Глава 5. Пополнение

Тишина внутренностей парадной казалась Максу липкой и маслянистой, будто кто‑то натёр ею стены вместо побелки. Сердце лениво бухало, а во рту ещё держался горьковатый привкус бабушкиного чая, отдающий воспоминанием об уюте квартиры №13. Казалось, сто́ит вдохнуть чуть глубже — и таймлуп убежища Варвары Ивановны затянет обратно, заткнёт пальца-датами раны на календаре и листиками лавра склеит память в единое целое. Возле правого кроссовка упала капля ржавой «слюны» с потолка, где‑то внизу простонали трубы, и… тишина взорвалась. Из глубины потянулся сначала короткий металлический визг, как будто кто‑то старой пилой щедро процарапал перила. Затем взвился писк, перетёкший в надрывный девичий крик. Воздух дёрнулся, ожил, забегал эхо‑хищником по пролётам. Макс насторожился, растеряв флёр тёплых мыслей. За долю секунды ошарашенно оценил два варианта — прятаться или стремиться на помощь. Выругался про себя и помчался вниз, перескакивая через ступени, придерживаясь ржавых перил. Отполированная годами поверхность поручней под пальцами была скользкой и влажной. Не от воды. От чего-то другого. На площадке очередного этажа обнаружился источник крика. Та самая девочка из вчерашнего дня, лет пятнадцати, в рваной куртке и порванных на одном из колен джинсах. Волосы незнакомки спутались, по щеке размазалось что-то тёмное — может, кровь, а может, грязь. Она неслась вверх по лестнице. Девушка подняла голову, как будто на бегу, почувствовав взгляд, и пересеклась с ним глазами. В её мимике сложилось всё сразу: страх, усталость, безнадёжность и хрупкая надежда при виде него. Двумя пролётами ниже беглянки заклубилось серо‑чёрное облако. Сначала Макс подумал — дым. Мгла тут же переформировалась в пасть с оскаленными дымчатыми клыками, над которой загорелись два провальных огня‑зрачка. Прямо из тумана вынырнул облик призрачного пса; не дворняги и не породистой масти, а что‑то вывихнутое, вытянутое, будто рендер баг в компьютерной игре. Лапы выгнуты назад, нижняя челюсть свисает лишними сантиметрами, внутри тела зияет отсвет могильного света. Девочка поскользнулась, взвизгнув. Собака рванула к ней. Макс, заметив у стены остатки ржавой трубы‑стояка, рванул торчащий отломок с таким ощущением, будто знал, что тот послужит надёжным оружием. Школьник впрыгнул между чудищем и девчонкой. Металл хлестанул по призрачной морде. Вспыхнуло жёлто-серое марево, и собака рассы́палась в дым‑осколки, которые лентами вобрали в себя щели пола площадки. Одной секунды хватило, чтобы понять: мёртвая тварь не погибла, она лишь готовится к новому нападению. Девочка схватила его за запястье, крепко, неожиданно сильным хватом. — Бегом! Она сейчас заново соберётся! — и потащила вверх на соседний пролёт, к двери с облупившейся цифрой сорок семь. Шаркая кедой, с силой пнула грязную створку. Та скрежетнула, поддалась, и они ввалились внутрь почти кувырком. Девочка захлопнула дверь, навалилась спиной к ней, выравнивая дыхание. — Эта квартира… не жрёт. Я проверяла… два раза. Макс, прислонившись плечом к шкафу с полупустыми полками, услышал за стеной свист и сопение. Призрачный пёс, похоже, не мог прорваться сквозь толстый слой советского оргалита. Тишина снова схлопнулась, словно крышка у гроба. В 47-й квартире пахло затхлой бумажной пылью и фенолом старых пластмассовых абажуров. По стенам коридора красовались афиши: молодой Высоцкий в гитарной стойке, выцветший плакат «Белое солнце пустыни», а рядом — чёрно‑белый портрет Гагарина. Лампа с бахромой отбрасывала тёплое пятно, шкаф у стены хранил тома «Библиотеки советской фантастики». Часть полок была опустошена, словно кто‑то когда‑то отчаянно искал спасение в книгах и ничего не нашёл. Девочка сползла на пол, вытянув впереди себя повреждённую