Часть 12. Как трудно быть взрослым

      Пир закатили прямо на террасе возле бассейна, и братья, воспользовавшись этим, залезли по пояс в воду, чтобы охладить выпоротые места. Колин какое-то время мужественно ерзал задницей на досках лежака, изо всех сил пытаясь сохранить достоинство и приличные манеры, но Петал и дядя Ларри, видя его страдания, сами перебрались из-за стола на нагретые солнцем камни парапета, показав, что можно отобедать и по-простому, так что он с радостью скинул одежду и забрался в бассейн. Сперва казалось, что вода рядом с ним должна закипеть — так пылала задница после розог, — но уже через минуту стало гораздо легче и приятная прохлада смыла боль, оставив о ней лишь легкое напоминание.       Клубничный пирог таял во рту. Дядя Ларри налил каждому по стакану вина, но только по одному — потом корзина с бутылками осталась у взрослых, а всем, кто не достиг шестнадцати лет, предлагалось утолять жажду содовой. Впрочем, Хорхе и Фелипе хватило и одного стакана, чтобы тут же устроить потасовку — старший придумал про младшего обидную песенку и дразнил ею, доводя до ярости.       — Pene chiquitito, pene chiquitito, — весело напевал Хорхе на манер известной песни про таракана. — Como la cola de ratón…       — Вода холодный! — оправдывался Фелипе.       В конце концов они едва не подрались, но ссору разнял Петал, сурово напомнив, что розги еще остались.       Солнце ласково грело, а не обжигало. В траве стрекотала саранча, в кронах деревьев щебетали птицы. Слегка запущенный вид придавал дому античное очарование. Вилла Маргарита, как называл свое поместье дядя Ларри — то ли в шутку, то ли всерьез — в этот час напоминала уголок райского сада: лето, каникулы вдали от дома и в кругу новых друзей, под присмотром необычных, но весьма незаурядных взрослых; музыка из окон гостиной (это Петал поставил пластинку) и горы вкусной еды!       Оленина оказалась великолепна, и когда с ней было покончено, ей на замену из кухни принесли баранью ногу и нескольких цыплят, запеченых до бронзовой корочки. А еще виноград, апельсины, маслины, маленькие сдобные булочки с сыром внутри и горячие лепешки. Петал едва успевал нарезать мясо и отдавать куски страждущим.       Все ели руками. Дядя Ларри развалился на шезлонге, пристроив на груди большое блюдо с фруктами, и сыто разглагольствовал. Вино снова развязало дяде Ларри язык, и истории сыпались из него одна за другой.       — Однажды на празднике у Джо Тернера мы с Патриком Маршаллом ловили яблоки из воды, и не буду врать, наши руки не остались у нас за спиной, если вы понимаете, о чем я.       Никто не понял, включая Петала, но дядя Ларри продолжил:       — Нам обоим нравилась одна девочка. Мелоди. Мелоди Филипс. У нее были пронзительно синие глаза, такого яркого цвета, что невозможно было поверить. Ее боевой и немного холеричный темперамент придавал ей особую привлекательность. Дерзостью и самоуверенностью она выгодно отличалась от сверстниц, воспитанных в духе чопорной британской добродетели. Мелоди была полна жизни: piano de vita — как говорят итальянцы, — и в том году ее весьма ладно скроенное тело стало очаровательно перерастать угрюмые скромные платья. Патрик ей нравился больше, чем я, и тут я ее понимал: мне он тоже нравился больше, чем я. Спортивный, ловкий, с прелестными ямочками на щеках и милой простоватой наивностью. Спокойный и добрый, с ровными зубами (чем он выгодно отличался от сверстников) и кадыком, похожим на сердечко. Трогательный, как нарцисс, выпавший из корзинки. Конечно, я совратил его первым! Мэл на меня страшно обиделась и не разговаривала целых полгода. Сексуальная революция до нас еще не докатилась, но мальчики в своей компании всегда чувствовали себя более раскованно… Боже, благослови раздельное образование!       