Глава 4. Старушка

Максим стоял у двери квартиры №13, «омываемый» тусклым светом лампы на потолке, которая, казалось, доживает свои последние минуты. Из-за двери вырывалась тонкая полоска жёлтого сияния — не резкого, не мертвенного, как от ламп в парадной, а живого, тёплого, будто от абажура в гостиной у бабушки. Ещё пахло… чем-то до боли домашним. Супом? Жареным луком? Лавровым листом? В животе подала голос голодная урчащая «зверюга». Слюна мгновенно наполнила рот, а здравый смысл, за последние часы привыкший ожидать ловушки за любой тенью, вдруг дал сбой. Захотелось просто постучаться и войти. Он поднял руку, но дверь приоткрылась сама, будто среагировала на его присутствие. Не скрипнула. Не застонала. Просто тихо отступила, впуская внутрь. За ней находился узкий коридор с деревянным полом, покрытый ковриком с простеньким геометрическим узором. Слева вешалка с серым пальто и двумя кружевными платками и пара резиновых калош. Макс сделал шаг, и пол под ногами даже не скрипнул. Только сильнее пахнуло варёным мясом и выпечкой. Откуда-то из глубины послышался женский голос — негромкий, слегка охрипший, но точно не зловещий и не театральный. Обычный, живой. — Заходи, внучок. Не стой в коридоре. Застудишься. Сквозняки с самого утра бередят кости. Он нерешительно шагнул внутрь. Дверь за ним не захлопнулась — она просто плавно закрылась, не издав ни щелчка. На мгновение показалось, что за спиной раздался едва различимый разочарованный вздох. Но в следующий миг он уже разувался посреди уютной прихожей. Дальше кухня-гостиная. Большая. Светлая. Скатерть на круглом столе, чайник на плите, тумба с посудой. На стене — отрывной календарь. Макс машинально бросил взгляд: 14 ноября 1985 года. Четверг. Он даже на секунду не удивился. Только вздохнул: «Ну конечно…» Возле плиты стояла она. Старушка. Невысокая, чуть сутулая, с туго завязанным серым платком на голове и в халате с потёртым воротником. Бабушка держала половник и деревянную ложку. На лице — мягкая улыбка, какая бывает у тех, кто давно привык к одиночеству и рад видеть любое живое существо. Даже если это подросток с испачканным рюкзаком, застывший в дверях, как привидение. — Господи, ну и вид у тебя, касатик, — сказала она без тени упрёка. — Садись. Поешь, милый. У меня щи с утра свежие сварены. Картошечка, капустка… Пустые, правда, без мяса, но горячие. — Я… — начал Макс, но тут же заикнулся. — Я н-не знаю, как… Я просто заблудился. П-простите. — Тшш, — перебила она, не моргнув. — Я всё понимаю. Здесь многие теряются. Уж не ты первый, не ты последний. Иди-иди к столу, не стой. Пока горячее. Он подошёл, будто ведо́мый запахом. Рюкзак повис на плече, ноги еле двигались. Максим чувствовал, как его тянет к еде, как ломит спину и колени от усталости. Как хочется, чтобы хоть на пять минут вся эта аномалия прекратилась. Тени, шорохи, дыры во времени — пусть всё остаётся за дверью. Здесь же пахло щами и теплом. А ещё — немного мелом и нафталином. Вязкой смесью уюта и доброты. Старушка поставила перед ним глубокую тарелку. Макс взглянул на женщину, как на святую. — Варвара Ивановна я, — сказала она, присаживаясь рядом и наливая чай в толстостенный гранёный стакан в узорчатом подстаканнике. — Ты — как? — Максим, — выдавил он и только потом понял, что перестал заикаться. — Максимка? Хорошее имя. Ты ешь, не стесняйся. Вот чай