Ex 3.0 (pg-13)

Его грудь казалась слишком маленькой, желание и тоска сожрали сердце и встали теперь на его место. Он хотел сказать. Хотел сказать это вслух, высказать то, что обычно держал за зубами. Но слова казались ему слишком громкими, слишком грубыми, и он не знал, имеет ли вообще право их говорить. Вместо этого Чан судорожно выдохнул, — Я просто… Я скучаю по тебе. Я скучаю по нам. Последовала пауза. Затем раздался тихий, едва слышимый звук — шелест простыней, скрежет ткани о кожу. — Я бы хотела простить, но я не могу. И извиняться за это тоже не буду. Мои чувства не требуют твоего одобрения. Теперь нет. Тоска внезапно превратилась в физическую боль, поселившись где-то глубоко внутри. Ему хотелось протянуть руку, прикоснуться, обнять. Он хотел провести пальцами по ее волосам и прижаться губами к ее. Хотел почувствовать ее кожу, теплую, мягкую и настоящую под своими пальцами. Он хотел запечатлеть на карте ее тела свои поцелуи, заново изучить впадинки и выпуклости. Он хотел исследовать каждый дюйм медленно, обдуманно. Пока не запомнит все заново. Он хотел быть там. Прямо там. В их воспоминаниях, когда ни расстояния, ни пространства, только они вдвоем, слившиеся воедино, потерявшиеся друг в друге. Просто они, окутанные ночной тишиной и теплом собственного дыхания. — Я думаю о тебе, — признался Чан низким и хриплым голосом. — Постоянно. Каждый день. Я вижу тебя в толпе, и я не могу сосредоточиться ни на чем, потому что ты везде. Я думаю о том, как ты смеешься, как ты запрокидываешь голову, когда удивляешься, как твои волосы падают тебе на лицо, когда ты работаешь. Он медленно выдохнул, теперь слова лились быстрее, как признание, как секрет, который больше не мог держать в себе. Он закрыл глаза, позволяя им схватить его в тиски. Их отношения закончились давно, но то болезненное ощущение осталось — тепло, страстное желание, отчаянная потребность в чем-то большем, чем просто голос на другом краю кровати. Его слова повисли в воздухе, густые и тягучие, как патока. Они заполнили собой пространство между их телами, став почти осязаемой стеной. Признание, которое должно было сблизить, внезапно отдалило их еще сильнее. Она не ответила. Вместо этого медленно, будто против своей воли, повернулась к нему. В полумраке комнаты ее глаза были двумя темными безднами, полными такой боли, что у Чана перехватило дыхание. Он увидел в них не просто грусть, а выжженную землю — ту, что осталась после него. — Ты думаешь обо мне? — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — А я думаю о том, как ты упаковывал чемоданы. Как ты не смотрел на меня в аэропорту. Как голос в трубке становился все тише и реже, пока не исчез совсем. Я думаю о каждом дне, когда я ждала. Сначала звонка, потом сообщения, в итоге просто конца. Она не плакала. Слезы были бы милосердием, а она не собиралась его жалеть. Ее спокойствие было страшнее любой истерики. — Ты скучаешь по «нам», — продолжила она, и в слове прозвучала горькая ирония. — По какому «нам», Чан? По тем, кто верил в обещания? Или по тем, кто был до того, как мечта оказалась важнее? Того «нас» больше нет. Ты сам его похоронил. Чан почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он готов был к гневу, к слезам, к упрекам, но не к этой леденящей ясности. Он хотел заново изучить карту ее тела, но не учел, что на этой карте теперь были шрамы, которые оставил он. — Я был молод и глуп, — прошептал он, и это прозвучало жалко и неубедительно даже в его собственных ушах. — Я думал, что смогу- что все наладится. — Наладилось? — она подняла бровь, и в ее взгляде мелькнул огонек. — Ты стал знаменитым. Поздравляю. Ты получил все, что хотел. Просто я была частью цены, которую ты был готов заплатить. И теперь ты лежишь здесь и говоришь, что скучаешь? Это похоже на то, как ребенок скучает по игрушке, которую сам же и выкинул, когда появилась та, что дороже и популярнее у других. Чан потянулся было к ней, но она отстранилась, не резко, а с непреодолимой холодностью. Ее кожа, еще секунду назад бывшая такой родной и доступной, теперь стала гладким, неприступным барьером. — Я