La tumba. Могила

Тусклые впалые очи принца разрезали поверхность незапятнанного зеркала. Лик его остался неизменен: белый, пораженный, болезненный, где под кожей сновали посеревшие черви-проклятия, и проблески их хвостов обращались взбухшими венами, уродующими и без того несчастное лицо избранника пламени. Руки его оставались неизменны: длинные, вытянутые будто бы насилу, больше походящие на птичьи лапы, на ангельские длани, тромбоны сжимающие, возвещающие о конце существующего, музыкой своею уродующие. Неизменные руки, потемневшие от проклятий, сжимаются в кровь крепко-крепко, тревожит он стигматы пылающие - чернота вытекает из ран вместе с чернотой, смешиваясь в скверне, что внутри него, прокаженная, течет неумолимо. Зеркало то не имеет трещин, не оставляет на себе пятен от касаний измученных, забывает о перекошенном в отвращении лице, и рама его цела, не ржава, крепка с век. Царапин не оставляют его ногти отросшие - когти птичьи, едва ангельские, чудовищные - устремляются по отражению, рождая слабый скрежет, но в пустоте залов, в воплощенном безмолвии ушедших, он кажется сильнее перезвона колоколов над площадью тех, в ком древа изъязвленные проросли. Из ока: одного, второго, льется чернота густая, проклятием воспетая, и не остановить её, потому рука тянется только для того, чтобы утереть, оставляя разводы, как от слез искренних, на щеках. Досадно, когда боль снова тело слабое пронзила, не ведая пощады к немощным, к духом смелым, окрепшим в пепле былого, и не молился он боле за себя, ибо не видел в том окрыляющей сути, и не просил он брата своего, чтобы приступ мутной боли его утешили. Лотрик, скрюченный побег проклятия, отполз от зеркальной глади прочь. На коленях, подпирая растянутыми руками, шепча болезненным разрядам, как молитву скромную - как просят маленькие несчастные души в сырых углах всего королевства, что оставил он в мыслях уже давно, и того не счесть. Зловоние тлеющих углей сражает его, забивает ноздри, будто вынуждает гуще бездны пробиться сквозь поры, будто наказывает за то, что смел отказаться от губительного во благо прочих трона, выстраданного жертвенной воли повелителей прошлого. Лотрику не быть среди них, не стать тем, кого восхвалят в строках стихов; незримая корона давит на череп, прожигает, оставляет не тяжесть, но клеймо ожогов, вычурных и устрашающих беглецов. Утомленного, его встречают каменные балконы, откуда холстом раскинулось небо, словно алой гнилью пораженное, застывшее вокруг солнца черного, и бескрайнее над головами склоненными, над крылами гниющих пилигримов-бабочек. Летучий пепел попадает в узлы ноздрей, устремляется в глотку, и Лотрик болезненно - презрительно - корчится от небесного пера, сожженного горечью эпохи, и глаза его серо-черные, что власть и проклятие, устремляются ввысь, к стонам летящих к разбухшему зрачку солнца - темного и проклятого, равно как его собственные, - тварей одиноких. Плечи содрогаются, покуда пламя янтарное в агонии стекает вниз, к душам, что не различить с башенных высот Лотрика. И прижимает язык к нёбу поцарапанному, следом проводит по тонким ранам и ощущает, как по горлу скользит нечто влажное, темное, скользкое, источающее зловоние проклятие, какому был он подвластен. Отголоски его рвутся наружу, просятся, пройдя по глотке, по примятым органам, огибает слабые кости сплюснутые, наслоенные друг на друга в ужасающем подобии ростков. Отголоски его привлекают крылатых воинов - ангелов, поклявшихся в верности свету, остатки воинства святой Гертруды, изуродованной над книгами древности, распятой под опавшими перьями. Отголосок её муки упал рядом с ним, как по воле чуда, и Лотрик ухватил длинными пальцами основание ободранного пера, совсем не белоснежного - серого, будто бы пережеванного огнем. И, покрутив, не поднес к лицу. Перо плавно выскользнуло из рук, когда принц разжал пальцы, увенчанные золотыми кольцами, утратившими всякий блеск и благородство. Под ногтями стало кровоточить. Волосы белые, сказочные, растрепались от ветра, что послала бабочка-пилигрим, неутешно летающая за дворцовыми сводами, задевая и позолоченные нити на молитвенном одеянии младшей крови, властвующей на истощенной земле. Поныне кроткий принц не смог сдержать приступы влажного кашля: частички слюны вместе с кровью и чернотой