Детёныш

В камере номер 43 раздался плач ребёнка. Откуда в Азкабане ребёнок не знал никто. Кто-то, по типу Сивого считали это лишь очередной галлюцинацией, Беллатриса возмущалась о новой пытке, и лишь Долохов посочувствовал бедному детёнышу. И так преисполнился он сочувствия и жалости, а также не выпущенного своевременно отцовского инстинкта, что не выдержал и шебанул со всей своей богатырской силы по решётке, проорав: — Эй, гадины балахончатые, вы либо мелкого заткните, либо меня к нему пустите! А не то, я вам весь ваш Азкобан по винтикам разберу! – и в подтверждение своих слов ещё раз шибанул по решётке, бесстрашно смотря на подошедшего дементора. На всеобщее удивление дементор и правда открыл клетку, бросив Антонина в камеру с плачущим годовалым ребёнком, перед этим хорошенько оппалив холодом. Проматерившись, мужчина подошёл к свёртку, почти без труда взяв его на руки. В тот же момент плачь прекратился, а на русского уставились два огромных и разных глаза. Один из них был рассечён шрамом, на две равные части: одна из них была чёрной, словно сажа в печи, а противоположная кислотно-зелёной, как луч смертельного проклятия. Второй же глаз... Долохов аж вздрогнул, цвет этого глаза был идентичен его собственному. Сине-голубой, с чёрными вкраплениями. Сглотнув Антонин потрепал мальчонку по чёрному пушку волос и, начиная качать его, затянул песню. Выйду ночью в поле с конём... Он пел негромко, растягивая слова. Малыш уже заснул, а вот соседи обратились в слух, придвигаясь ближе. Ох, сколько же добра и нежности было в этом пении, ох как мягки были его взгляды брошенные на детёныша, которого без слов уже приписали ему. Было чувство что на этаже физически потеплело. По его просьбе Сириус пожертвовал матрас, а тряпки и простыни собирали двумя этажами. Ночью в тюрьме тишина, лишь Белла с Сири о чём-то тихо говорят перед сном, но и их вскоре прерывает няня-Антонин, разгоняя помирившихся родственников спать. И сам ложиться возле матраса, на котором сделал гнёздышко для малыша.