сладкий. Сахар у меня, правда, один кусковой остался. Но нам с тобой хватит. Внучка завтра с утра принесёт. Он ел. Ел, как будто это был не суп, а восстанавливающее зелье. С каждым глотком щей с кисленькой капустой что-то внутри оттаивало. Щёки налились краской. Горло расслабилось. Он понял, что сейчас разревётся. По-настоящему. От счастья. Прямо здесь, в чужой странной квартире, которая пахла детством. — Вы… давно тут живёте? — спросил он, отставив тарелку. Старушка пожала плечами: — Да сколько помню себя. Дом ведь старый. Здесь всегда было неспокойно. То трубы шумят, то коты исчезают. Только привыкнешь — снова что-то чудится. Ну а теперь… и вообще… Она замолчала. На секунду. Потом продолжила, будто между делом: — Понимаю, внучок. Ты, наверное, уже думаешь, как выбраться. А я тебе так скажу: не спеши. Дом наш с характером. Снаружи тьма. А у меня — всё чин по чину. Макс огляделся. И действительно — всё выглядело… обыденно. Даже слишком. Часы тикали. В открытом бабушкой холодильнике мелькнул минимальный набор продуктов: пара яиц, банка с вареньем и кусок сыра в коричневой бумаге. Кинескоп телевизора в углу чуть шипел, показывая диктора в пиджаке, объявлявшего: «Сегодня, 14 ноября 1985 года, в Ленинграде облачно, возможны осадки…» За кухонным окном — вечер и деревья, припорошённые золотистыми листьями. Но ведь он точно знал: на дворе ноябрь 2024 года. Ночь. Темнота. Дождь. Питер переполнен людьми и машинами. А здесь — будто кадр из старого советского фильма. Домашний уют за стеклом. Спокойствие, которого нет. Не может быть. — Простите… — выдохнул он. — А у вас почему календарь… старый. И новости… они же не из этого времени. Старушка рассмеялась: — Да ну что ты, Максимка. Я сегодня утром оторвала новый листок. Вот, смотри. Видишь? Сегодня четверг, 14-е. Сама с утра по радио слышала. Утреннюю гимнастику включали. Даже подумала — сколько лет ей уже… С девятого класса, наверное. Макс вздрогнул. Отрывной календарь выглядел свежим. Бумага не пожелтела. Чернила не выцвели. Он подошёл ближе и увидел: дата ярко отпечатана — 1985 год. Никаких следов временны́х изменений. — Я… — он сжал кулаки. — Сейчас… две тысячи двадцать четвёртый. Ноябрь. Мне четырнадцать. Я живу с мамой. Шёл домой. И попал в этот дом. В этот… в этот кошмар! Варвара Ивановна внимательно посмотрела на него. Потом тихо сказала: — Милок, ты, видно, сильно напуган. А может, переутомился. Дом ведь… он странный. Иногда показывает то, чего не ждёшь. Сама я… уже не всё чётко помню. Ты первый за долгое время, кто пришёл в гости. Давно уж никто не заглядывал. Разве что внучка к завтрему обещалась. Макс почувствовал, как по спине прокатился жирный ледяной мураш. Не то чтобы от слов — а от того, с какой уверенностью и добротой она их произнесла. Словно всё происходящее — не аномалия, не ловушка, а просто чуть более странный день на отрывном кухонном календаре старушки. — Ты отдохни, внучок, — сказала она вставая. — Умойся, я тебе диван постелю в комнате деда. Сегодня не уходи никуда. Ночами здесь нехорошо… Парадная… словно живая. Макс кивнул, хотя сердце билось, как бешеное. Он ещё раз внимательно огляделся. Всё было слишком детализированным для демосцены из прошлого. Как будто постарались специально. Даже салфетки под кружкой были новенькими, а шум смыва труб из туалета до боли реалистичен. Это пугало сильнее всего.

