Часть 11. Amigo

      Собственно, Колин так и не понял, шутил дядя Ларри насчет секретной службы или нет. Стоило им вернуться домой, как усталость от бессонной ночи и сумасшедших событий навалилась невыносимой тяжестью, и все (включая даже бодрого до поры Хорхе) расползлись спать и провели в своих комнатах целый день и всю следующую ночь.       Ленивая и расслабленная атмосфера поместья поглотила их, как мягкая постель принимает в свои объятья усталого путника, и с каждым часом долгожданного отдыха безумная пьяная вылазка в столицу, удивительное совпадение (невероятная встреча с дядей Ларри и Петалом), бандиты, перестрелка, полицейская облава и внезапное признание дяди Ларри казались Колину все менее правдоподобными. Словно они ему приснились.       Может быть, это работали защитные механизмы психики, которая старалась смягчить слишком яркие события, выбивающиеся из привычного ритма жизни, пытаясь представить их менее опасными, менее травмирующими. Так думал Колин, просыпаясь на минуту, когда под одеялом становилось слишком жарко или затекала рука. Выныривая из объятий сна, он тер глаза, силясь понять, какой сейчас час, пил молоко и ел сандвичи, которые синьора Мария заботливо оставила на подносе возле его кровати, и пытался вспомнить подробности своего приключения. Например, лица бандитов или то, как они с братьями Фернандесами ехали в Санта-Феррейру в чьем-то грузовике… Но бестолку. Лица казались размытыми, а лакуны в памяти упорно не желали исчезать.       А может быть, виновато было вино? Окажись Колин в такой ситуации трезвым, он наверняка запомнил бы детали! А теперь задавался вопросом — а было ли все на самом деле? Единственным реальным свидетельством того, что все это случилось с ним по-настоящему, а не привиделось во сне, оставалось красное пятнышко на животе — маленькое, не больше пенни. Да и оно исчезало, стоило лишь оставить его в покое и не расчесывать.       Окончательно его разбудил Хорхе. Тот запрыгнул на постель рядом с Колином и сел, поджав под себя ноги. Вид у него был потешный: на подбородке белел след от зубной пасты, мокрые после душа волосы липли к лицу, и он тряс головой, как пес после дождя, стараясь их скинуть. Из-под расстегнутой до пупа пижамы выглядывало голое пузо. Хорхе явно торопился, умываясь.       — Ты проснуться, inglés? — спросил он и, когда Колин сонно заворочался, вытягивая из-под Хорхе одеяло, бесцеремонно потряс его за плечи. — Просыпай! Мы и так куча времени валяться, уже бока болят.       — Ну что тебе надо? — возмутился Колин. По утрам он редко бывал в хорошем настроении.       — Ты говорить с Ларри?       — Нет. Я вообще никого еще не видел, я спал. Все отдыхают, один ты скачешь как горный козел! О чем мне с ним говорить?       — Обо мне!       — В смысле? — удивился Колин.       — Ты знай… — смутился Хорхе и заерзал, толкаясь и занимая самый центр кровати. — Насчет порка. Ларри сказать «семьдесят», а?       — Да он пошутил! — отмахнулся Колин, припоминая. — Не запорят же они с Петалом тебя до смерти.       — Наверное, нет, — без особой уверенности сказал Хорхе. — А все-таки семьдесят — это много! Я думай, ты мог бы говорить Ларри, чтобы тот стать мягкий и добрый, а? Как мне друг, а?       — У тебя же в этом вопросе больше опыта. Ты его знаешь куда лучше меня, — ответил Колин и догадался: — Так ты порки боишься?       — Я? Бояться?! — возмутился тот, вскочил на кровати во весь рост и сердито подтянул мятые штаны. — Ерунда!       — Тогда в чем дело?       — А почему я? — возмутился Хорхе. — Опять я отдувайся за всех! Я тут только и пороться!       Колин рассмеялся — и над нелепым словом, и над негодованием Хорхе.       — А дома не так? И вообще-то это была твоя идея поехать в бордель, разве нет?       — Дома я привык! А тут я получай по задница так часто, что скоро будет мозоль. Какой у меня репутация, а?       — Фелипе тоже достанется, — вспомнил Колин и сладко потянулся. Мысль о том, что он снова будет свидетелем наказания братьев, приятно согрела сердце. — Не переживай, дядя Ларри добрый. Да и Петал не похож на живодера. А вообще, если хочешь уменьшить наказание — попроси прощения! Это же естественно…       — Как это? — не понял Хорхе.       — Извинись перед ними. Скажи, что осознал свою вину и больше так не будешь. Что сложного?       — И это помогать?       — Когда как, — поделился опытом Колин. — Если попросишь искренне, от сердца, а не паясничая, как в прошлый раз, может, и повезет. Дави на жалость, пусти слезу. Ты что никогда так не делал?       — Дома это не работать, — признался Хорхе. — Papá всегда говорить: «Primero el castigo, luego el perdón».       — И так каждый раз? — удивился Колин. — Без исключений?       — Нет, зачем. Иногда сперва прощений, но потом наказаний. А потом опять прощений.       — Жуткие правила! — изумился Колин. — Впрочем, наказание без прощения — еще хуже…       Он не успел развить эту тему, потому что в дверь постучали, и вошел дядя Ларри. Он был в шелковой пижаме и своем пестром халате. В руке он держал кружку дымящегося кофе, а на губах его расцвела довольная улыбка. Из кружки помимо кофе доносился запах какого-то пряного алкоголя. Вид у дяди Ларри был отдохнувший и довольный, он явно наслаждался жизнью, снова оказавшись дома.       — Так вы уже проснулись, мальчики? Ну и ночка была, да? Вчера… или уже позавчера? — он присел на край постели. — Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросил он у Колина.       — Нормально, — кивнул тот. — Доброе утро, сэр.       — «Сэр»? — рассмеялся дядя Ларри и отхлебнул из кружки. — Ну это ты брось. В этом доме такие обращения ни к чему.       — А меня никто не спрашивай, как я чувствовать! — надулся Хорхе. Он спрыгнул на пол, запахнул рубашку и подпер плечом стену.       — А ты не здоров, милый? — удивился дядя Ларри.       — Здоровый, — нахмурился Хорхе.       — Вот и отлично! Чувствуй ты себя неважно, порку пришлось бы отложить, а так скорее закончим.       У Хорхе покраснели щеки и уши. Он кинул быстрый взгляд на Колина, и тот ему подмигнул — пора, мол.       — Ларри, — нервно облизнув рот, обратился Хорхе. — Синьор Ларри! Я хотеть сказать, что очень сожалеть… Я делай плохой вещи и вести себя плохо. И просить теперь прощения! — Актер из Хорхе был никудышный. Он пустил в ход пару приемов, например, теребил пуговицу на рубашке и даже покусывал нижнюю губу, но его выдавали бегающие глазки — он то и дело поглядывал на Колина в поисках поддержки. — Я осознать вину и больше так не будет! Честное слово.       — Прекрасно, дорогой! — восхитился дядя Ларри и даже похлопал в ладоши. — Отрадно слышать голос твоей совести, пусть даже насквозь фальшивый. Знаешь, Хорхе, — дядя Ларри встал и обнял его за плечи, — я уверен, что в тебе есть много хорошего. Ты смелый и отважный. Решительный и дерзкий (там, где это не нужно). Ты — если можно так сказать — цельная личность! Уверен, однажды ты поймешь, как обернуть эти качества на пользу не только себе, но и другим людям, а пока давай сосредоточимся на еще одном важном свойстве взрослого человека — умении отвечать за свои поступки.       Дядя Ларри зашагал по комнате, отдавшись вдохновению. Речь его звучала назидательно, но искренне:       — Знаю, звучит тоскливо, я сам терпеть не могу дисциплину и правила, когда их становится слишком много, но, к сожалению, без этого легко запутаться в жизни и совсем пропасть. Иногда сумасшедшее веселье оборачивается такими же сумасшедшими проблемами, и если всегда делать только то, что хочется, однажды на пороге совершеннолетия можно проснутся в вонючем притоне на окраине Белфаста со сломанным ребром, разбитым сердцем, без денег и с крайне неприятной болезнью… Впрочем, вам эту историю слышать пока рановато.       