Часть 1. Приезд

      Санта-Феррейра, столица Боготана, встретила Колина жарой, горячей пылью аэродрома и неприветливыми таможенниками. Его багаж с идеально уложенными личными вещами был водружен на грязного вида стол и препарирован с особой жестокостью: белье, одежда и книги лежали вперемешку общей кучей на драной клеенке.       — ¿Cosas prohibidas? Drogas? Dinero? Medicamentos? — Двое неопрятных на вид толстых мужиков в черных рубашках с коротким рукавами бесцеремонно рылись в куче вещей и усиленно делали вид, что не понимают по-английски.       Колин как умел объяснил, что никакого prohibidas у него нет, но те все равно увлеченно разбирали содержимое его чемодана и рюкзака, каждую вещь разглядывая брезгливо и придирчиво.       Наконец из общей кучи были торжественно изъяты следующие предметы: пакетик презервативов, которые Колин всегда возил с собой на удачу и на всякий случай (воспользоваться ими пока ни разу не удалось), упаковка аспирина, которую он купил в Лондоне перед отлетом, фотокарточка актрисы Сюзанны Гольдберг в очень откровенном вечернем платье (карточку Колину еще в младшей школе подарил тогдашний друг Дональд Смитерс — просто так, на память) и совершенно новая футболка с портретом Боба Дилана. Все перечисленное стражи границы уложили в железный ящик и убрали куда-то за пределы видимости.       Вещи были ерундовые, ничего для Колина не значащие, но все же — личные. Такие, которые посторонним людям не показываешь, и их публичная конфискация больно задела гордость. Аспирин и футболка, которую он купил Хэрродз, к тому же стоили денег, хоть и небольших, но все же…       — ¿Propósito de la visita? — выплюнул один из таможенников, листая паспорт Колина.       — Vacaciones, — ответил тот. — Я приехал в гости к дяде. Мне вернут мои вещи?       Ответа не последовало. На пустую страницу паспорта шлепнулась синяя печать, и мужик махнул рукой, словно отгоняя муху:       — ¡Vamos, vamos!       Спорить Колин не стал. Очередь из уставших после восьмичасового перелета пассажиров напирала сзади, крошечное здание аэропорта гудело, как разбуженный пчелиный улей. Морды таможенников приветливей не становились, и Колин сдался.       — Сервис первого класса! — прошипел он, забирая чемодан и закидывая на плечи рюкзак.       Стоило выйти на улицу, и жара навалилась с новой силой. От духоты перехватило горло, от камней мостовой поднималось марево дрожащего воздуха, солнце слепило глаза. Колин снял рюкзак и прикрыл им голову. Огляделся, щурясь.       Дядя Ларри его не встречал.       Площадь кишела пестрым народом: торговцы, таксисты на разбитых «Ситроенах» и «Жуках», женщины со смуглыми лицами, одетые в разноцветные шерстяные накидки, с плетеными корзинами на спинах, крестьяне в соломенных шляпах, босоногие и чумазые дети. Ослы, лошади, прожаренный солнцем мусор, нищета и не единой травинки зелени. И посреди этого калейдоскопа, словно зрачок в глазу тропической ящерицы — неправдоподобно большой лимузин «Мерседес» грязно-золотистого цвета. Машина диктатора. И под стать машине водитель: огромных размеров лысый африканец в черном деловом костюме и белой рубашке с галстуком.       — Маса Колин? — шофер приветливо поднял руку и шагнул вперед. — Ты вырос!       