растекались по балкону и плавно стекали вниз, как по воле колдовства. Быть может, капли проклятия стекли на рыцарский шлем. Быть может, Лотрик утер тыльной стороной ладони одинокую слезу – удивительно бесцветную, соленую, холодную. Быть может, в прикрытых очах мерещилось знамя его королевства; пепельная корона грозила упрямо опуститься на пробитую мечом голову, вынуждая покрыть полость черно-серым углем. Лотрик потряс головой – от глаз и нижней губы темным роем протянулись нити. Неизбежен, неумолим был тот конец, на который взирал он, и с каждым мигом становилось все несносимее. Заметно кольнуло между рёбер, и Лотрик не готов был задохнуться, захватывая руку родного брата, что в тяжелый доспех облачена была. И желание его было вознаграждено одиночеством средь зыбкого пепла - что песок, захватывающий дома по крыши, и горька была судьба всякого, кто остался здесь в этой мерно забивающейся затупившимися клинками могиле, путем негорящих душ, что копали яму их усталости все ниже и ниже. Проклятие тянуло их ко дну, до основаня костей смешивало их с короной пепельного долга, что сталась последней надеждой для их рода. Словно лава, стекшая по голове, по шее, по ключицам, по пустотелью, и горели они, но не сгорали в смерть, и вылечивылись их раны как по чудесам, и не лопалась плоть от жара едва ли ангельского. Словно пробуя касание пламени на язык, Лотрик не поморщился, но кротко выдохнул, утомленно глядя на умирающее солнце, опалив свои несбывшиеся мечты. Взять хотя бы платиновый клинок в ладони да не выронить его, как случалось раз за разом, а длани королевского наследия оказывались в волдырях сожженной плоти, точно хаоса - что в преданиях далеких королевств - непримеримого коснувшись. Он никогда не был воителем, как старший брат, и только грёзы оставались ему по радостным восклицаниям округи и родительской гордости, признанию рыцарей воспрявшего королевства, да ужасу Трех Столпов пред его личиной. Но грезой не стало искусство колдовства, коему Эмма учила его стремительней прочих, не стал лязг меча, по которому лава струилась, не сжирая металла, не остались торжественные речи господ и брата, биение учащенное от поклонов долгих, глубоких, да следующих за ними ясно-белых знамен укрепленного Лотрика, что развевались в песнопениях победителей. Он жмурился от шума, от теплых улыбок жриц, ученых и убийц, кои молвили, словно придерживали проклятое существо от болезненного падения. «Какое благо, что Вас там нет». Трон жаждал его с самого рождения, рок судьбы держал его в путах с мига его вымысла и воплощения. Не было того, чтобы не покрывался Лотрик мурашками от пристального взгляда старшего брата на себе перед очередным советом, перед новым походом карающим, освободительным, завоевательным, демонических тварей устрашающим, глядел, не молвя слов надежды, и оставлял наедине с ними, вместе с тьмой в душе и мерзким ощущением завистливой змеи. Что зависть, что ненависть жгли легкие, вынуждая их чернеть до крошечных угольков, и принимались они, угли тлеющие танцевать средь окольцованных костей, а Лотрик слезы лил от того, что был бессилен. И пусть Эмма вопрошала его о снедаемом беспокойстве и засохших дорожках слез на щеках, младший из принцев безмолвствовал, поворачиваясь спиной к кормилице-жрице, да стремился грудь разорвать, пепел выцарапать. Коим полнилась глотка; старшего брата не оказывалось рядом годами, и знамени той земли, коей служили они до могилы. Лотрика жрали сомнения всякий раз, стоило ему услыхать слово «трон»- от каменных стен, от прях и кухарок, мясо разделывающих, от родительских покоев, полных шепота и намерений бессмысленных и жестоких подчас. — Жестока сия участь, ваше высочество, – печален был глас ученого, держащего кубок с вином, что жрицами был предложен со всей честью, любезностью немыслимой, будто очарованием, — но пламени нужно все больше. Безмолвный, Лотрик перевернул страницу священного фолианта, не подняв глаз на живущего дикой откровенностью ученого. Компания больших горящих свечей освещала не только их лица, но и поверхность дубового стола и плотных страниц, исписанных линиями чернил, что мудрость древних впитали. Служители дворцовые изредка сновали мимо, не желая показываться пред ученым возвеличенным, чей лик полон был ветвей колющихся, точно безлиственного