Дядя Ларри взмахнул руками, и широкие рукава его халата хлопнули, как крылья летучей мыши. Он продолжил.       — Видишь ли, Хорхе, сила молодости в том, что она многое нам прощает, но лишь с годами понимаешь, что настоящее удовольствие — в умеренности. Утолить голод можно по-разному. Например, изысканными закусками, в приятной компании, под хорошее вино с тонким букетом. А можно, набросившись на пирог, откусить от него столько, что не сдюжишь проглотить, и… О чем это я? Что я хотел сказать? — дядя Ларри с сомнением посмотрел на свою кружку. — Кажется, я переборщил с ликером.       Хорхе воспользовался заминкой и, подбежав, робко взял его за лацкан халата и жалобно поглядел в глаза:       — Ларри, неужели семьдесят? Я ведь так раскаяться! Так раскаяться!       — Ах вот в чем дело! — дядя Ларри рассмеялся и, притянув к себе Хорхе, поцеловал его в лоб. — Хорхе, милый мой Хорхе, не спеши взрослеть. Твоя непосредственность очаровательна! К тому же, запреты и требования, которые так раздражают в детстве, лишь став взрослым, начинаешь по-настоящему ценить! Поверь, ты еще будешь тосковать по временам, когда последствия необдуманных поступков ощущались только на заднице. В двадцать лет уже никто не станет лупить тебя ремнем за какую-нибудь вопиющую глупость, и все вокруг будут очень милы и обходительны, но ни один не заступится за тебя и не одернет, когда ты готов будешь наломать дров! По крайней мере, пока ты не найдешь для этого подходящего человека… То есть, для того, чтобы он защищал, конечно, а не для…       Дядя Ларри, казалось, запутался в кружевах своего славословия. Он наморщил лоб, помолчал минуту, явно пытаясь поймать сбежавшую мысль за хвост, потом махнул рукой и залпом осушил кружку.       — Пора завтракать, мальчики, — сказал он наконец. — Хорхе, буди своего брата!       «Казнь» назначили на полдень. Лавку Петал выдвинул из-под тени дерева так, чтобы ветви не мешали ему ходить вокруг (прошлый раз он постоянно задевал их головой). Ведро с прутьями поставил в изголовье и засучил рукава. Вид у него был беспристрастно-решительный, как, впрочем, и всегда. Вертикальная морщинка на лбу придавала лицу строгости, но Колин все-таки заметил на его полных губах улыбку, когда тот смотрел на Фернандесов. Братья ждали порки с понурым видом, будто парочка нашкодивших щенков.       Дядя Ларри, с утра пребывавший в хорошем настроении, тоже помрачнел. Он стоял, уперев руки в бока, гордо задрав подбородок, но в этой его позе читалось не самодовольство, а скорее попытка придать себе смелости. Колин так и ждал, когда он даст слабину и все отменит. Но нет, дядя Ларри смог взять себя в руки.       — Уж час расплаты бьет, и меркнут небеса. Отмщение мое воздастся как-то там… — прочитал он нараспев. — Не помню, что там дальше?       — И гром гремит, и крики слышатся «Ура». Бьет час расплаты, бьет, — кивнул Петал и вынул первую розгу. — Прямо по задницам.       Небеса, меж тем, не меркли. Денек стоял удивительно погожий — на небе ни облачка, тепло, но без зноя, благодаря освежающему ветру из-за гор. Криков «Ура» тоже пока не раздавалось. Петал помахал прутом с противным звуком, от которого засосало под ложечкой, дядя Ларри болезненно поморщился, Фелипе надул губы, Хорхе, вздохнув, принялся спускать штаны. И тут смутная мысль, которая в голове Колина появилась еще утром, во время визита Хорхе, окончательно оформилась. Стало совершенно ясно, что именно нужно сделать и как.       — Подождите! — крикнул он. — Так неправильно.       Хорхе замер со спущенными штанами, прикрывая ладошками пах. Петал удивленно посмотрел на Колина. Дядя Ларри вздохнул:       — Я все понимаю, милый, у самого на душе кошки скребут. Но я тебе уже объяснял, что иначе просто не могу.       — Я не о том! — сказал Колин. — Понимаете… — он замялся. Решение было принято, а вот объяснить его вслух оказалось сложнее. Почему-то Колину ужасно мешали руки — он сунул их в карманы, но решил, что это выглядит смешно. Тогда он сложил их на груди (совсем как дядя Ларри), и получилась поза, с которой старшие обычно отчитывают младших. Тоже не уместно. Он убрал их за спину и так, с покорным видом, объяснил: — Ответственность должна быть общей! Мы ведь вместе напились и сбежали. Так уж вышло… Значит, я тоже должен быть наказан!       В наступившей тишине повисло общее замешательство.       — Ты что же, дорогой, — удивился дядя Ларри и даже понизил голос до шепота, — хочешь, чтобы тебя высекли?       — Не то чтобы я этого хочу, — смутился Колин. — Но так будет по справедливости. А то Хорхе одному достанется семьдесят. Это слишком много!       Петал хмыкнул. Дядя Ларри закатил глаза:       — Я пошутил, Колин. Неужели ты думаешь, что я и правда способен истязать ребенка? Или наш дорогой Петал готов запороть его до кровавых рубцов? Да он скорее руку себе отгрызет!       Колин растерялся.       — Но я думал, что…       — С другой стороны, — перебил его дядя Ларри, — твое решение разделить наказание с ребятами и принять ответственность, вызывает уважение. Поступок одновременно и взрослый, и совершенно идиотский. Всегда такими восхищался! — Он торжественно положил Колину руку на плечо и снова пустился в актерство: — Браво! Гордый рыцарь, смелости твоей пою я песню! До сей поры не знали мы решимости такой.       Дядя Ларри обнял Колина за плечи.       — Формально, — продолжил он, задумчиво потерев подбородок, — я, наверное, имею право наказать тебя. «Раз уж так вышло» — как ты выразился. Пусть я и не участвовал в твоем воспитании раньше, но я все же старший родственник. Фигура, в данный момент временно исполняющая обязанности отца. Substitutio parentis — в некотором роде. Хоть я и сомневаюсь, что ты заслуживаешь именно розог, но, раз ты сам сделал выбор — почему нет?       Колину отчаянно захотелось уточнить, а какого наказания он заслуживал по мнению дяди Ларри. Может быть, просто — ужина без сладкого? Или достаточно было, как в детстве, постоять в углу? Но увы — отступать было поздно. Его предложение странным образом всем понравилось: дядя Ларри восхищенно жал ему руку, Петал кивнул — уважительно и одобряюще. Хорхе и вовсе просиял от радости, не то от того, что Колин готов был за компанию подставить свой зад под прутья, не то от того, что «семьдесят» оказались шуткой.       На скамью он улегся едва ли не со счастливой улыбкой и первые десять ударов держался так, словно Петал его гладил, а не сек. Тот, правда, действительно опускал розги не слишком резко, но полосатые следы на теле Хорхе краснели с каждым новым ударом все ярче. Только на втором десятке он завозился и заскулил. Его голые пятки, торчащие из-под спущенных штанов, стали выписывать круги, а потом Хорхе и вовсе засучил ногами и стал вертеться под розгой, так что Петалу пришлось прижать его к лавке, положив руку на поясницу.       «Семьдесят» оказались тридцатью. Впрочем, и этого хватило, чтобы Хорхе шмыгал носом, когда ему разрешили подняться и одеться. Колин заметил — зад его был равномерно красным, будто обгоревший на солнце, а глаза блестели.       Фелипе досталось меньше — всего два десятка. И их он, как и в прошлый раз, принял с боем и воем, так что Петалу пришлось его привязать. Но Колин не спешил осуждать Фелипе за мягкотелость, сам он с ужасом смотрел, как моченые розги оставляют на чужих задницах красные отметины, и больше переживал за свою.       