ногу. Ткань джинсов прилипла к ране, кровь подсыхала коркой, но небольшие капельки уже пробивались сквозь трещины. Макс, скинув рюкзак, опустился рядом, продолжая стискивать трубу. Руки дрожали. Он почувствовал, как внутри всё трясётся. Не от усталости, а от послевкусия схватки, которой в реальности, по сути, и не было. — Ты… ты здесь тоже застрял? — девочка подняла голубые глаза. Голос был хриплым, но без срыва, в зрачках плясали блики лампы и шальная решимость. — Похоже, что д-да, — ответил Макс, ложа трубу неподалёку. — Я… думал, я тут один т-такой. Тебя как зовут? — Света, — она попыталась улыбнуться уголком рта, но вышло криво. — А ты Максим, да? — Откуда знаешь? — На твоём рюкзаке — бирка. «Максим Морозов. 8‑Б», — она кивнула на лямку. Макс смутился, проверил — действительно, бейджик, который ещё в начале учебного года пришила мама. Он достал из бокового кармана бумажный платок, сложил и бережно приложил к ране. Света поморщилась, но не отодвинулась. Лишь вздохнула: — Эта псина… уже два дня за мной бегает. Только сто́ит подумать, что оторвалась — а она опять появляется. — У меня вчера был чудик п-похлеще, — выдохнул Макс и на секунду прикрыл глаза: вспышка памяти — багровые дыры‑глаза маньяка, призрачный нож, пахнущий горячим железом. — Кажется, здесь всем достаются свои особые м-монстры. Света прислушалась к коридору, нащупала тугую защёлку, проверила цепочку. Металл лизнул крючок с коротким, но утешительным клацаньем. Макс выудил из рюкзака «Сникерс» — обёртка пожухла, но шоколад не желал портиться. Надорвав упаковку, поломал на две части батончик и не глядя протянул половину девушке. Та колебалась ровно секунду, потом кивнула, принимая липкую половинку. Второй рукой приняла предложенную следом бутылку с водой. — Сахар — лучшее обезболивающее, — пробормотала она, словно оправдываясь, и отхлебнула из пластиковой бутылки глоток. Девушка быстро расправилась со скудным угощением, затем выудила из кармана куртки початую упаковку влажных салфеток. Достав одну, принялась аккуратно протирать рану на ноге. — М-да… На ОБЖ нас такому не обучали… Не зря тётка твердила: «Учись, Светочка, выживать при любом раскладе!» Макс помог придержать ткань. Пятно засохшей крови светлело, но алые бусинки ещё проступали по краям раны. Запахло дешёвым спиртом и парфюмерной отдушкой лимона. — А сколько ты уже здесь? — спросил он, чтобы отвлечь девушку от боли. — Если верить моим записям, не меньше недели, — Света кивнула на толстый блокнот, торчащий из кармана куртки. — Без календаря дни здесь как под воду утягивает. Легко забыть, сколько спал да сколько ел. Я уже по собственным ранкам мерю: если после сна старые синяки не начинают желтеть — значит, прошло меньше суток. Она достала блокнот и принялась листать страницы. Аккуратные колонки, заголовки и цифры цветными чернилами. — «Зелёный цвет» — безопасный? — уточнил Макс, подметив разноцветье в записях. — Относительно, — Света неопределённо пожала плечами. — В этих квартирах тихо и двери остаются на месте. В «жёлтых» чувствуешь, что‑то… не так. Открываешь — вроде обычная кухня, но призраки ходят в кафтанах или в военной форме, хотя за окном — прошлый век, судя по календарю и предметам. И запахи — уксус, йод, дым костра… Сидишь и чувствуешь, я здесь определённо лишняя. В красных, до усрачки ссыкотно прямо с порога. — А чёрный цвет? — Туда я вообще не вхожу. В одних слышала плач, потом чей‑то смех, следом… будто радио играет, но задом наперёд. Дверь дёргаешь — она липкая, тёплая, пульсирует. Лучше уж не трогать совсем, чем после не выбраться. Макс сглотнул, заглядывая в записи девушки: под каждым номером у квартир — пометки: «23 — можно. 29 — тени. 33 — гудки. 15 — безопасно. 