не игрушка, — тихо, но четко сказала она. — И то, что было между нами, тоже. Ты не можешь просто вернуться и сказать «я скучаю», как будто ничего и не было. Ты не можешь стереть эту боль сексом и красивыми словами. Чан закрыл глаза, снова погружаясь в темноту, но теперь она не приносила утешения. Он представлял ее — одну, в их старой квартире, с разбитым сердцем и несбывшимися надеждами. Он был тем героем, что уехал покорять мир, а для нее он стал просто тем, кто сбежал, прихватив с собой ее веру в любовь. — Что я должен сделать? — его голос сорвался, в нем слышалась настоящая, животная мольба. — Скажи, что мне сделать, чтобы все исправить? Она долго смотрела на него, и в ее взгляде было что-то похожее на жалость. — Ничего, Чан. Иногда ничего сделать нельзя. Иногда все, что остается — это жить с последствиями. Ты со своей славой, а я — со своими воспоминаниями. Она откинула одеяло и встала с кровати, ее силуэт вырисовывался на фоне светящегося окна хрупким и в то же время невероятно сильным. — Ты скучаешь по призраку, — сказала она, уже отворачиваясь. — А я не могу позволить тебе снова разбить мне сердце. Ее слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Щелчок замка в ванной комнате отозвался в тишине комнаты громче, чем хлопок двери. Чан остался один в постели, которая еще хранила тепло ее тела, но уже стремительно наполнялась ледяным одиночеством. Он уставился в потолок, ощущая, как стыд и отчаяние медленно поднимаются по горлу, словно черная смола. Она была права. Во всем. Пришел сюда, как дурак, с наивной верой, что ночь, проведенная вместе, и одно признание смогут стереть годы молчания и боли. Он думал, что раны зарубцевались, но оказалось, что он просто пришел и сорвал с них все струпья, обнажив свежую, кровоточащую плоть. Чан услышал, как за стеной включилась вода. Не резко, а как-то обреченно. Она смывала с себя его прикосновения, его запах, его пустые обещания. Он представил, как капли воды стекают по ее коже, по той самой карте, которую он так отчаянно хотел изучить заново. Теперь на ней навсегда останутся невидимые шрамы его предательства. Желание, которое пылало в нем всего несколько минут назад, превратилось в пепел. Теперь его объятия казались бы ему самому фальшивыми, а поцелуи — осквернением. Если бы только можно было отмотать время назад. Заставить того глупого, ослепленного мечтой мальчика оглянуться и увидеть, что он теряет. Но время было неумолимо. Вода выключилась. Послышались тихие шаги. Он замер, сердце бешено заколотилось в груди, выбивая тревожную дробь. Может?.. Может, она передумала? Может, выйдет, и в ее глазах будет не лед, а та самая нежность, которую он помнил? Дверь открылась. Она вышла, уже одетая в свои вещи. Волосы были собраны во влажный хвост, лицо чистым и разглаженным, маска спокойствия была на месте. Она не смотрела на него. Ее взгляд скользнул по комнате, по его одежде, разбросанной на стуле, и остановился на своей сумке. — Я ухожу, — просто сказала она. Не было ни злости, ни упрека. Только констатация факта. И в этой простоте была страшная сила. — Подожди, — сорвалось у Чана, и он сам испугался того, как жалко и беспомощно это прозвучало. Он приподнялся на локте, простыня сползла с его торса. — Пожалуйста. Давай просто поговорим. Она наконец посмотрела на него. И в ее взгляде он увидел то, что боялся увидеть больше всего, не ненависть, а сожаление. Сожаление о том, что эта ночь вообще случилась. — Нам не о чем говорить, Чан. Все, что можно было сказать, мы уже сказали. Она накинула куртку и направилась к выходу из спальни. — Я не хочу тебя терять снова! — выкрикнул он, и голос его сломался. Это была последняя, отчаянная попытка достучаться. Последняя ли? В ответ от нее тишина. Гробовая, оглушительная тишина, в которой остался только запах ее шампуня, призрачное тепло на простыне и осознание, пришедшее с опозданием на несколько лет: некоторые двери захлопываются навсегда. И никакие мечты, никакие сожаления и никакие «я скучаю» уже не откроют их снова. Чан остался один. С пустотой в груди, которая была куда страшнее любой тоски.