***

      Петал — так звали камердинера, водителя, телохранителя, секретаря и друга дяди Ларри. Двухметровый негр французского происхождения, такой могучий в плечах, что костюмы ему приходилось шить только на заказ, красивый, как древний бог, и элегантный, как питон. Он приехал в Лондон, чтобы найти работу, а нашел на вечеринке в Сохо дядю Ларри. Или это дядя Ларри его нашел. Тетя Пруденс, которая любила посплетничать, говорила, что Петал собирался стать профессиональным жиголо, а отец Колина как-то раз сказал, что та вечеринка в Сохо, на которой дядя Ларри и Петал встретились, была в высшей степени сомнительной и просто аморальной.       Петал стал камердинером, водителем, телохранителем, секретарем, другом и, предположительно, любовником дяди Ларри. Насчет любовника уверенности не было, но слухи среди родственников ходили. Колин в это не слишком верил, злословие в семье было распространено, хотя, учитывая эксцентричность папиного брата, все могло быть. Дядя Ларри был в семье фигурой одиозной, отчасти даже эпатажной. Старший брат, наследник аристократического титула, надежда родителей и вечная боль в заднице — он никогда не соответствовал ожиданиям и не оправдывал надежд. Его трижды исключали из школы за аморальное поведение (как ни старался, Колин так и не смог выяснить, за что конкретно), дважды выгоняли из университета за строптивый нрав, много раз лишали наследства и вычеркивали из списка «приличных» родственников, но он все же закончил образование в Кембридже, после смерти деда получил-таки приличную сумму денег, а на сплетни и разговоры за спиной ему всегда было наплевать. Это семью бесило больше всего.       В конце концов, быстро покончив с делами в Англии, дядя Ларри вдруг исчез. Несколько лет о нем не было ни слуху, ни духу, ни единого письма, ни весточки, а потом он внезапно нашелся в крошечной южноамериканской стране, на самом краю континента. Боготан — так называлась республика, стиснутая горами где-то между границ Перу, Эквадора и Колумбии. Такая маленькая, что Колину с трудом удалось ее найти только в самом подробном атласе.       В сухом письме своему брату, отцу Колина, дядя Ларри писал, что обрел наконец счастье и покой и устроился с комфортом, максимально, насколько было возможно, далеко от родины и родственников. Писал, что он ни в чем не нуждается, что ведет размеренный образ жизни и просит исключить его из общей молитвы по случаю Рождества и Пасхи. К себе он не звал, но дал понять (скорее для соблюдения приличий), что если что-то нужно — можно обращаться. Письмо он подкрепил чеком на сумму как раз необходимую для оплаты частной школы для Колина.       Семья, к тому времени окончательно погрязшая в распрях и долгах, на новость отреагировала с видимым облегчением. Было сказано много едких слов, дядю Ларри помянули как человека недостойного носить общую фамилию, но Колину оплатили новый учебный год, и даже кое-что осталось, чтобы задобрить кредиторов.       Сам Колин, уставший от царивших дома брюзжания и снобизма, от правил и ограничений, с радостью вцепился в возможность послать дяде письмо. В нем он выразил искреннюю благодарность за деньги и ненавязчиво поинтересовался, нельзя ли ему как-нибудь навестить дядю в его новом доме? Может быть, он, Колин, не слишком обременит его, если приедет на летние каникулы?       Ответ пришел быстро. Дядя Ларри написал, что всегда с радостью примет дорогого племянника у себя, однако выразил некоторые сомнения в том, что сможет уделить тому достаточно внимания. К письму снова прилагался чек — на этот раз лично на имя Колина — с суммой на дорогу и сопутствующие расходы.       Так и вышло, что Колин стоял теперь с чемоданом в руках и рюкзаком на голове посреди залитой полуденным зноем площади чужого города, в чужой стране и недоумевал.       — Петал, — мягко напомнил черный исполин, сжимая в своей огромной руке ладонь Колина.       — Здравствуйте, мистер Петал! — задрал голову Колин. — Я вас помню. Только раньше у вас были волосы.       — Верно. Раньше у меня были волосы, а теперь их нет. Раньше ты едва доставал мне до локтя, а теперь говоришь басом. Идем, я положу твои вещи в машину. Твой дядя не смог приехать, он не выходит из дома в это время дня.       