44 — злобный ребёнок. НЕ ВХОДИТЬ!» — В двух квартирах даже ловила сеть, — продолжила Света, доставая из кармана разряженный смартфон. — Всего-то две палочки. Но стоило набрать номер — гудок и тишина. Будто по другую сторону все умерли. Один раз кто‑то снял трубку, и я… как бы сказать… я услышала, как зову саму себя, только голос был старше и усталый. Тут же сбросила. Потом выключила, пока окончательно не разрядился. Макс поёжился: воспоминание о дисковом телефоне бабушки вспыхнуло жаром. — У меня вообще сеть не ловит, — признался он. — Да и батарея сдохла. — Кстати, розетки здесь любят жечь зарядки, — пожала она плечами. — Я свой адаптер так сплавила. Кажется, даже ток у этого дома свой, собственный. Он замолчал. Потом тихо произнёс: — А может, мы уже умерли? Она посмотрела на него внимательно. — Не. Это было бы слишком просто. И, судя по ощущениям, больновато. Снаружи скрипнула доска. Потом — снова тишина. Макс поёжился. — Я попал сюда… вчера вечером. Четырнадцатого ноября. А ты больше недели назад. Хотя, по твоим записям, это было тоже четырнадцатого. — Думаешь, мы сейчас в разном времени? — спросила девушка. — Думаю, мы — в доме, который решил поиграть в бога. Света печально хмыкнула. — Тогда он — самый дерьмовый бог на свете. Не сговариваясь, решили перебраться в другую комнату. Старый паркет под ногами был в мелких трещинах и кое-где липкий. Будто кто-то разлил что-то сладкое, и оно высохло много лет назад. Света плюхнулась в широкое старое кресло, скрестив ноги по-турецки. В полумраке её лицо казалось вырезанным из другого времени — словно персонаж, забытый в доме тем, кто уехал и не вернулся. Макс заметил, что она ни разу не взглянула в сторону окна. Точно знала: зрелище за ним не для их глаз. — Расскажи, — попросил он. — Как именно ты сюда п-попала. — Да без «б». Тётка липовой косметикой торгует через чаты в телеге. Дешёвые копии люкса. Думала, подзаработаю у неё. Пришла по этому адресу… на третий этаж. Жильцы заказ заранее оплатили, по СБП, велели заходить сразу, без звонка. Дверь была приоткрыта. Захожу — там темнота, как нефтью обмазано. Дальше… думаю, что уже догадался. Заплутала. Только не сразу поняла: поднималась на девятый, а лестница не кончается. Решила, спущусь, а первый этаж — бах, и выворачивается в стену. Короче… вернуться уже не могла. Она выдохнула, губы дрогнули, но девушка удержала нервный срыв: — В первый день орала, пока горло не село. Потом поняла: кричишь — они приходят быстрее. — Они? Света мотнула головой: — Кто‑нибудь, да выглянет. Собаки дымные, топтуны без ног, жители‑тени. Выбор у этого места богатый, — она попыталась улыбнуться. — Вот эта дымная псина ко мне пристала, когда я у «жёлтой» квартиры половину батона нашла. Видимо, обиделась. Макс слегка ухмыльнулся, хотя лицо тут же свело сочувствием. — Моя история ещё проще, — признался он. — Я от школьных громил убегал. Запрыгнул в первую попавшуюся п-парадную. Сначала думал, просто дом заброшенный. А потом этажи… как бы сказать, з-зациклились. Ну, и всякие твари полезли. Света кивнула, будто складывая в голове пазл: — Интересно получается. Значит, зашли с тобой в один день. Только ты — вечером, а я — утром. Но дальше по времени разбежались… Она притянула колени, упёршись в них лбом. Макс видел, как подрагивают тонкие пальцы, хотя голос девчонки всё ещё оставался твёрд: — Знаешь, чего я реально боюсь? Что снаружи уже ничего нет… и никого… Город вокруг опустел или мёртв. А мы здесь… остались запаздывающими кадрами. Макс поёжился, вспомнив Варвару Ивановну, застрявшую в 1985‑м: — А может, время здесь скручивается. Или оно даже идёт… но не туда. Света подняла взгляд и улыбнулась неуверенной, но искренней улыбкой: — Ну, раз мы здесь вдвоём — значит, время чуть‑чуть подправилось? Главное — не расклеиться и продолжать поиск