Сцена 04: "Приглашение в сад, где само время болеет."

Рынок "Медные копи" кишел, как черви в банке с землей. Луи пробирался сквозь толпу, прижимая к груди мешочек с медяками — тридцать жалких кружков металла, отдающих запахом чужих потных рук. "Свежее молоко! Скиснет только завтра к полудню!" — орала торговка с лицом, изорванным стяжками кожи, словно карта окрестных дорог. Луи остановился у её лотка, где глиняные кувшины стояли в луже мутной воды. — Сколько? — Пять медяков за кувшин, красавчик. Он нахмурился, ткнул пальцем в ближайший. — Оно уже свернулось. — Тем лучше! Творог сам собой получится. — Два медяка. — Четыре. — Три, и я не скажу стражникам, что ты разбавляешь его речной водой. Торговка фыркнула. - Давай сюда свой бидон, маленький лжец. Луи ухмыльнулся, и подставил бидон, чтобы в него перелили молокою. Молоко из кувшина заполнило железный сосуд практически до краев. Луи сунул женщине деньги и двинулся дальше. "Хлеб! Хлеб последней выпечки!" "Последней" — значит, трёхдневный. Луи схватил буханку, покрытую жёсткой коркой, и бросил торговцу два медяка, даже не спрашивая. Тот пробурчал что-то, но не стал спорить — на таких, как Луи, не разбогатеешь. Аптекарь сидел в самом углу, заваленном склянками с мутными жидкостями. Над его головой болталась табличка: "Эликсир — облегчение для души и тела!" Луи знал, что это просто спирт, разбавленный водой. — бутыль, — сказал он, бросая на прилавок десять медяков. Аптекарь, тощий, как скелет в промасленном фартуке, сузил глаза. — Пятнадцать. - Но пару дней назад было десять. - А теперь пятнадцать. — У меня есть только десять. — Есть десять, найдется и двенадцать. Это последнее слово. Аптекарь протянул склянку с жёлтой жидкостью и взял деньги. — Чтоб тебе самому такое пить пришлось. – сказал Луи и сунул бутыль за пазуху. — Эй, парень! – послышался голос из-за спины. Луи не обернулся, он знал, что подобное обычно заканчивается плохо, да и кто знает возможно это окликнули не его. — Эй, аристократ! – окрикнул все тот же голос. А вот это уже точно звали его. Это прозвище Луи Дюбо получил за свое аристократическое происхождение. До войны, когда его семья еще жила в Лорелии у них был свой особняк и даже титул, но все это они потеряли, когда бежали от войны и разрухи, спасая свои жизни. Его семье повезло, что мать Луи была Еснаркой и они смогли получить здесь убежище. Но это прозвище всего лишь издевка, Лорелийцев здесь на окраине, да и вообще во всем Еснаре не любят, даже более того, их ненавидят. Так что семья Дюбо во главе с одноногим офицером Лорелийской армии, в прошлом убивавшим еснарцев и дезертировавшим из армии, как только началась чума – не пользовалась тут особой любовью. — Да постой же ты. — окликнул все тот же голос. — Персики! Спелые! Осталось всего 3 штуки. — Они гнилые? — Немного. Отдам за дешево. Вижу у тебя сегодня есть немного денег. Луи обернулся, подошел к прилавку и потрогал один — кожура под пальцами была мягкой, и не внушала доверие. — Два медяка. За все три персика. — Давай три медяка. По мерному за штуку. — А они точно не с того персикового дерева на запруде, где воров вешают и вечно тухлятиной несет? Там умельцы собак отлавливают на мясо. Торговец сунул ему три сморщенных персика и поморщившись взял с две монеты. Луи двинулся к выходу, сжимая добычу, словно напоминая себе: "Ты торгуешься не только за еду. Ты торгуешься за ещё один день жизни." Луи застал Лизетт на краю рыночной площади, где ветер гонял обрывки карантинных объявлений, похожих на осенние листья. Она балансировала на ржавых рельсах старой узкоколейки, по которым когда-то возили уголь, руки раскинуты в стороны, словно крылья циркачки. Её тень на каменной дорожке изгибалась, как вопросительный знак. — Ты игнорировал меня три дня, — начала она, не оборачиваясь. — Думала, тебя сожрали крысы, собаки или... — Она спрыгнула, встала так близко, что он почувствовал запах полыни на её дыхании. — ...ты нашёл кого-то интереснее? Луи потянулся к браслету на руке— тому самому, что она дала ему как оберег от чумы. — Я был занят. Отец... – Луи замолчал и опустил голову. — Врёшь, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты прячешься. От меня и от него. — От кого? Лизетт отвела взгляд, внезапно заинтересовавшись трещиной в каменной дорожке, из которой пробивался чертополох. — У меня есть друг. Единственный, кроме тебя. Он... — она сделала паузу, перебирая медный браслет на запястье, такой же как она подарила Луи. — Он хочет тебя видеть. Луи почувствовал, как холодок пробежал по спине. Рынок вокруг будто затих — даже два пьяницы что постоянно дебоширят перестали орать. — Почему? — Потому что ты особенный, непохожий на остальных, не местный — она подняла глаза, и в них вспыхнуло что-то грозное, яркое, почти пугающее. — А ещё потому, что времени осталось... — Губы дрогнули. - …мало. Ветер донёс запах гари с пороховых складов. Луи представил, как Лизетт сидит где-то в подвале с этим таинственным другом, смеётся над его шутками, которых он, Луи, никогда не слышал. Ревность обожгла как горький эликсир, который он иногда пробовал, когда отец спал. — Зачем мне встречаться с твоими призраками? Она схватила его за рукав. — Потому что он знает, как помочь тебе вырваться отсюда — её ногти впились в ткань его рукава. — А ты... ты можешь спасти его. Понимаешь? Это как... — она замялась, ища слово. — ...как два сломанных механизма, которые могут работать вместе. - Не понимаю. Но если ты так говоришь значит так оно и есть – произнес он даже не задумываясь, все его внимание было приковано к ее руке. Луи пристально рассматривал ее руку — синяк вокруг запястья, похожий на след от верёвки. Он хотел спросить, но передумал. — И где этот чудо-механик, с которым мы сможем работать вместе? Лизетт улыбнулась, но это была не её обычная насмешливая ухмылка. Улыбка оказалась грустной и странной, словно заимствованной у кого-то другого. — В заброшенном саду. Возле нашего приюта. Там, где время болеет. — Она взяла его руку и на пару секунд приложила к своему сердцу. — Приходи завтра. На после обеда. И... — она отвернулась, поправляя платок на шее, под которым что-то бугрилось, как шрам. — Не бойся. Он тебя не обидит. Луи смотрел ей в след, не понимая даже половины того, что она сказала, впрочем, как и всегда, но его сердце колотилось так сильно, будто чуяло приближение бури.