогой алкоголь, смакуя каждый грамм. Я облизнул всё дочиста — каждую каплю, каждый кристаллик соли, оставшийся в нежных складках. Её кожа теперь блестела от моей слюны, розовая, возбужденная.              — Ну и… — она тяжело дышала, — …доволен, извращенец?              Я провёл большим пальцем по влажной коже, собирая последние следы своего налета.              — Нет.              Мой ремень отстегнулся с громким щелчком, а грубая ткань боевых штанов, наконец, выпустила наружу мой вздувшийся, пульсирующий член, который уже давно изнывал от напряжения. Паудер замерла, её глаза внезапно округлились, когда она увидела размеры моего оружия. Она всегда реагировала на него одинаково — широко раскрытыми глазами, смесью страха и любопытства, будто перед ней не просто член, а неразорвавшаяся мина.              — Бля… — она прошептала, глядя на толстую, покрытую венами длину, которая казалась ещё больше рядом с её хрупким телом, — ты же не…              Я не дал ей договорить, а шагнул ближе, одной рукой приподняв её руку выше, вновь обнажая розовую, влажную от моего языка подмышку.              — Д-давай без этого! — она попыталась вырваться, но я уже прижал головку к её горячей, солёной коже.              Налитая кровью головка тесно вдавилась в её влажную, разгорячённую подмышку. Её кожа была как бархатная печь — мокрая от моего языка, солёная, дрожащая. Ощущения были невероятными — горячая, шелковистая кожа обхватила меня, как перчатка. Соль её пота смешалась с каплями моей смазки, создавая скользкий, обжигающий коктейль. Запах Паудер — порох, сахар, женственность — ударил мне в нос, заставляя член пульсировать ещё сильнее. Я провёл всей длиной по её подмышке, от верхней точки до самого низа, наслаждаясь тем, как её кожа дрожит от каждого моего движения. Девушка издала лёгкий стон, когда я сильнее прижался, втирая её естественную смазку в свою горячую плоть.              — А-а-а, бля… — Паудер закинула голову, ее губы приоткрылись. — Это… чертовски… странно…              Её нежная кожа скользила по набухшей головке, заставляя меня кряхтеть. Я начал двигаться — медленно, глубоко, втирая свою смазку в её нежную кожу. Я усилил нажим, втирая себя глубже, сильнее, пока её пот не смешался с моей смазкой, создавая грязный, блестящий слой на её коже. Я замедлил темп, наслаждаясь каждым миллиметром её горячей кожи. Головка моя пульсировала, набухшая до предела, готовясь излить все, что накопилось. Но я не торопился.              Вместо этого я прижался ещё сильнее, втирая в неё свой запах, свою жажду, свою потребность. И она это чувствовала. Мой член взбугрился, пульсируя в такт бешеному ритму, с которым я вбивал себя в её горячую подмышечную впадину. Кожа там уже побагровела от трения, блестела от смеси пота, слюны и предэякулята, растёкшегося густыми нитями. Паудер выгнулась, впиваясь пальцами в край верстака, её голос сорвался на хриплый визг:              — А-а-а, ёб твою мать, Босс!              Но она не отталкивала — её тело сжималось вокруг меня, подрагивая от каждого толчка. Я утопил себя в ней до предела, чувствуя, как волна удовольствия накрывает меня. Последние толчки — грубые, животные — и я впился пальцами в ее плечо, заставляя принять всю мою ярость, всю мою похоть.              — Паудер…              Она широко раскрыла глаза, поняв, что сейчас произойдёт.              — Нет-нет-нет, бля, не надо…              Но было слишком поздно. Я крепко держал девушку за руку, уткнувшись головкой в самую глубину подмышечной впадины, и…              Кончил.              Густая струя вырвалась одновременно с моим хриплым стоном, заполняя её подмышку, стекая по рёбрам, пачкая рваный топ. Паудер скривилась, как будто её укусил ядовитый муравей.              — Фу-у-у, бляяя! — её голос взвизгнул, и она дернулась, пытаясь стряхнуть мою сперму с подмышки, — это же полный пиздец! Ты реально кончил мне в подмышку?!              