***

Школьник сидел на кровати в маленькой комнате, переполненной вязаными салфетками и фотографиями в овальных рамках. На одной — мужчина в гимнастёрке, на другой — женщина с младенцем, на третьей — школьница с косичками. Судя по всему, это была сама Варвара Ивановна лет на семьдесят моложе. Полки заставлены книгами с коричневыми и зелёными корешками, среди них выделялись тома «Советской энциклопедии», несколько старых кулинарных сборников и книжка «Выживание в дикой природе», на которой стояла рюмка с засушенными веточками зверобоя. Воздух в комнате был тёплым, сухим, с лёгким запахом валерьянки и пыли. Макс только что умылся в крошечной ванной — настоящем раю по сравнению с хладной сыростью парадной. Горячая вода текла тонкой струйкой, но грела ладони с лицом, вызывая слёзы облегчения. Полотенце — по-советски жёсткое, пахнущее чистотой. Он до сих пор не понимал, как так получилось, что в этом аду нашлось подобное место. Квартира ощущалась капсулой безопасности, аккуратно вшитой в разлохмаченный кошмар. По просьбе старушки пересел в промятое кресло, начав клевать носом. Варвара Ивановна заправляла кровать — тугой матрац, чехол с цветочным рисунком, старенький плед. Всё было так обыденно, что мозг, уставший от паранормальных скачков, просто не справлялся с новой задачей: поверить в нормальность этого места. — Ты ложись, — сказала старушка, выключая свет. — Я с тобой рядом. В соседней комнате. Если что — зови. Макс пробормотал «спасибо», разделся до трусов и забрался под плед, подтянув его к подбородку. Было тепло. Даже слишком. Словно кровать излучала уют материнских объятий. Он не заметил, как непроизвольно расслабился. Сквозь давящую мозг дрёму, словно в начале сна, уловил, что старушка сидит в кресле у окна, что-то шепчет, перебирая чётки. Тихий голос, отрывистые фразы: — …светлый мальчик… лицо знакомое… давно не было… — …может, он?.. — …если это он, то я… — …надо быть осторожней… Макс чуть приоткрыл глаза, глядя сквозь ресницы. Варвара Ивановна сидела к нему спиной, силуэт её был чётко очерчен светом окна. За стеклом было светло. Снова. Хотя должно было быть ночью. Он хотел было что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу.

***

Проснулся от ощущения, будто что-то не так. Голова гудела, словно была пересушена изнутри. В комнате пахло… свежей выпечкой? Он открыл глаза и чуть не подпрыгнул от неожиданности. На краю кровати сидела Варвара Ивановна и смотрела на него с вежливым недоумением. — Мальчик, ты кто? — спросила она, ласково, но насторожённо. — Ты как попал сюда? Макс сел, ошарашенно глядя на старушку, как на галлюцинацию. Он хотел было возмутиться: «Варвара Ивановна, вы чего? Это же я, Максим! Я у вас суп ел. Вы мне сами предложили остаться…» Не замер, по взгляду женщины осознав — не врёт. Она его реально не помнит. — Я… это… — выдавил он, — Максим. Был у вас тут вчера. То есть… ночью. Вы сами впустили. Щи, чай… Потом предупредили, что парадная небезопасна. Я у вас переночевал. Она нахмурилась, немного прищурилась. Посмотрела в сторону. — Щи?.. Я суп уж неделю как не варила. Только сейчас собиралась начать, — она встала и отошла в напряжении, словно от сумасшедшего. — Я, может, и старушка, но помню, кого в дом пускаю. Ты, внучок, либо путаешь, либо во сне всё увидел. — Нет, я… я же… — Макс вскочил, судорожно одевшись. — У вас здесь всё… всё, как было! Календарь, телевизор… Это — сон, да? Или… или… Он бросился на кухню к календарю. Тот же листок. 