терновника, взросшего над смолами черноты. Младший принц взглянул заместо того на собственную чашу, что вина полна была, и то отражалось от хрусталя и приманивало терпкой сладостью, но он так и не совершил даже маленького глотка. Молчание Лотрика обратилось дозволением продолжить раздумья о судьбе и кольце пламени, окружившего их страждущие души. — Трон не может иного, кроме поглощения. Как с первой душой, но больше и ненасытнее, – ученый глас возвеличился над ним, над сгорбившимся силуэтом кроткого владыки, вина испив со своего кубка хрустального, — снова и снова. Какова жертва повелителей за пепельный могильный короб. — Жертвы повелителей стоят лучей солнца, отражения в глазах любимых, – молвил тому Лотрик, перевернув последующую страницу писания древнего - едва не старей молнии сокрушений, — в той жертве суть моего существования. И вам ли, учитель, не ведать о том? Повелители пепла роптали из своих зарывающихся в земи могил, и заколачивались крыши гробовые, уберегая их от слёз, бескостных отчаяний. — Увлекает тяга внушения, – наставник его усмехнулся, но недобро, да поставил кубок с вином, отворачивая лик свой поросший к сияющим витражам околдованных окон, — какой мир воссияет на жертвенных душах слепших Повелителей - мир, полный язв да порождений бездны, ларец опустошенный глупого бога, чье устрашение породило неразмыкаемый круговорот циклов с огненной меткой? — Понтифик, – почти оскорбленный истинной, Лотрик предупредил его редким словом, забирая гнев оживших страниц фолиантов, и титул обратился бедой назревающей, — не забывайтесь. И так не взглянул на наставника мудрого своего, кто явился из утробы вечной зимы, где жили нескончаемые проклятия, где стенали мушистые твари, слипшиеся воедино, где всюду плакали сладкие свечи, что в зашитых ранах за храмовыми вратами. Лотрик вдруг потянулся за вином, точно устыдившись приказа тому, кто учил и вёл его не жалея, не улыбаясь, облекая в слова лестные. Пусть так, он не отпил вина, и принялся расправлять складки черного одеяния, что для молитв служило, и золотые нити, устремившись по краям одежд, издали легкую трель подобно тем, как бьют малые язычки по колокольчикам, кои жрицы носили с собой. — Не различите оскорбления и роду, и тлеющей памяти, властитель пепла, — казалось, что луна, бросающая свет на червивые улицы Иритилла, склонилась над ним, и понтифик оставил длань свою там, где сердце, точно клятву умоляя, — но ведомо мне, как наставнику вашему, и помыслы скромные - стыдливые. — О чем толк? – Лотрик встрепенулся, натягивая капюшон черных одеяний, скрывая золотые очи от обледенелых кустов одиночества. — О сути тьмы, – предложил ученый, скрещивая руки на широкой груди, у коей задушены были щенки с глазами выдавленными, несчастными, — о проклятии и худобе и ужасе от властвования ничтожных над великими и вечными? — О чем толк этой молвы? Объясните же, наконец, – оборвавши понтифика, Лотрик коснулся взглядом ветвей, закрывающих белый лик, и точно наблюдал за улыбкой печальной. Учитель смог обернуть все с чувством горячим - все, что следовало с самого рождения младшего из сынов королевства, на которого возложили жертвенную мантию долга. Но Лотрик готов дать признание в том, что семена сомнений, так или иначе, проросли за плиту сердечную, и от того вера в слова учителя оказалась крепче, нежели должному обличению. Лотрик не готов дать признание в том, что желает хоть в сей миг сбросить с себя корону и символы господские да сбежать на край света, накрывшись одеялом из ангельских перьев, сжав при том крепко-крепко ладонь братскую, прижаться к груди дорогой душе подруги отвергаемой. — Мне мечтается о безмятежном сне, – молвил понтифик стихши, будто бы страшась того, что их подслушивают, притаившись посреди стеллажей, — о прекращении стонов восставших, перерожденных, неумерших – того мира, что знаем мы слишком давно. Того мира, что едва ли станет подобием мечты первого бога, ибо изранен он слишком сильно, и не залечить того, сколь много жертв не проклинай. Эпоха Темноты, мой повелитель, останется новым стеблем жизни. В темноте не станет конца всему, но будут звучать бесконечные молитвы, связанные друг с другом. Это ли не, – ветви дернулись, будто выражение лика под ними скривилось, — прекрасно? Лотрик остался беспристрастен