Я тяжело дышал, наблюдая, как белые капли стекают по розовой коже девушки, смешиваясь с её ещё не остывшим потом.              — Сука! Теперь я липкая!              — Слизывай.              — Иди нахуй!              Но её голубые глаза вспыхивают — не страхом, не стыдом, а диким, дерзким вызовом, словно заряженные двойным зарядом ненависти и возбуждения.              — Ну смотри, ублюдок… — хриплый голос Паудер дрожал от ярости, но пальцы уже раздвигали складки залитой спермой кожи, обнажая блестящую, перемазанную плоть.              Язык. Розовый, быстрый, остервенело выскальзывает между её зубов. Первый длинный, медленный слизок — от низа подмышки вверх, собирая густые капли.              — Гадость какая, — бросает она, но не останавливается.              Второй проход. Теперь широкий, с чавкающим звуком. Девушка вдавливает лицо в свою же кожу, вылизывая все дочиста, шумно, преувеличенно, назло. Слюна смешивается с остатками спермы, создавая грязные, блестящие дорожки. Каждый лизь был громким, мокрым, нарочито грубым.              — Доволен, мразь? — она огрызается, но губы её блестят, а грудь быстро вздымается.              Я хватаю её за затылок, прижимаю к подмышке ещё сильнее.              — Ещё.              Паудер рычит, но продолжает, отчего в комнате становится жарко. Закончив, шумно сплёвывает на пол.              — Ты больной урод даже по меркам Пустоши… — бормочет она, — нахуя я вообще с тобой связалась? — добавляет девушка, и её шорты соскальзывают на пол.              Её трусы — этот гремлин носит трусы! — простые, серые, и уже все насквозь мокрые. Девушка снимает и их, обнажая свою нежную розовую вульву, истекающую горячим липким соком. Паудер вновь глухо рычит, но в этом звуке одновременно и вызов, и обещание. Я тоже быстро сбрасываю ставшие тесными остатки одежды, и до конца дня мы остаёмся сильно заняты.              

***

      

      Утро встретило нас пронзительным свистом ветра, гуляющего между мишенями и баррикадами. Новый полигон раскинулся на окраине лагеря — вытоптанная площадка с мишенями из ржавых бочек, траншеями для укрытий и даже самодельной полосой препятствий из автомобильных скелетов и колючей проволоки. Песок под ногами хрустел, как перемолотые кости, а воздух дрожал от выстрелов и ругани. Здесь теперь учились убивать правильно. Раньше рейдеры «тренировались» в пьяных драках и стрельбе по бутылкам. Теперь перед ними раскинулось стрельбище — с мишенями, сделанными из старых дорожных знаков. Портер, со своим верным АК за спиной, ходил между новобранцами, поправляя стойку, прицел, хват.              — Хер свой дёргать будешь! Выдыхай! Плавный спуск!              Раздался выстрел, и пуля чиркнула по краю мишени.              — Лучше, — похвалил пожилой рейдер, — щекой не прижимайся, без зубов останешься.              Один из рейдеров, недовольных моими порядками — Бык — стоял в стороне, скрестив руки на груди. Его лицо кривилось в гримасе презрения, пока остальные рейдеры отрабатывали стрельбу и перезарядку под присмотром Портера. Он и пара его дружков всё ещё мутили воду, и я пока не решил, что лучше всего с ними сделать. По крайней мере, пока оставался шанс вправить им мозги.              — Это что, цирк? — он плюнул под ноги. — Мы что, минитмены, чтобы маршировать да приказы выполнять?              Рядом с ним кучковались ещё двое — Косой, вечно хромающий на левую ногу, и Шнырь, худой как жердь, но с цепкими воровскими пальцами. Они перешёптывались, бросая на меня исподлобья взгляды. Я подошёл, медленно, давая им время передумать.              — Проблема?              Бык фыркнул:              — Да вся эта хуйня — проблема!              Он махнул рукой в сторону полигона.              — Да мы и так умеем стрелять!              — Правда? — я кивнул на мишени. — Покажи.              Подойдя к стрельбищу, он схватил свой обрез, зарядил, выстрелил… Промах. Второй выстрел — задел край мишени. Третий — вообще улетел в забор. Я вздохнул и достал «Справедливость» — чистую, смазанную, с резьбой ствола, сверкающей в утреннем свете. Выдохнул, прицелился… Три выстрела. Три пробоины в центре.              — Вот что значит — уметь.              Бык покраснел, но не сдавался:              — У тебя ствол лучше.              — А почему у меня ствол лучше? — парировал я, — потому что я жить хочу, блядь.              Я подошёл вплотную.              — Ты хочешь умереть в первой же перестрелке? Или хочешь, чтобы те, кто идёт с тобой, сдохли из-за твоего «нам не надо»?              Он не ответил, я же повернулся ко всем, заметив, что все выстрелы и разговоры стихли.              — Раньше мы проигрывали, потому что были стаей шакалов. Теперь мы будем побеждать — потому что станем волками. Учитесь, сукины дети. Учитесь побеждать.              Пожав плечами, рейдеры вернулись к тренировками. Включая двух дружков Быка, а следом, пусть и побурчав напоследок, он сам. Через час Грызло учил новичков рукопашке, показывая, как ломать рёбра коленом, а не кулаком.              — Так меньше шанс сломать пальцы! — рычал он, с лёгкостью укладывая на лопатки сразу троих.              Сестра Когтя метала ножи, втыкая их в нарисованные на досках силуэты. Каждый удар — в глаз, в горло, в сердце. Без лишних движений. Паудер, выбравшись из лаборатории, орала на двух рейдеров, заставляя их копать ямы для мин.              — Глубже, кретины! Вы же не хотите, чтобы вас разорвало вместе с врагами?!              А Бык… Бык стоял у мишени, упрямо перезаряжая старый, раздолбанный дробовик. Снова и снова, один шумный и дымный выстрел за другим. Пока не получилось. К полудню полигон гудел, как растревоженный улей — кто-то стрелял, кто-то рыл окопы, а кто-то даже учился перевязывать раны и орал от боли, когда Сестра Когтя намеренно давила на свежий шрам. Я стоял на ящике из-под боеприпасов и смотрел на это с довольной ухмылкой. Они учились. Они злились. Но самое главное — они меня слушались. Верили мне, и больше не ставили под вопрос моё право отдавать приказы.              

***

      

      Вечером мы с Портером сидели у костра, где трещали догорающие угли, а в воздухе витал запах жареного мяса и металла. Пожилой рейдер молча протянул мне «автомат» одного из новичков — сплав ржавых труб, проволоки и отчаянной надежды, что эта штука не разорвётся в руках при первом же выстреле.              — Видишь это дерьмо, Босс? — он ткнул пальцем в трещину у затвора, — ещё три патрона — и парню оторвёт пальцы.              Я перевернул оружие в руках. Ствол был кривым, как судьба рейдера, приклад склеен из обломков мебели, а спусковой крючок скрипел, будто дверь в старом склепе.              — Мы чинили, что могли, — пробормотал я, — но это дерьмо уже не оживить.              Портер кивнул, и вывалил на ящик перед нами лучшие образцы того, что у нас было на складе. Пистолеты — в основном самопалы из водопроводных труб и автомобильных пружин. Они стреляют. Иногда, если не заклинивало. Револьверы были не шибко лучше, при каждом выстреле барабан приходилось придерживать рукой. Также парочка «Кольтов» времён позапрошлой войны. Когда-то это были легенды, теперь же — ржавые реликвии с разбитыми прицелами. Дробовики — обрезы из старых охотничьих ружей. Стволы распилены, приклады сломаны. Отдача бьёт так, что зубы вылетают, а после трёх выстрелов стволы гнутся, как жесть.              