К ремню от руки отца он худо-бедно привык, хотя порка все равно каждый раз кончалась слезами. Отец предпочитал пороть редко, но сурово, и наказание превращалось в мучительную пытку. Трость, которой иногда доставалось в школе, терпеть с достоинством не было никакой возможности, она выбивала фонтан слез с первого же удара. Утешало лишь одно — ею никогда назначали больше пяти. А тут… Двадцать розог казались бесконечными, да еще Фелипе подливал масла в огонь своими воплями.       Словом, когда пришло время Колина ложиться на скамейку, он трусил так отчаянно, что готов был послать куда подальше и свою принципиальность, и дурачка Хорхе, и «неженку» Фелипе, и Петала, и дядю Ларри. Но пятиться было некуда: дядя Ларри ободряюще похлопал его по плечу, Петал уже крутил в руках новую розгу, а Хорхе с братом, потирая задницы, смотрели с таким выражением радостной надежды на лицах, что обмануть их представлялось кощунством. Не хватало только аплодисментов, которыми публика зовет на сцену артиста.       «Да и к черту!» — подумал Колин и шагнул к скамье. Расстегнуть штаны — дело, казалось бы, простое — не получалось целую минуту. Никак не хотели пальцы слушаться. Зато, совладав, наконец, с пуговицами, Колин стянул их решительно и улегся, выставив вверх задницу. Он сердился в этот момент сам на себя так сильно — и за трусость, и за то, что сам себе выхлопотал путь под розги, — что когда первый удар ужалил его в зад, не успел толком собраться. Постыдный, визгливый «А-а-й» сорвался с губ раньше, чем Колин успел его поймать. За спиной тут же раздалось мальчишечье хихиканье, и дальше Колин уже терпел молча — из принципа.       Боль от розги оказалась не такой сильной, как от трости, но острее, чем от ремня. На втором десятке заду было откровенно горячо, и слезы не заставили себя ждать: в носу защипало, дыхание сбилось, и протяжное «с-с-с-с» шипело сквозь зубы само собой, словно в груди травила дырявая велосипедная камера.       Петал не стал его привязывать (и слава богу, а то Колин умер бы от стыда), но придержать за рубашку все-таки пришлось — последние удары кусали так больно, что зад вертелся, как будто обрел собственную волю.       Когда порка кончилась, Колин еще минуту или две лежал, уткнувшись носом в сгиб локтя — очень не хотелось, чтобы остальные увидели его мокрые щеки. Ниже спины саднило и пульсировало, а от позора горели и уши, и шея. Оказалось, терпеть боль легче, чем подняться после порки и одеваться у всех на глазах. Он с радостью так и остался бы лежать с голым задом, пряча лицо, пока все не разойдутся, но из оцепенения его вывел Петал. Он потрепал Колина по волосам, похлопал по спине.       — Ты в порядке, юный господин? — спросил он насмешливо. — Или стоит послать за доктором?       Опять брызнул смех, и подниматься все-таки пришлось. Штаны Колин подтянул и впихнул в них задницу так резво, что снова едва не застонал — трусы впились в исполосованной зад, пройдясь по коже будто наждаком. Колин уже хотел было удрать куда-нибудь подальше от стыда, но дядя Ларри разродился цитатой.       — Окончен бой, гремят литавры! Героев чествует толпа. — Он поймал Колина в объятья и прижал к груди. — Я горжусь тобой, племянник! Абсурдная мужественность, идиотская смелость, дурацкое самопожертвование — что как ни эти качества отличают истинного джентльмена? Извращенное представление о чести всегда было у нас в крови. Надеюсь, ты доволен?       Колин хмыкнул дяде Ларри в шелковую рубашку и незаметно вытер об нее слезы. Его впервые в жизни утешали после наказания, и это оказалось очень приятно. Теплое чувство в сердце даже немного уменьшило боль.       — Справедливость восторжествовала! — объявил дядя Ларри. — Мы все принесли свои жертвы на алтарь педагогики, а теперь, утрите носы, мальчики, и давайте закатим пир! У нас есть вино, устрицы, копченая оленина, полно фруктов, а Мария испекла свой фирменный пирог с клубникой! Да здравствует гедонизм!       Хорхе тоже подошел к Колину, чтобы пожать руку.       — Amigo! — сказал он и крепко стиснул его ладонь своими пальцами.