ко всякому слову, исторгнутому учителем, но прикусил незаметно внутреннюю сторону нижней губы. Он прикуса зубов не спадало бремя повелителя пустот, поглощающего огня; а Саливан говорил дале, точно стремясь захватить младшего принца в ворох собственных мыслей, где молитвы задували свечи, глаза вырастали на собачьем брюхе, и не осталось и следа от клейма, что в небесах становился больше и больше, распухая, как зрачок в бреду. Представляя, сбросить мантию пепельную с плеч, вдохнуть воздух, что не был заряжен войнами и огнем, не рассеченный колоколами соборов во имя ангельской вражды. Тогда Лотрик взглянул пронзительно на Саливана, на ветви, на венец терновый, точно мученический, на обожженные краешки судьбы - глядел на уставшего, как и он сам, очарованного лучшим миром сироту, что отхлестан был бичами непрекращающийся зимы, и не желалось ему ни боли, ни печали, ни укола острого ядовитого куста. Младший принц сглотнул, желая узреть близкого душе своей, выложить все до крошки, прямо как в совсем юные годы. Пусть так, но давно уже они не были детьми. — Ваше высочество, – услыхал Лотрик, и серость очей пронзило ткань молитвенного одеяния, чья мантия чело скрывала, — помыслите об одном, что скажу в сей миг, ибо нет боле причин утаивать: ваша жертва для мира окажется ничем иным, как приступом новой боли. Ваше имя станет забыто, если не проклято темной душой, у вас не откажется могилы, где останутся тлеть ваши милые кости. Родичи определили судьбу за сына-недоростка. Понтифик оказался рядом, медленно склонился - прямо к уху, до чего близко, - венок слегка коснулся виска. Когда змея шепнула ему истину, провела языком по вырезанным словесам гнилых пророчеств, очи позорно застелила влага. В какой могиле покоиться ему, если — Но ты не хочешь умирать. Ею окажется что не трон, то кострище - одинокое, далекое, что в возвышенностях иль низинах, где от него ничего не останется. Принц сжал кулаки бессильно, стремясь показать гнев повелителя, но то было столь жалкое зрелище, что Саливан усмехнулся - глухой звук рожден был под морозными ветвями, объявшими несчастное дитя. Все, что Лотрик мог, так это выплюнуть надломно-твердо: — Вон. Погасла свеча, пронеслась песнею молитва вечной зимы, изголодавшейся луны. Покуда тяжелые шаги перестали звучать в камне полов, отражением сбегая к главным вратам, Лотрик сжался, сгорбился и слабо ударил по столу, а выступившие позвонки сладостно облизнула змея, и, ужалив, ринулась прочь. Тот яд Лотрику не суждено было вывести. Когда старший принц, возлюбленный сын королевства, милый брат, воротился с победой ослепительной, несомненной, и меч его впитал в себя пламя черное, демоническое, грязное в сути, покрываясь патиной, Лотрик не молвил ему ни слов приветствия, ни о ветвях надломанных молвы с Саливаном, ибо презираем тот был старшим из принцев в угоду своего происхождения скудного. И пусть прорастали в нем что лозы, что тернии, но ужас семейного гнева оказался сильнее, и более страшился он того, что брат отвернется, разочарованно отмахнувшись, глаза прикрыв, да распорет ему живот по отцову приказу, и сомкнет зубы на тонкой шее его, ибо сердцем жесток был властитель Лотрика. Королева-матерь, не сдержав себя, обратит силу удара на лицо, выцедив проклятие и рок слов о предательстве, неблагодарности. Отец с презрением, как и ныне, оглядит и запрет в золоченой клетке, будто бы стал он псиной одичалой, глаз лишенной, в объятиях и ласке нуждающейся. Лотрик от рождения был таким: слабым, немощным, сморщенным, словом, тем ничтожеством, что наделили вдруг смыслом - водрузили на плечи долг повелителя, обратили тем, кто пламя способен возжечь, тем, кто не оставит мир в погружении во тьму, не окажет бездне милости пожрать солнце и предотвратить приход вечных ночей. Еще в чреве матери-королевы он толкался с силой, точно в протест, по явлению на свет - вопил и плакал без конца неутешный, с годами - отступил, принял, смирился, чтобы оказаться под чарами ласки родительской, но в тайне слезы лил ночами в покоях своих запертых, и был ключ от них лишь у немногих. Старший брат был их тех, коим восхищался всякий, и он был среди той толпы зачарованных силой и доблестью, состраданием к низшим и милосердием к худородным. Ведомо было ему, Лотрику, что брату уготовано будущее