Хорхе и Фелипе, которые мутузили друг друга под водой ногами, отвлеклись на огромных размеров стрекозу. Завороженные размахом ее крыльев, они провожали ее взглядами, полными детского любопытства. В этот момент они напоминали Колину не подростков, а забавных котят, впервые увидевших насекомое.       — Нет ничего глупее, чем пытаться идти против природы. Тем более, против своей собственной, — продолжил дядя Ларри. Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем менее связными делался его рассказ, зато приобретал в пикантности. Колин все равно внимательно слушал, ему было интересно. — В шестнадцать лет, впервые оказавшись на воле, без присмотра деспотичных родителей и строгих учителей, я принялся с такой жадностью восполнять упущенные в детстве возможности порадовать себя, что едва не свернул шею от всяких вредных излишеств. Я был как вечно голодный спаниель, дорвавшийся до накрытого к обеду стола — хватал все без разбора, лишь бы набить брюхо. А брюхо очень быстро затрещало по швам!       Дядя Ларри закурил.       — Летом я угнал дедов Бентли и мы все трое отправились в Корнуолл, к морю. Возле Холсворти я не справился с управлением и съехал в кювет. Машину пришлось бросить… Хорхе? — дядя Ларри отвлекся на Фернандесов, — если ты не перестанешь задирать брата, я напишу твоему отцу и предложу отправить тебя в католическую школу при монастыре. Там тебя нарядят в атласный костюмчик с белым воротничком и битьем и угрозами заставят выучить псалтырь наизусть! Ты так возненавидишь свое детство, что к тридцати годам сопьешься. Хочешь? То-то же! Веди себя прилично, дорогой. Вкушать радости жизни нужно десертной ложечкой, манерно оттопырив пальчик. Так их хватит надольше.       — Еще устриц, маса? — Петал протянул ему блюдо, полное распахнутых темных раковин с непристойно блестящим содержимым внутри.       — Так что было дальше? — не выдержал Колин.       — Ты про что, дорогой? Тебе не напечет голову? Может быть, наденешь шляпу?       — Вы добрались до Корнуолла?       — Ах, да! Добрались. Погода испортилась, море было холодным. Патрик и Мелоди все время ругались, должно быть, они понимали, что зря поехали со мной — это была глупая авантюра, но я всегда умел убеждать друзей свернуть ненадолго с пути истинного. Наверное, я родился уже испорченным ребенком… Мы были увлечены друг другом, каждый по-своему. Мы были юны и безрассудны! Денег хватило только на то, чтобы снять маленький домик на побережье, но хозяйка, почуяв неладное, выгнала нас через три дня. Есть было нечего, занять не у кого. В конце концов, я украл в местном ресторане ящик вина, и меня тут же поймали. Двое влюбленных вернулись поездом домой, а я провел в каталажке неделю — таково было мое наказание, которое придумали родители для непутевого сына. Я сидел в вонючей камере с бродягами и карманниками, которых летом тоже тянуло к морю, и понятия не имел, что будет дальше — суд запросто мог отправить меня в тюрьму или приговорить к общественным работам. Это были самые страшные семь дней в моей жизни! Мне было шестнадцать, и я вовсе не был готов к такому — ко всем этим тяготам и неприятностям. Я был там совсем один, без денег, мне никто не позвонил и не передал весточку от родных: в курсе ли они, что я в беде? Помогут ли? По мысли отца, пережитой ужас должен был раз и навсегда отвратить меня от таких приключений и дурного подросткового бунта, но получилось иначе. Суд ограничился штрафом: все-таки карать отпрысков знатных фамилий по всей строгости закона не велят традиции. Деньги выслал мой крестный. Так что я освободился — грязный, помятый, жутко уставший, но полный обиды и ярости. «Урок» не пошел впрок. Вместо того, чтобы преисполниться благодарности судьбе и родителям, я решил уйти из дома раз и навсегда. Совершенно идиотское решение, но в тот момент мне казалось единственно верным.       