выхода. Если я здесь свихнусь, тётя этого не узнает. А тебя родители будут искать, верно? — Будет… мама, — выдохнул Макс, чувствуя неприятный узел в горле. — Ты права… д-держимся вместе. Рация зародившегося доверия щёлкнула невидимой кнопкой. За дверью парадная в ответ простонала, словно дом проверял прочность нового союза. Макс листал блокнот Светы: — Покажешь потом дорогу к «зелёным»? — Покажу. Но сначала нужно пофиксить ногу. Если двинем во мрак — идти надо быстро. Здесь время, может, и с фантазией, но кровь теряешь по-настоящему. Не успели они заняться поисками перевязочного материала, как снаружи хлестанул крик — такой сырой, набухший животным ужасом вопль, что стены вздрогнули. В коридоре вре́менного убежища мигнувшая лампа выдала творожистый всплеск и снова затеплилась янтарём. Света перевела взгляд на Максима, прошептав побелевшими губами: — Это сто пудов не собака! Макс вышел в коридор и подкрался к дверному глазку. Стекляшка демонстрировала лишь смазанную картинку. Новый вскрик, прозвучавший чуть ниже, с хрипотцой, как у того, кто давится собственной кровью, осыпал мурашками затылок. В глазке промелькнула ладонь. Реальный чел? Подросток повернул щеколду, придерживая цепочку больши́м пальцем. Створка мерзко скрипнула. На площадке, в синеватой полосе лампы, шатаясь, стоял… Костя?! Лицо парня было рассечено в двух местах. Кровь запеклась под подбородком. Кеды заляпаны бурой грязью. Рука прижата к боку, а в глазах — пепельно‑серый ужас, который старит человека на десять лет разом. Память тут же выдала воспоминание: как неделю назад (а неделю ли?) этот здоровяк ухмылялся, примеряясь, куда бы ударить, чтобы больнее. Как Лёха при этом вёл задорный счёт оплеухам. Как сам Макс, прикрывая ладонями голову, желал мучительной смерти этим уродам. Теперь это чудовище из школьной реальности стояло перед ним раздавленное, мятое — умоляя о помощи. Костя поднял мутнеющий взгляд, зацепившись за Макса: — Помоги мне… Мороз… ради бога… Там что-то… сожрало Лёху… Я не знаю, как… Пожалуйста — открой дверь, оно ползёт за мной в стенах! — голос сорвался в визг, он дёрнулся к Максу и тот инстинктивно захлопнул дверь. Света, стоявшая у стены, наблюдала будто издалека, но Макс ощутил пристальный взгляд иголкой в затылке. — Ты его знаешь? — мягко спросила девушка. — Он… из-за этой сволочи я з-здесь, — губы Макса едва шевельнулись. Внутри комок из страха, гнева и омерзения спрессовался в состояние бриллианта. Он мог одним решением отдать парадной эту жертву на заклание. Та с наслаждением «схавает» элемент жизненных страхов из его прошлого. Света, прихрамывая, подошла ближе, положив ему ладонь на плечо: — Макс. Ты же понимаешь? Если мы не впустим его — станем такими же, как это адово место. Она произнесла слова ровно, без эмоций, но каждое из них протопталось по Максу кирзовым сапогом. Он вдруг вспомнил, как Варвара Ивановна, незнакомая ему бабулька, поставила перед ним тарелку супа, не задавая лишних вопросов. Пальцы сами отодвинули цепочку. Дверь открылась. Костя, спотыкаясь, ввалился в квартиру, падая коленями на затёртый ковёр с бахромой и всеми силами пытаясь не зареветь. Запахло потом, кровью и кислой рвотой. Макс захлопнул дверь, замок щёлкнул. Прибывший трясся крупной дрожью, будто в лихорадке. Зубы звучно исполняли друг о друга марш напуганного до смерти существа. Макс сунул парню пластиковую бутылку. Воды оставалось немного, но отбирать было поздно. Костя сделал пару глотков, тут же согнулся, его вырвало на пол бурой жижей. Света принесла из комнаты какую-то тряпку, стёрла лужицу и выкинула грязную ткань подальше в угол. Минут пять все молчали, слушая, как в коридоре нечто шкрябает по стенам, словно длинными ветвистыми когтями, в поисках свежего страха. Макс анализировал: звук