светлое, неомраченное: жрицы пророчили полный славы и признания рыцарские тропы, кавалерию несменную, верную, корону, что тверже камня, после гибели отца и существо, полное любви, гармонии в семейном очаге, где род будет продолжен, а стены укрепятся, башни станут только выше, поражая легендарную драконью чешую. Старший близнец оказался любим и уважен. Старший близнец, вне сомнений, способен был без трудности поднять клинок массивный и с легкой руки пронзить врага насквозь. Старший близнец, вне сомнений, нередко трепал Лотрика по непослушным волосам светлым и прочитывал легенды, где завершало все истинное чудо, и ночь не казалась им скверной. Старший близнец, вне сомнений, любил его, ибо желал помочь в ковке меча для того, кто не смог бы поднять ни серебра, ни золота, ни превозмочь сомнения и злословие. Он отправился в кузни лично и вел дозор за тем, как отливается клинок, как рождается он в горне, обжигаясь родовым клеймом; не тяжел, не легок, платина эфеса согревала ладони. Лотрик в тот миг несдержанно провел пальцами длинными по латунным доспехам и приобнял брата за пояс, зная, сколь сильно тот возвышался над ним, и было то зрелище умилительным для духа. Губы Лотрика обсохли, трещинами покрылись, ибо множество раз он шептал: «спасибо», заглядывая в братский лик и ощущая, как внутри возгорается радость, и блеклый уголь вспорхнул над сердцем. Желание потаенное сбывалось - Эмма, доселе охладевшая, великодушно согласилась зачаровать клинок колдовством редким, ему тогда неподвластным, и ростки уверенности крепли, силы окольцевали тело - столь велико семейный жест приободрил его. Но, подняв заветный клинок, длани не выдержали его веса – он оглушительно рухнул на чистый каменный пол под взгляды присутствующей тогда семьи, где чистое стремление сменилось мигом позорным. Казалось тогда, что времени ход застыл; Лотрик с ненавистью оглядел ладони свои белые, трясущиеся то от холода, то от массива драгоценного, и кулаки сжались, стоило различать с королевского трона суровые и грубые слова отца, что не был с ним добр и милостив в пределах дворцовых стен: — Неизменно слаб. И не совершил иного, кроме поклона королю и матери, ребенка под сердцем носившей, натянул черную мантию до глазниц и рассеялся в рое белого свечения, что чудом его оказалось. Не расслышал, как старший брат меч брошенный поднял, как возразил при том отцу хлестко, бесстрашно, будто держа обиду на мудрость его слов. В покоях его застала скромная Гертруда, что неуверенно у дверей застыла, скучая по младшей королевской крови. — Войди, – наказал Лотрик, выдыхая устало, присаживаясь на краю ложа массивного, точно на двоих предназначенного, — не стой там одичало. — Мой принц опечален, – с его дозволения, хрупкая Гертруда повиновалась, а следом присела рядом, отчего прогнулся, смялся пух, и наклонилась к лику его, но тот остался сокрыт мантией молитвенной с нитями золотыми, причудливо вышитыми, — отчего же так приключилось? И как мне служить, чтобы избавить вас от грусти и тоски? И коснулась дланей Лотрика, не набредая на сопротивление резкое, сжала холодные пальцы в своих ладонях, и не были они теплы, не обогреты были огнем. Столь хрупки были они, что хрустели от всякого движения, как яркий снег поутру. Прислуживая королеве-матери, Лотрик нередко наблюдал за Гертрудой и ее трудолюбием - служила она так яростно и преданно, как не служили вскормленные псы воинствующих легионов. Нередко оставались они наедине, но Лотрик оказывался скромен к ней до того, что не решался обратиться к ней ни с наказом глупым, ни с просьбой мягкой. Он наблюдал за ней из приоткрытых покоев, из-за полок, держащих корешки фолиантов, и уведал о ее кротости и чуткости, немыслимой доброте ко всякой душе, что обращалась к ней хоть с теплотой в словах, хоть со скверными унижениями. Будто неземная, небесными жителями отвергнутая, Гертруда не теряла света улыбки, и душа ее пульсировала искрами золотыми, подобно звездам-родичам своим, и была она ценима матерью принцев, и не пренебрегала та словом ее, добрым, порой наивным, советом, вслушиваясь так, как ни к кому не держала веры. Лотрику ввек не забыть того, как могла Гертруда осчастливить жертвенный дух: добыть куклы тряпичные, с городских рядов торговых прихватить то, что никогда не появилось бы в пределах