14 ноября 1985 года. — Видите?! — почти закричал он. — Этот же вчерашний день. Вы же сами сказали — щи с утра сварили! — Да ты, Максимка, лучше присядь, — проговорила старушка, озабоченно глядя на него. — Что же ты такой с утра взъерошенный? Листок с тринадцатым я только-только оторвала. Никаких вчерашних щей не было. Я их только к обеду сварю. Или… завтра. Времени-то у меня хоть поварёшкой зачерпывай. Макс опустился на стул. Биение сердца отдавалось в ушах. Не похоже было на пранк. Он видел её глаза. В этих глазах не было притворства. Только доброжелательность и лёгкая тревога. Она действительно не знала, кто он. — Вы не… врёте? — слабо спросил он. — Да зачем мне? — удивлённо отозвалась она. — Ты, видно, сильно напуган. Может, приснилось? Тут у нас такое бывает. Уж я и не такое видала. Макс поднялся и подошёл к окну. Там был тот же пейзаж. Солнце скользило по крыше соседнего здания, листья в сквере чуть трепетали. Весна? Осень? Сложно сказать. Всё выглядело слишком нереалистичным, будто декорации. — Я вчера к вам заходил, — сказал он уже тише. — Вы меня накормили. Потом я лёг. Вы что-то бормотали… а утром… всё снова. Так же. Старушка поставила чайник. Молча. Макс подошёл к холодильнику. Распахнул дверцу. Внутри — аккуратный кусок сыра, завёрнутый в пергамент. Хлеб. Небольшая баночка с вареньем. Несколько яиц. Те же самые, что и вчера. Один в один. Он обернулся. Варвара Ивановна стояла у стола, аккуратно выравнивая стопку салфеток. — У вас холодильник… такой же. Всё в нём — такое же, — пробормотал он. — Вы не замечали, что продукты не портятся? — Ты про что, милок? — она чуть наклонила голову. — Всё у меня как положено. Свежее. Я вчера утром с рынка принесла. — С рынка… — печально пробурчал Макс. — Получается… вы не выходите в нашу реальность. Вы застряли… в этом… в этом дне. Каждый день. Я… я уже был здесь. Серьёзно. А вы этого не помните. Старушка долго молчала. Потом очень тихо произнесла: — Бывает… иногда… как будто забываю о чём-то. Совсем старая стала. Картинка мелькнёт. Или голоса. Я думаю — ну, может, приснилось. Или сны, они ведь всё тут переворачивают… Макс смотрел на женщину и понимал: она тоже в ловушке. Причём давно. Настолько давно, что не знает, какой сейчас год. Не знает, сколько прошло дней, лет, десятилетий. И не понимает, что в её квартире день замкнут, как браслеты на руках сумасшедшего. Он задумался, пытаясь мысленно восстановить хронологию. Всё в этом месте повторилось. Календарь на стене снова показывал 14 ноября 1985 года. Телевизор — та же передача: диктор читает прогноз погоды, на фоне карты Ленинграда. Голос монотонный, с шумом и щелчками, как будто с плёнки. Сверху телика лежит пожелтевший номер «Ленинградская правда» за начало 1930‑х. На первой полосе красуется лозунг «Даёшь первую пятилетку!» и фотография празднично украшенной парадной, с агит‑плакатами на стене. Макс задержал взгляд: дверь на снимке показалась странно знакомой… Закипела вода в кастрюле. Варвара Ивановна поставила на плиту эмалированный чайник с цветочками. Макс запомнил его узор наизусть: красные маки и облупившаяся ручка. Он уже видел всё это, слышал, как потрескивают старые розетки, как подрагивает оконное стекло от ветра, хотя за окном по-прежнему было слишком спокойно. Это был не Петербург 2024 года. Это был… фантом. Закольцованная капсула прошлого. — Варвара Ивановна… — заговорил он осторожно, — а вы по телефону кому-нибудь звонили… ну, в последнее время? — Звонила, конечно, — пожала она плечами. — Тётке в Купчино. Да и в булочную утром — они хлеб на дом приносят, если попросишь заранее. Что за странный вопрос? — Можно мне… позвонить? Я… маму бы набрал. Она кивнула, указывая на старый дисковый аппарат. Тот стоял у стены, прикрытый салфеткой. Макс снял трубку. Гудок — длинный, ровный. Он набрал выученный наизусть номер. Пауза. Потом — тишина. Ни гудка, ни щелчка, ни сигнала. Мёртвая пустота. Потом — щелчок и автоответчик: женский голос, хриплый, словно пропущенный через пыльный