менял тональность, вздрагивая то выше, то ниже. В какой‑то миг показалось, что нечто ползёт по потолку, но потом всё затихло. Костя, отдышавшись, прижался спиной к шкафу, глядя в пол. — Мы… с Лёхой… вернулись, потому что… надо было показать тебе, кто главный… — он ухмыльнулся, но ранка на губе лопнула, и ухмылка вышла жалкой. — Поднялись до пятого этажа… потом вернулись… а первого нет. Лестница стала длинной… мы шли, шли… Обшмонали пару квартир… Думали, найдём выход. Сначала ржали. Потом стало не до смеха. Минуты… или часы… Чёрт. Тени появились… Слышишь их, будто листья шуршат. И тут Лёху внезапно втянуло в трещину стены. Я услышал, как он орёт. Повернулся. Оно… как туман, но с зубами… вцепилось в него, пока я смотрел… Костя затих, прижимая ладонь к окровавленным полосам на щеке. Макс стоял в двух шагах, крепко сжимая кусок трубы. Сейчас это было даже не оружие, а тяжёлая длань стыда. Жалость к Лёхе, от которой мутило, боролась с застенчивым удовлетворением — здоровяк получил своё. Потом вторым слоем накатил страх: если призрак‑туман ест подобных засранцев, то и до оставшейся троицы легко доберётся. — Эта… п-парадная. Словно живой монстр, — произнёс вслух Максим, — который определённо не хочет, чтобы мы свалили. — Что-то типа… ада? — спросила девушка. — Не знаю. Но очень смахивает на жуткую квест комнату. С призраками. С вре́менными петлями. С болью. Костя затрясся. — Я… я же не знал. Я думал, это просто дом. Только… старый. Я не хотел… Макс посмотрел на него в упор: — Не хотел — что? Гоняться за м-мной? Издеваться? Или потерять д-друга? Костя замолчал. Потом тихо сказал: — Я просто не хотел стать… последним. Макс впервые почувствовал, реально почувствовал, что у Кости под личиной отъявленного отморозка скрывается не только агрессия. Там прячется страх, неуверенность и одиночество. Они замолчали. Минут на пять. Света, разведав оставшиеся комнаты, вернулась с простынёй и початой пачкой сухариков «Кириешки». Ловко порвав ткань на полосы, она, без стеснения сняв джинсы, плотно перемотала рану на колене. Парни отвели взгляд от девушки, неловко приглянувшись друг с другом. Одевшись, смочила ткань остатками воды, она обработала глубокие царапины на лице Кости. Тот шипел сквозь зубы, но не сопротивлялся. Макс же поделил сухарики на три равные кучки. Хрустели ими в тишине, не задумываясь о сроках годности. Тут, как по заказу, снова что-то зашевелилось за стенкой. Медленно. Скребущее. Словно когтями по штукатурке. Потом — тишина. Света подняла голову. — Она знает. — Кто? — спросил Костя. — Парадная. Она знает, что нас стало трое. Макс посмотрел на потолок. Тот будто слегка прогибался вниз. — Значит, ей будет т-труднее. — А нам наверняка будет ещё «веселее», — произнёс Костя, вытирая крошки с губ. Впервые за всё время он усмехнулся. Не по-доброму. Но и не фальшиво. — Три головы всяко лучше, чем одна, — сказала Света и внимательно посмотрела на соратников по несчастью. Один — «красавец» громила с лицом, перемолотым ужасом, второй — худой ровесник, дрожащий от противоречий. — У троих больше шансов. Но придётся начать доверять друг другу. Хотя бы чуть‑чуть. Иначе нас перемелет поодиночке. Как этого вашего… Лёху. Макс вынужден был кивнуть, недоверчиво посмотрев на своего извечного обидчика. Вздохнув, подумал: «Если я дам ему умереть здесь, дом наверняка станет только сильнее». — Парадная определённо знает, что нас стало б-больше, — пробормотал он самому себе, размышляя. В груди отзвуком боя часов из квартиры Варвары Ивановны ударила новая, ещё слабая, но упрямая решимость. Если дом учится и подстраивается под их страхи, значит, они так же могут учиться друг у друга. Возможно, именно это и нужно, чтобы когда-нибудь отметить на календаре их родной реальности новый день.