Дядя Ларри допил вино, с непередаваемым звуком всосал содержимое нескольких устриц.       — Мальчики, — сказал он, — вам пора вылезать на сушу. Еще минута в бассейне и, я уверен, ваши пострадавшие места сморщатся, как изюм на жаре, и станет только хуже.       Братья нехотя выбрались из воды и развалились на солнце, выставив вверх обтянутые плавками задницы. Колин устроился на шезлонге, поближе к дяде Ларри. Жгучая боль после порки уже прошла, освободив место горячему зуду — будто под нейлоном купальных трусов бегали десять тысяч насекомых.       — Каждый раз, мысленно возвращаясь в юность, я думаю о том, что все можно было сделать иначе. Скольких неприятностей можно было избежать, будь я чуточку терпеливее или осмотрительнее. Но правда в том, что первые дни, месяцы, а то и годы взрослой жизни вчерашнего подростка похожи на барахтанье щенка, брошенного в реку. Это совершенно безумное время, лишенное всякой логики! И если рядом нет человека мудрого, доброго и терпеливого, то шансы выплыть или пойти ко дну примерно равны. Своими силами удастся, в лучшем случае, позорно доплыть до берега — нахлебавшись воды и растеряв по пути всякую любовь к жизни, я видел такое!       Дядя Ларри вздохнул и с тоской посмотрел на еще не открытую бутылку вина. Взгляд его на миг блеснул озорством, но он тут же отвернулся.       — Уверен, я был бы плохим отцом. Какое везение, что я не обзавелся детьми! Моих родителей нельзя было назвать терпеливыми и любящими, но, по крайней мере, они были взрослыми! А я чувствую, что вошел в серьезный возраст едва лишь сейчас. Может быть, я создан для того, чтобы быть дядей? В конце концов, я полагаю, дяди нужны, чтобы давать поддержку тогда, когда на родителей рассчитывать уже не приходится. Наш долг — служить дурным примером, слать подарки на Рождество (непрактичные, глупые и дорогие) и подставить плечо в трудную минуту. — Он вдруг потянулся и взял Колина за руку. — Если тебе, дорогой, когда нибудь понадобится дельный совет, немного житейской мудрости или нужен будет кто-то, кто отговорит от безумной авантюры — на меня не рассчитывай. Я на такое не способен, увы. Зато, если последствия идиотских решений окажутся слишком серьезными, если тебе нужно будет расплатиться по долгам, погасить штраф или внести залог — смело обращайся. Я сделаю все возможное, обещаю!       Эта откровенность была такой внезапной, что у Колина заколотилось сердце.       — Спасибо, — сказал он. — Я вроде бы пока ничего такого не планирую…       — О, ждать осталось недолго, уверяю тебя, — ответил дядя Ларри. — Это всегда происходит внезапно, как обвал на горной дороге. Сегодня ты строишь планы на жизнь и уверен в своем благоразумии, а завтра лобковые волосы переползают из паха тебе на грудь, придурь бьет в голову, и вот уже все родственники собираются в круг, чтобы разочарованно поцокать языками. Тогда и вспомни обо мне! Как бы далеко в твоем блокноте не был записан мой адрес, не вырывай эту страницу.       — Я буду вспоминать о вас чаще, дядя Ларри. Я уверен! — честно ответил Колин.       Тонкие пальцы сильнее сжали его руку.       — Спасибо! — сказал он. — Что-то я совсем расчувствовался. Петал, неси гитару!       

