Скоро всё закончится

3:06. Ночь. Время ползёт, как червь по разлагающейся плоти. Часы тикают — методично, безжалостно. Каждый удар маятника будто вбивает гвоздь в крышку его невидимого гроба. Тишина общежития давит на уши — ни скрипа половиц, ни храпа соседей, ни гула холодильника на кухне. Только тусклый свет уличного фонаря пробивается сквозь щель в занавесках, рисуя на полу геометрический узор. Комната пропитана холодом, хотя за окном — май. Или июнь? Он уже не помнит. Время потеряло смысл. Олежа лежит неподвижно. Руки вдоль тела. Взгляд в потолок. Поза мертвеца. Он не выбирал её осознанно — просто однажды понял, что так легче думать. Так мир становится… структурированнее. Чёткие линии. Границы. Финал. Он давно понял: это не метафора. Это репетиция. Он пытается вспомнить момент, когда всё пошло не так. Когда ощущение «я есть» сменилось холодным «меня нет». Не находит. Это не случилось в один день — это было медленное погружение в серую мглу, где звуки приглушены, цвета блёклые, а эмоции… эмоций больше нет. Каждое утро — борьба. Открыть глаза. Сесть. Встать. Одеться. Повторять движения, которые когда‑то были естественными. Теперь это просто механика. Как заводная игрушка, которая продолжает двигаться, даже когда внутри уже ничего не осталось. “Почему я не могу просто… быть? Почему каждый день — это борьба? Почему я просыпаюсь и не хочу просыпаться?” Ответ приходит сам. Без слов. В виде картинки: он стоит на краю окна. Ветер треплет волосы. Внизу — знакомый двор. Это выход. Единственный выход. А если там тоже пустота? Какая разница? Здесь — боль. Там — ничего. Ничего лучше, чем боль. В голове — вязкая, густая тишина. Не та, что приносит покой, а та, что пожирает. Как плесень, разрастающаяся в заброшенном доме. Он пытается вспомнить, когда в последний раз чувствовал настоящее тепло. Не физическое — от батареи или чашки чая. А то, что изнутри. Радость. Умиротворение. Надежду. Не может. Только холод. Только тяжесть. Только ощущение, будто его кости заполнены свинцом, а в лёгких — сухой песок. “Я уже мёртв. Просто тело ещё не знает”. Эта мысль не пугает. Она — как старое одеяло, к которому привык. Он давно живёт в состоянии после. После того, как всё потеряло смысл. После того, как улыбка стала маской, а смех — механическим звуком. Он перебирает в памяти дни, недели, месяцы. Экзамены, которые сдал на автомате. Разговоры, в которых не слышал себя. Смех Антона, к которому присоединялся просто потому, что так положено. Всё это — будто кадры из чужого фильма. А он — статист, забывший текст. Антон. Мысли невольно сворачивают к Антону.К их последним разговорам. К тому, как Антон хлопает его по плечу, шутит, зовёт пройтись. В глазах друга — недоумение. Лёгкое раздражение. Как будто Олежа — неудобный предмет в его яркой жизни. К их странным, запутанным отношениям — то ли дружба, то ли соперничество, то ли что‑то третье, невысказанное. И каждый раз Олежа чувствует себя… экспонатом. Как будто Антон смотрит на него через стекло музея и думает: «Странный экземпляр. Интересно, как он функционирует?» Антон говорит о планах, о будущем, о том, как хочет путешествовать. А Олежа думает только об одном: “Он говорит о жизни, а я — о том, как правильно сложить вещи перед уходом”. И самое страшное — он не злится. Не обижается. Ему всё равно. Даже на то, что Антон никогда не спросит: «Ты в порядке?» Потому что для Антона он уже давно не человек. Он — фон. Элемент декора. “Если я исчезну, он заметит это только потому, что в комнате станет тише.”. Были моменты, когда Олежа почти решался открыться — рассказать, как давит тишина в голове, как пугают бесконечные “зачем?” и “почему?”. Но каждый раз останавливался. “Что он скажет? „Да ладно, всё пройдёт“? „Не бери в голову“? Эти фразы как клейкая бумага — ловят мух, но не решают проблему”. А ещё страшнее — представить, что Антон действительно попытается помочь. Что начнёт всерьёз беспокоиться, звонить, тормошить. Это только усилит чувство вины. “Я стану для него проблемой. Ещё одной проблемой в его и так непростой жизни. А зачем? Чтобы он потом вспоминал меня с горечью? „Эх, не уследил…“? Нет. Лучше пусть будет лёгкий вздох: „Ну вот…“ — и дальше жить”. Он представляет, как Антон найдёт записку. Сначала не поверит. Потом разозлится. Потом… что потом? Наверное, будет винить себя. Но это ненадолго. Жизнь Антона — яркая, насыщенная — быстро затянет его обратно в свой водоворот. Через месяц он даже не вспомнит. А я… я уже не буду. Часы показывают 03:59. Рассвет близко. Но для него это не будет новый день. Это будет граница. Черта, за которой — тишина. Настоящая. Окончательная. Он мысленно проделывает маршрут: встать, подойти к столу, взять ручку, написать несколько слов. Ничего драматичного. Просто факт. Потом — шаг. Один шаг. И больше не будет этого тиканья часов, этого холода в груди, этого ощущения, что он — чужой в собственном теле, этой ненависти, которая стала его кожей. В окне брезжит серый свет. Первый луч нового дня. Но для Олежа это уже не имеет значения. Он закрывает глаза. В голове — вновь тишина. Но уже не та, что давит. А та, что обнимает. Как могила. Как дом. Завтра всё закончится. И от этой мысли — странное, почти ласковое успокоение. Как будто он наконец нашёл то, что искал все эти годы. Покой.