замковых стен - и тварей диковинных, и яств вредных в частоте поедания, и рассказов новых, каких только мог он попросить. Гертруда, добрая сердцем своим, никогда не давала отказа и исполняла - делилась тем - чего сама была лишена. Он мог бы назвать ее настоящей матерью, если бы мог, или сестрою любимой, одинокой птицей дивной, если бы мог, одарил бы ее благами и титулами, защитил бы от злой молвы и жестких рук притесненных, будь то возможным. Поделился бы самым сокровенным - темным секретом своей души, коим, в самом деле, мог. — Мне не суждено было удержать его, – Лотрик никогда не лгал ей, ибо пепел тянулся к свету, взлетая и встраиваясь в вихри, и ощутил он, как Гертруда огладила его ладони, успокаивая, предлагая защиты и понимания покров, — он выпал из рук, хотя ничего не весил. Гертруда тогда улыбнулась - так, как не улыбались ни смертные, ни боги. — В иной раз все случится, как вы хотели. — Не каждой мечте сбываться, Гертруда, – ибо знал он, как желала она стать свободной, улететь прочь от сводов дворцовых, покидая хмурый Лотрик навсегда, и никто не любил ее так, как возлюбила она всех других. — Просто так - не каждой, – она согласилась робко, в стать натуре своей, и не убирала рук от костей, что тепла лишены были, — а вы пробуйте снова и снова. Лотрик не дал ей ответа и позволил Гертруде стянуть с лица ткань темную, будто бы стыдливо прячущую его ото всех. Их взгляды коснулись друг друга: в серых очах младшего принца, надежды рода, бушевала извечная усталость, смеси расплавленной латуни, а в ее же мшисто-янтарных, чей здоровый отблеск завлекал Лотрика, кружилась нежность девичья, мягкость надежды и высокие стремления, неотступность и крепость нескончаемых древ, что вечно зелены, что тянутся ввысь без конца. Светлые, почти белые волосы неокрепшего повелителя непослушно спадали на лицо заместо одеяний молитвенных, попадали в глаза распахнутые. Гертруда просила дозволения собрать их в слабую косу, и Лотрик просил ее о том беззвучно, лишь рукой махнув слабо. Волосы его казались не мягкими и послушными, а напротив - твердыми, как солома для скотины, выжженная под солнечными лучами, пока могло оно пускать их в мир низинный. Где-то спутанными и выпадающими как при болезни, странно неухоженными; Гертруда всегда с особой осторожностью и нежностью распутывала локоны, вычесывала будто в последний раз пред ужином семейным, и под чарами ее мягких рук юный Лотрик мог расслабить каждую мышцу тела и отпустить помыслов рой до следующего восхода облезшего солнца. За тем занятием-колдовством она неизменно пела тихо-тихо, и мог слышать чарование ее голоса только младший принц, и мог знать о том только он один, ибо была в том нить доверия, ведущая между могилами. — Я вижу чудные сны, ваше высочество, – Гертруда делилась откровениями, ступая по кочкам зарытых могил, — в их дымке ко мне является белокрылый уж в который раз. Лотрик только сжал губы, ибо Гертруда молвила о странных сновидениях не впервые, с каждым мигом приоткрывая завесы истины и ужаса видений ночных. — Во сне он лишил меня очей и гласа, он явил себя мне в свете, не оставляя и крупицы в тени, совершил ангельское чудо - то, чего я никогда не знала. Он показал, и я поверила ему легко и стремительно, возлюбленно падая пред ним на колени. Оставшись сокрушен, Лотрик дрогнул всем телом. — Не надо, Гертруда, не клонись, не тянись туда - этот свет обратится твоей могилой, – и не будут над нею слез лить, и не станется над ней почестей и горя, и так молвило его наследие, над чем он был взращен, — иноверие ожидает болезненной кары. Таков закон. Нельзя, чтобы кто-то прознал о твоих снах и помыслах. Я не желаю тебе боли, милая Гертруда, потому нельзя, несчастная. Не смей поверить тому ночному вторженцу. Но ты поверил сам, Лотрик, тому, кто пришел, одернув зимнюю вуаль, и вера в противление обернулась могилой тебе и тем, кто остался дорог душе твоей, отказавшейся от власти огня. — Я не стою и капли ваших тревог, мой повелитель, – улыбнулась, как не улыбались белокрылые, затянула косу черной шелковой лентой, и не осталось локонов выбившихся за ее пределами. — Мне не остановить боли за правду, – едва Лотрик коснулся ее руки, упрашивая тоскливо, — будь разумна. Ясным взглядом она принялась осматривать его лицо: на бледной коже проявился