***

             Мерседес пробирался по узким улочкам медленно, едва не притираясь боками к каменным стенам и чуть не задевая многочисленных прохожих. «Будто крокодил, ползущий по мелководью» — подумал Колин.       Он сидел на широченном диване сзади и с любопытством глядел в окно. Пейзаж открывался интересный: жители Санта-Феррейры не укладывались ни в одну известную Колину расовую концепцию — тут были и разноцветные негры, и юркие латиносы с оливковой кожей, и белые, одетые кое-как, напоминавшие скорее заблудившихся коммивояжеров, чем высокомерных туристов, и не то арабы, не то индусы в длинных халатах с тюрбанами на головах. Люди были высокие и низкие, толстые, коренастые и стройные. Разные.       Некоторые женщины носили глухие наряды, закрывавшие волосы, плечи и ноги, а некоторые одевались наоборот слишком откровенно даже по меркам цивилизованной европейской страны. Молодежь (в основном парни и мальчишки) вовсе шныряла в одних коротких штанах и босиком.       Каменные дома, больше похожие на деревенские, чем на городские — с маленькими окнами и часто соломенными крышами, — теснили улицу плотными рядами, но кое-где между ними открывался вид на дома побогаче — белоснежные и яркие, с широкими террасами вокруг, — и на улицу пошире.       — Via Grande, — кивнул блестящей головой Петал в сторону широкого проспекта. — Бар, магазины, ресторан. Только для белых. Посольства. Улица там шире, но ее все время ремонтируют — не проехать.       Дорогу перед самым носом лимузина перебежала пара еще более колоритная: мужчина и женщина в пестрых полосатых пончо, с широкими шляпами на головах и с лицами темными и угловатыми, словно грубо вытесанными из красного кирпича.       — Кайолос, — сказал Петал тоном экскурсовода. — Местные горные племена. Индейцы! — он обернулся: — А ты, Колин, раньше бывал в Южной Америке?       — Кроме Суссекса я бывал только в Портсмуте и Лондоне, мистер Петал, — ответил тот.       — Просто Петал, без «мистера», — поправил водитель. — Тогда тебе будет здесь интересно. Как долетел?       Колин пожал плечами.       — Нормально, сэр. Даже поспал немного в самолете. Стюардесса была приветливая. Чего нельзя сказать о местных, — он хмыкнул. — Мой чемодан перекопали, как будто я чертов контрабандист.       — Не расстраивайся, здесь всегда так. Стоит аборигену надеть рубаху с погонами, как его раздувает от важности, словно глубоководную рыбу, выброшенную штормом на берег. И ко мне можно запросто, без «сэр». Забрали что-то важное?       — Нет. Ерунду, — смутился Колин. — Просто неприятно.       Узкие улицы наконец расступились. Машина, судя по всему, выбралась на ту самую Виа Гранде — вместо каменной брусчатки здесь был ровный асфальт. Вдоль тротуара показались пальмы и многоэтажные дома, лимузин набрал скорость, и из открытых окон подул прохладный ветерок, разгоняя духоту.       На дороге то и дело попадались повозки, запряженные иногда лошадьми, иногда буйволами — их Петал плавно объезжал, в отличие от мотоциклистов — парней и девушек на допотопном ржавом двухколесном транспорте. Этим он сигналил громко и долго, пока они не освобождали путь сами, иногда матерясь вслед Мерседесу.       — ¡Hijo de puta! ¡Animal!       Петал на это только улыбался, обнажая ровные белые зубы.       Колину он сразу понравился. Его внушительная фигура, плавная речь, низкий голос, словно доносившийся из гигантской трубы, внушали уважение. Он казался человеком надежным и… мирным. Как скала. Неудивительно, — решил Колин, — что дядя Ларри ему доверяет.       — Маса Лоуренс будет рад тебя видеть, Колин, — кивнул Петал, поймав его взгляд в зеркале.       Столица закончилась резко. Асфальтовая дорога шла дальше, а дома и горожане просто остались позади. Теперь слева и справа от шоссе раскинулась прерия. Точнее, Колин сам решил, что это прерия. Сухая земля темно-красного цвета поросла будто редкой щетиной зеленой травой, до того жидкой, что наверняка нельзя было взять одной ладонью в горсть и пары стеблей. Деревья попадались редко и имели странный вид — болезненно скрюченный. Эта мертвая земля простиралась по одну сторону дороги ужасно далеко — насколько хватало глаз, упираясь, видимо, в горы, которые сложно было разглядеть в желтом мареве, один их силуэт угадывался на фоне неба. А слева от шоссе довольно скоро зазеленели веселые поля, а за полями лес.       — Pampas, — сказал вдруг Петал. — Это то слово, которое ты ищешь?       — Это пампасы? — переспросил Колин, показав на равнину.       — Они самые.       Дорога повернула. Теперь она шла в горку, в сторону буйной растительности и какой-то деревни, состоявшей сплошь из дорогих домов, как с картинок в рекламных журналах: разноцветные виллы, высокие заборы с коваными решетками ворот, ровные лужайки, аккуратно подстриженные кусты. Мерседес дернул носом, вильнул кормой, промчался мимо одной усадьбы, второй, третьей. Довольно урча, словно мотор почувствовал наконец достойный вызов, взлетел по выложенной камнем дорожке еще выше — выше всех — и остановился.       Колин вылез из машины первым и тут же нос к носу столкнулся с двумя мальчиками: они были примерно его возраста, черноволосые, черноглазые, с одинаково хитрым и насмешливым выражением на лицах. Оба были одеты просто, но чисто: в белые парусиновые штаны и рубахи с короткими рукавами, небрежно распахнутые на загорелых торсах. В ярких бликах солнца, которое пробивалось сквозь листву большого дерева, в тени которого Петал остановил Мерседес, рассмотреть их внимательно было сложно — Колин щурился, но они походили скорее на местных, чем на белых. Разве что были не такие смуглые.       — Buenos dias, важный сеньор! — с явной издевкой сказал первый — тот, что был чуть повыше ростом и с длинными до плеч волосами. А второй только хмыкнул и, кривляясь совсем по-детски, изобразил что-то вроде реверанса, присев и растянув штанины, в шутовском поклоне.       — Ну-ка брысь отсюда оба! — прикрикнул на них Петал, открывая дверь багажника и доставая чемодан. И добавил нечто совсем неожиданное: — Займитесь делом, лентяи. Vamos, muchachos! Пока не получили по задницам!