***

      Потом было еще много всего.       Они ездили впятером к океану — в Мерседесе, через всю страну, семь часов в один конец по пыльным боготанским дорогам. Дядя Ларри ходил по золотому песку — высокий, стройный, изящный, как фламинго. Петала закопали на пляже, и, вырвавшись из песчаного плена, он грозно орал и носился за всеми вдоль пенистой кромки воды под веселый смех и улюлюканье. Бешеные братья то и дело выкидывали трюки и нарывались на порку. И был ремень, и были прутья — не моченые, молодые, гибкие. Были горы с шапками, покрытыми снегом и облаками. Были вино и вкусная еда. И сладкое томление, каждый раз, когда дядя Ларри выходил из себя и приказывал Петалу спустить с Хорхе шкуру. Были апельсины и кофе, medialunas и asado, и историям дяди Ларри не было конца.       А потом пришло время возвращаться домой. Уже перед самым отлетом, в последний момент, прощаясь, Колин спросил, действительно ли дядя Ларри — настоящий Джеймс Бонд. Тот загадочно улыбнулся и наговорил в ответ ужасно много всего: про то, что некоторые секреты лучше оставить секретами, потому что так интересней; что счастье очень часто бывает в неведении, и он сам с радостью забыл бы ответы на некоторые вопросы, которыми задавался в жизни, а еще про то, что иногда лучшая легенда для прикрытия — та, которую не надо выдумывать. Короче, он был в своем репертуаре — наболтал целую гору слов, но так и не ответил по существу.       С Хорхе и Фелипе Колин прощался едва ли не со слезами. Петал пожал ему руку. Дядя Ларри — обнял так, как не обнимали дома. Самолет летел бесконечно долго, и это время в пути, помноженное на расстояние, как будто поставило себе целью физически отделить его от пяти недель сумбурного веселья и новых впечатлений.       Дома потянулись тоскливые дни, полные нервотрепки, уроков, недовольных взглядов, усталости, придирок. По будням — противной школьной суеты, затянутой серым промозглым туманом, и выходных в окружении язвительных родственников — привычные дни. Первое время отец и тетя Пруденс выпытывали из него подробности: как живет дядя Ларри, чем занимается, как глубоко увяз в пучине морального разложения. Но Колин отвечал честно, что он так ничего про него и не понял — кто он и чем живет. Сказал лишь главное: что он обязательно поедет к нему еще раз, если будет возможность. Тетя Пруденс обиделась, что пищи для сплетен оказалось так мало. Отец рассердился на категоричность и очень скоро нашел повод излить свое раздражение — выпорол ремнем якобы за слишком длинный язык.       Все было по-старому. По-прежнему. Но оказалось, что теперь, после лета, проведенного в Боготане, примириться с этой удручающей серостью бытия гораздо сложнее, чем раньше. Колин словно бы вкусил плод с дерева познания добра и зла и теперь глядел на все другими глазами.       Он вдруг стал как-то особенно остро чувствовать всякую несправедливость и отсутствие в доме уюта и семейного тепла. Придирки и колкости от отца и других, которые раньше едва его задевали, теперь пробивали брешь в той защите, что он годами так усердно выстраивал. Лицемерие и ханжество, вечная отцовская холодность, к которым он привык за пятнадцать лет, вызывали теперь стойкое отвращение и неприязнь. В семье вдруг стало по-настоящему тесно и вместе с тем — одиноко.       Апогеем этого горького чувства стал Рождественский сочельник. Волшебное время, которое всегда так нравилось Колину за возможность поверить в чудо, превратилось в торжество тоски и уныния. Впереди были посещение мессы, чопорный ужин с гостями, обязанности, ответственность и две недели дома, в компании опостылевших родственников. Впервые в жизни он решил, что по-настоящему ненавидит Рождество — за обман и фальшивую надежду.       Но чудо случилось именно тогда, когда оно было нужно больше всего.       Двадцать четвертого декабря, сразу после завтрака, когда все подарки были открыты, а разочарование проглочено, к их дому подъехал черный Ягуар. Из него, провожаемый удивленными взглядами, вышел мужчина в костюме одновременно и строгом, и удивительно хорошо сшитом, таком, какие обычно носят дипломаты, министры и лица, приближенные к Ее Величеству. В кожаном портфеле у него была посылка — скромных размеров пакет, который он передал пораженному Колину лично в руки, после чего с достоинством удалился.       