редкий алый блик, круги под глазами впалыми уродливо растекались чернотой как от траура многолетнего, веки подрагивали, будто бы зачитывал одни и те же строки дни и ночи подряд следующие вперемежку. Гертруда любила его искренне, невзирая на слабость его природную, утробу матери разорвавшею, и жалела его о долге жертвенном, выпавшем там скоро. Пусть и стал он подготовлен к умертвляющей короне угольной, сердце его тревожно сжималось, ибо сожжено должно было быть, и душа влита к корням мировым. Гертруда любила его, половину немощную, даже когда сама была оторвана от земли, когда не защищала спины от очерненных кнутов тех самых кротких, кто видел сны в оставленных комнатах возвышающегося замка. Гертруда любила братьев, и не было яда злобы в ее сердце, ибо всякий ужасающих порок был вытеснен состраданием к возродившимся героям. И не раз она была им спасением, точно из колыбельных ночных явившимся, во плоти обретенным, близкий как никогда, и не раз протягивала ладони, чтобы сберечь Лотрика от неизбежного падения. И осталась возлюбленным другом его воли, стремлений крепче его разваливающихся костей: желания обратиться излечимой опорой владений, что были его собственными по линии крови, воителем великим, заступником стенающих мировых тканей - смягченными и липкими, словно мох, пораженный кладкой трупных мух. Ее забота и любовь остались эхом, будоражащим жилы повелителя пепла, ее улыбка - мягче перьев белых, кои касались спины его согнутой, оглаживали светлые позвонки, и ангельские перья отпугивали кровавые скопища мышц. Сколь много раз она оказывалась блюстителем его кристально чистых несоленых слез - что чище и ярче перьев ниспадали, - его боли, его тревог, его беспокойных сновидений, для которых Лотрик становился не жертвенным властителем, но рабом. Порой, в безумии от зловещих грёз, он сжимал руки ее до синевы, ногти отросшие впивались в тонкую девичью кожу до крови, пусть Лотрик и никогда не желал для нее и царапины. Порой чадо нелюбви и презрения глубинного, воплощение полумертвого разочарования, горело телом, изнемогало от магических игрищ: Гертруда не раз оказывалась в кругу чудесных истязаний жриц, Лотрика ремеслу обучавших с дозволения родительского. И хотя надежде рода покорились лозы магические, и прогнулось колдовство чувствам его рук, но путь к приручению искусства того был невероятно труден. Гертруда всегда помогала ему подняться на ноги и не случалось и раза, когда держала она отказ; а кожу Лотрика обручем обжигало черное тепло чудес, что рассеивалось лишь с чередой дней. Ей не стать было жрицей, истязающей веру, как прочие, и успокаивающими травяными смесями смазывала она все раны ослабленного спасителя жестокого рода. Лотрик приказывал оставлять в неведении своего старшего брата. Он никогда не называл причин, жестом обрывал назревшие вопрошения – Гертруде не оставалось иного, кроме само собой разумеющегося подчинения и душевного поклона. Ныне Гертруда на колени опустилась, и холод прожег ее длинное темное-темное, почти черное, платье, какие носили все служанки под сводами замка: и дремали в них, и трапезу вели, и выходили в сады, проносились мимо ристалищ, полных жара раскаленных рыцарей. Она улыбнулась Лотрику с благодарностью наивной, и знала о том сне истину: ветхокрылый говорил с нею, одарил плодами блага, и потому он вернется за ней из ночи в ночь, оберегая от Столпов и их запретов. В присутствии младшего принца ей не пристало молиться, но длани дергаются сами по себе; Лотрик ведет себя так, будто бы и не заметил того. — Пусть повелитель пепла не сомневается во мне. Я не доставлю хлопот, – отражением духа блеснули светлые крепкие зубы. Лотрик повелел ей встать немедля, но Гертруда преданная не оторвала коленей от темного камня, точно оставалась прикованной к граниту, расцветшему над могилой, — и хочу поднести к вашему подолу кое-что. Кое-что, Лотрик развеселился от того скромного обозначения, и не было названо это даром - тряпичная кукла, какой владеют простолюдины, будто бы сшитая со всем неумением, была протянута безмолвно. Он прикоснулся к ней, не стал отвергать взора и протяжения руки: твердая и израненная временем, местами с прилипшей грязью, полурваная у пришитого основания шеи, но облаченная в черное платьице, какие носили все дворцовые