динамик: — Такого номера не существует. Проверьте правильность набора. — А вы… слышали что-нибудь про мобильные телефоны? Смартфоны? — спросил он не оборачиваясь. — Смарт — чего? — Ну… такие маленькие… карманные… — Макс понял, как глупо это звучит. — Там ещё интернет есть, фильмы и всё такое. — А-а… фильмы, говоришь? У меня внук с работы привозил какую-то кассету с диковинным аппаратом. Показывал мне, знаешь… эту… фантастику. Бред, конечно, но у молодых, видимо, модно. Ты про это? Макс медленно опустил трубку на рычаг. Всё внутри опустилось, как в рухнувшем лифте. Он был единственным, кто не принадлежал этому циклу. И, похоже, чем дольше он оставался здесь — тем сильнее отставал от своего времени. Словно сама парадная хотела, чтобы он забыл, кто он и откуда. Чтобы стал частью непонятной подростку игры. Он пошёл в комнату, нащупал в рюкзаке телефон. Чёрный экран. Сдох полностью. Пожелтевшие обои, советские кресла, вязанные накидки — всё здесь сопротивлялось времени. — А можно у вас зарядить телефон? — спросил он вернувшись. — Что, милый? Он протянул гаджет: — Вот это… телефон. Только у него разъём USB, нужна зарядка. Может… Старушка села за стол и рассмеялась: — А твоя штуковина — эта штука, небось, из ваших заграничных фантазий? Макс улыбнулся криво. Варвара Ивановна не могла ему помочь. Никак. Даже если бы захотела. Он вернулся к окну. Тот же вид. Те же деревья. Те же блестящие, как новенькие, почтовые ящики на углу двора. За стеклом тянулась бесконечная «весна 1985-го». А в реальности, где его ждала мама, — глубокая питерская осень, взволнованные звонки в школу, телефон без ответа, абонент «вне зоны доступа». Он встал, подтянул рюкзак и натянул куртку. Варвара Ивановна наблюдала за юношей, держа в руках чайник. — Ты уходишь? — спросила она. — Надо. Спасибо вам… за всё. Серьёзно. Если бы не вы — я бы, наверное, с ума сошёл там, в парадной. Но… я не могу остаться. У меня мама. И… вообще. Мне нужно идти. — Ну… ступай, коли надо, — сказала она с неуверенной грустью. — Только будь аккуратным. Дом — он не всегда добр к обитателям. Главное — не заглядывайся по сторонам. И не слушай, если кто-то зовёт. — Спасибо. Я запомню. — И ещё, — добавила она, подойдя ближе. — Ты мне… странно знаком. Будто я тебя уже видела. В детстве, что ли. А может, во сне… Макс замер. — Может быть, — тихо сказал он. — Очень надеюсь… мы ещё встретимся. — Конечно, встретимся, Максимка, — кивнула она. — Заходи в гости, если будешь неподалёку. Она помахала ему рукой доброжелательно, будто с крыльца деревенского дома. Макс шагнул за порог. Коридор поглотил его с мгновенной жадностью. Свет от лампы был уже не жёлтым, а бело-синим. С потолка капало. Стены снова дышали влагой. Воздух стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Только тепло под лопатками напоминало, что он провёл ночь в безопасном месте. Школьник обернулся. Дверь квартиры №13 была плотно закрытой. Глухое облезлое полотно. Словно он и не заходил туда никогда. Макс выдохнул. — Окей. Потопали дальше… Он сделал шаг вниз по лестнице. Парадная притихла, затаившись. Где-то внизу — тот же мрак и шорохи. Но он был уже не тем, кто паниковал здесь вчера. Теперь точно знал: в этом кошмаре есть островки уюта. И пусть они странные. Пусть застывшие во времени. Но даже в них можно на минуту почувствовать себя живым. А значит — есть надежда. Поёжился, сунул руку в карманы. Пальцы левой руки нащупали незнакомый прямоугольный предмет. Достал. На ладони небольшая иконка с ликом бородатого старца и надписью «Спаси и Сохрани». «Прощальный подарок Варвары Ивановны? Я в Бога не особенно верю, но сейчас не откажусь и от помощи чёрта». Максим сунул нежданный оберег обратно в карман, улыбнулся и отправился вниз.