В пакете (никак не подписанном) оказалась красиво украшенная коробка с золотым хронографом Ролекс с гравировкой на задней крышке: «Дорогому племяннику с наилучшими пожеланиями». Даже на первый взгляд часы стоили больше, чем годовой доход всей семьи. На узком запястье Колина тяжелый золотой браслет смотрелся как драгоценное ожерелье на собачьей шее. Это была абсурдно дорогая вещь. Бессмысленно дорогая. Вызывающе дорогая! На приложенной к подарку открытке красовалась актриса Сюзанна Гольдберг в очень откровенном вечернем платье, а на обратной стороне, почерком убористым, изящным и слегка претенциозным было написано:       Дорогой Колин! Поздравляю тебя с Рождеством. Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии и хорошем настроении. Как тебе мой подарок? Это достаточно нелепо для сумасбродного дяди? Кстати, его доставил атташе министерства иностранных дел! Что поделать, я люблю театральные жесты. Дорого я заплатил бы, чтобы увидеть сейчас лица твоего отца и тети Пруденс. Впрочем, еще дороже я уже заплатил, чтобы их не видеть. Полагаю, ты не откажешься снова навестить нас всех на зимних каникулах? Если так — высылаю тебе билет до Санта-Феррейры первым классом: место у окна, плед и горячее питание — к сожалению, это пока все, чем боготанские авиалинии могут побаловать пассажира в пути, но, видит бог, они стараются. Если тебя не отпустит отец, передай ему, пожалуйста, что я готов спасти его от позора и покрыть его долги за полгода, но только при условии, что он не станет чинить тебе препятствий. Полагаю, это сработает, шкура всегда была ему дороже гордости, что бы он ни говорил. Твой искренне любящий дядя Лоуренс. П.с. Хорхе написал тебе письмо. Посмотри в пакете. П.п.с. А ты знал, что зима в Боготане гораздо теплее, чем в Англии? Не забудь плавки!       В том же пакете, на самом дне, нашелся сложенный вчетверо листок бумаги, исписанный корявыми пляшущими буквами. Послание от старшего Фернандеса было чудовищно безграмотным, мятым и испачканным кляксами и какими-то жирными пятнами, но Колин раскрыл его с замирающим сердцем. Вот что было в нем:       ¡Salud Amigo!       Как ты поживать? Мы хорошо! После твой отъезд был совсем скучный, даже Петал учить нас играть на гитара, но мы ее сломать, и он ругаться как матрос. А потом мы с Фелипе ехать в Картахена повидать с mamá y papá и там был веселый. Mamá и papá смеяться и обнимать нас и целовай а потом ругай а потом снова целовать. Все были такой счастливый, что плакать от любовь. Но потом papá узнай, что мы с Фелипе совсем ничего не учить и сердиться. Он гневий и рычать как тигр! И обещай отправить нас в военный школа самое далеко-далеко очень строгий режим, где нас пороть розги каждый день пока мы не стать послушный. Но mamá ругаться с papá, целовать нас, кричать как бешеный кошка, а потом они драться и mamá сделать ему пощечина, но потом мириться, а потом fiesta! Тогда papá сказать, что убьет нас если мы опять валять дурака и снова целовай. Так что мы вернуться к Ларри! Он поклясться, что возьмется за нас, и нанять для нас новый учитель. Мы учить английский, французский, история, чуть-чуть математика и мало-мало читай. Уже есть большой прогресс: учитель сказать, что увольняется! Ларри сам в отчаянии сказать, что мы будет делать театр и играть Шекспир, и было веселый, но потом он играть все роли за нас. Петал быть Отелло и иногда Ромео. А Ларри все другие. Он сказать, что пьесы говно, и никто не должен умирай, так мы всегда играй Шекспир счастливый конец и потом всегда музыка и вино и ужин на терраса. Еще он сказать, что когда мне станет 16 он отвернуть и купить мне любовь у putana, если я так хотеть невтерпеж. Мы тут хорошо. Только без тебя скучный. Приезжай, да? П.с. Фелипе передать тебе, что ты олух. Но он тоже скучай.       В конце письма страница была надорвала, словно ее тянули в разные стороны, а справа, где Хорхе поставил размашистую подпись, отпечатался красный круг от стакана с вином.       Рождество наступило. Чудо оказалось настоящим. Колин убрал листок в карман, забрал из пакета билет, сунул отцу в руки коробку с часами и пошел собираться.