Пистолеты-пулемёты — гибриды из деталей трёх разных моделей. Жрут патроны, как Паудер — «Сахарные бомбы». Стреляют «куда-то туда», магазины клинят, затворы заедают. Из винтовок же нашлась охотничья «Вепрь» с приваренной сошкой. Стреляет, но попасть из неё — как выиграть в рулетку в «Гоморре». Самодельная снайперка, собранная из трубы и прицела, сделанного из микроскопа. Однажды ослепила стрелка вспышкой пороховых газов. Также на складе, как я знал, лежали ножи и гранаты. Хоть в последних, благодаря Паудер, недостатка не было, но и там были свои проблемы. Портер взял в руки одну из «гибридных» самоделок, ткнул пальцем в патронник.              — Видишь этот зазор?              Я видел. Металл стёрся, как старая монета.              — Он уже на полмиллиметра шире, чем должен быть. Следующий выстрел может разнести ствол.              Портер налил нам себе самогона в жестяную кружку, сделал глоток и поморщился так, как никогда не морщился даже от пулевых ранений.              — Мы чиним это, но из говна конфетку не сделаешь. Да и Паудер не в этом спец.              Девушка ворвалась в разговор, как всегда — внезапно, с размаху плюхнувшись на стол и чуть не опрокинув банку с болтами. Издав какой-то сатанинский звук, она выплюнула на ящик пучок каких-то проводов:              — Вы оба тупые! — её голубые глаза сверкали, как лезвия, пурпурным отблеском в свете костра, — это всё — мусор!              Она схватила один из автоматов и с яростью разобрала его голыми руками, вывалив на ящик внутренности — ржавые пружины, стёртые шестерёнки, затвор, покрытый язвами коррозии.              — Смотрите! — Паудер тыкала пальцем в разболтанный затвор, — здесь люфт в миллиметр! Это же пиздец! Его хотя бы закалить надо, но у нас даже нормальной стали нет! А этот ствол? — она постучала по нему, и металл ответил глухим, больным звоном.              — Он уже треснут! Он рванёт в лицо стрелку при первом же выстреле!              Портер хмуро кивнул.              — Мы чинили, что могли. Но…              — Но это как лечить труп! — перебила Паудер, — нужны новые стволы. Настоящие. И станки. И инструменты. И…              Она замялась, что было для неё редкостью.              — …и человек, который знает, как это делать.              Девушка откинулась назад, её голубые глаза горели яростью учёного, вынужденного работать с палками и камнями.              — Я могу собрать гранату из говна и палок. Могу сделать детонатор из будильника и гвоздей. Но, Босс… — она схватила меня за рукав, — я не алхимик! Я не могу превратить ржавую труху в сталь!              — Спасибо, Паудер, — вздохнул я и протянул к ней руку.              Она потёрлась лицом об мою ладонь, как котёнок, немного прикусила, и убежала в сгущающиеся сумерки.              — Значит, нужны стволы, — подытожил пожилой рейдер, разливая самогон теперь уже в две кружки, — и запчасти к ним, и патроны…              — …и нормальный механик-оружейник, а не подрывник, — кивнул я. Знаешь, сдаётся мне, что некоторые караванщики всё же ведут дела с рейдерами. Особенно если их убедить.              — Торговать вздумал? — хмыкнул Портер, — хотя может, и пора уже. Обменять цацки на реальную мощь лишним не будет. Отметим это дело?              Он пододвинул ко мне одну из кружек и острый запах технического спирта тут же ворвался мне в ноздри, не спрашивая разрешения и прочищая пазухи до самого мозга. Выдохнув, я осушил кружку одним залпом и слепо уставился в пространство, ошеломлённо моргая слезящимися глазами.              — Ну как? — усмехнулся пожилой рейдер.              В ушах звенело, как после близкого разрыва, всё вокруг казалось размытым, а моё сердце оглушительно колотилось, будто стремясь выпрыгнуть из груди. Дрожащими руками я налил себе ещё… А затем и Портеру, отчего даже в его стальных глазах промелькнула тень страха. Застарелые шрамы у меня на голове, что не давали о себе знать, заныли.              — Прекрасно, — произнёс я, поднося кружку к губам, — как один парень сказал — будто удар по башке.              И немедленно выпил.