Goodbye, Charlie. (R)

Вселенная сузилась до четырех стен, пропитанных запахом старого дыма и тоски. Они были не просто несовместимы, как знаки зодиака. Они были настоящей катастрофой, столкновением орбит, после которого осталась лишь пыль и осколки. Он — вспышка слепого огня, целящийся в собственное сердце. Она — холодное равновесие, отмеряющие каждый грамм его безумия и находящие его слишком тяжелым для своей вселенной. В этой каменной тишине он пытался вызвать её призрак аккордами. Гитара выла под его пальцами, рождая не песни, а кровавый и необработанный вой. Единственную, если честно, правду, на которую он был ещё способен. Каждый диссонанс был её именем, каждый рваный рифф прикосновением, которого больше не существовало. А её голос, призрачный и безжалостно ясный, звучал поверх этого шума: её мир — это тишина. Его дар для нее — это невыносимый грохот. Это был не упрёк, а констатация, смертный приговор всему, что он есть. Был. После них не осталось ничего, кроме мусора. Не метафорического. Самого настоящего: осколков фарфора от той самой чашки, смятых обложек его же демок, которые она никогда не слушала, пепла от сгоревших мостов. Они разбежались по углам, и его угол давил гранитами. Он смотрел на свои руки, эти грубые, неумелые инструменты, которые не удержали единственное, что имело смысл. "Да, я не подарок", — мысли бились, как пленная птица о череп. "Я — обугленное место, я — сломанная струна". И внутри, в этой пустоте, бушевала дикая, разрушительная сила, которой хватало только на одно — вскинуть эту ненавистную, предавшую его гитару и обрушить её о стену. Древесина треснула с воплем, струны лопнули, впиваясь в штукатурку, как последние нервы. В тишине, последовавшей за грохотом, звенело счастье полного уничтожения. Он упал на колени среди обломков, поклялся хрипло, с пеной отчаяния на губах. Ни строчки. Ни звука. Ни единого шепота в пустоту. Он вырвет с корнями это желание, эту проклятую потребность петь. Но даже сквозь эту клятву, сквозь рвущуюся глотку, он чувствовал под ложечкой тошнотворный, сладкий спазм — рождение нового мотива. Ещё одна песня. Про неё.  Ирония была настолько полной, что вызывала рвотный рефлекс. Он уже писал её, пока его мир лежал в руинах, пока её не было — не было навсегда, пока не осталось даже сил, чтобы плакать. Исчезло всё — даже привычные яды, сигареты и алкоголь, потеряли свой смысл. Он был отравлен самим фактом своего существования без неё. Остался только этот внутренний визг, эта немая, бесконечная песня, которую не услышит никто. Не покой, а выжженная, звенящая пустота, где каждый удар сердца отдавался эхом в абсолютной пустоте. Она разлилась по венам вместо крови, тяжелой и вязкой, как расплавленный свинец. Он чувствовал ее вес в каждом мускуле, в каждом вздохе, который обжигал легкие. Это была физическая реальность. Его новый мир без нее был не просто другим. Он был неполноценным, ущербным, как фильм, из которого вырезали все важные моменты. Он ощущал ее отсутствие кожей — каждый сантиметр воздуха, который она не вдыхала, каждую частицу пыли, что кружилась в луче света, не касаясь ее силуэта. Он поднял соринку — обломок меди от колка. Холодный, острый. Это был итог. Не великий взрыв, а тихое разрушение, оставившее после себя лишь мусор. И он был частью этого мусора. Живым, дышащим, бесконечно страдающим хламом, который продолжает петь, потому что не может иначе. Песня вызревала в нем, как опухоль. Еще одна. Последняя. Предпоследняя. Он уже не знал. Он знал только, что напишет ее. И это будет не крик, не рокот, а долгий, пронзительный стон, запертый в четырех стенах. Гимн несуществующему. Реквием по тому, что было ею, и по тому, что навсегда умерло в нем самом.