служанки. Она так напомнила ему сжатую Гертруду, сплюснутую и робкую, бедную и незрячую - у той не стало пришито ни бусинок-очей, ни ниточки губы. Пусть так, но прижав к ребрам куклу, Лотрик тихо передал свою благодарность. И затем оглядел на белоснежные крылья, что венцом торжественным сомкнулись над ее головой, и перья нежные ниспадали на чело, и распахивались подчас, словно подражая дыханию чужому, и всякие тени они, раскрывшись, застилали. На миг казалось ему, что стал лишен и голоса, и мыслей, и полуслепшим обратился, выжженным пером в кратере, где ангельский кокон стоял не кренившись, и оказался еще немощней, чем до того. Но там было темно: младший принц не различал света в открывшейся мгле, а протянув длани вперед - касался пустоты, ничего не мог ощутить он; и понял Лотрик, что таков мир после жертвы принужденной, перерождения в огне, пожранный проклятием, выкрашенный углем. В провидении том, что раскрылось ему в тени от слоеных перьев, не было теплоты, не осталось линий света, спиралей жизни, как и сути самой души. Редкие сны молвили ему о грядущем, медленно подступающим к ним и направляющим эпоху за эпохой, увядающей так же, как и их стремления и мечты в алеющих сердцах. Сны молвили ему об ангельском величии: светлые перья трепетали, и колыхание будто бы сопровождалось пением тихим, глухим, и не было от него эха должного. Крылатые воители склонялись пред невысоким силуэтом, со всем пристрастием трубили в валторны да возводили остроконечные клинки, что вымазаны золотом были, как и их ореолы-венцы. Не смея взлететь, они падали ниц, тянулись к лодыжкам основателя кроткого, к матери-родительнице, святой из глубин, что над гибелью вросла, как лоза над драконьими телами, кои раскатами молний были поражены однажды. А Гертруда правила ими молчаливо, лишь взглядом указав, лишь руками воздев, лишь обруч золоченный сняв с головы и бросив его к груде отбросов. Но стоило Лотрику тревожно выдохнуть, как наваждение рассеялось, как пыль в морозных покоях, и не оказалось здесь никакого ореола ангельского, ни воителей небесных и вечных, и только милая Гертруда была на коленях пред ним, опущенная в мыслях и смиренная в молитвах властителям и огню ожидающему. В конце концов, он сжал отданную куклу крепче и, избавившись от наваждения, повелел ей подняться. Откровение Гертруды распалило дух Лотрика, и благодарность за доверие смела смятение, покорила робость; многие годы не отпускали корни души те слова, что шептала ему дочерь королевского повеления, грязного в своих истинных помыслах. И не расставался младший принц с тем даром, что значил для нее слишком многое - больше, чем мог он в самом деле вообразить, - и таскал тряпичную куклу из залу в зал, из садов в архивы, изо дня в ночь, из душистой весны в утомляющее лето, терпя взгляды, что были полны то умиления, то недовольств, то откровенного недоумения. «Предайте меня сожжению вместе с ней», подумалось ему, когда мимо рыцарских могил лежал его путь, и цвели поверх них бутоны магнолии, у выдающихся - лилии, «когда Гертруда, по моему велению, понесет мантию повелителя к столпам пламенным, и не останется от меня ничего, кроме траурного пепла воспоминания». Он не хотел оставлять ни брата старшего, ни ее, что душу открыла, дозволила коснуться откровения, ибо ясным было то, что любили они друг друга безмерно - иначе не стало бы ни даров, ни белокрылых воинов, и молитв, что безгрешным и чистым существам обращены были. Потому Лотрик не говорил о том семье по крови, но не духу, не доносил Трем, на чьих искусствах держались сила и страх, хоть и должен был он молвить честно, озлобившись, но осталось то откровение покоиться меж их распахнутых навстречу ребер на долгие-долгие годы. Мерно приходил в движение черед возжжения утомленного огня, и младшего принца принялись душить вниманием сильнее, чем прежде, и мог отпугнуть наседливых лишь отец и брат, столь схожий с ним в умениях. В карманах скрытых своих одежд неизменно носил он подаренную Гертрудой куклу, и не расплелись нитки со временем бегущим, не износилась она, даже не потемнев от грязи и пыли. Не являя другим, оставаясь в покоях наедине с неуверенностью - нежеланием ощутить торчащие кости из-под облезшей от огня болезненной кожи, Лотрик держал ее в руках, разглядывая и приговаривая, точно безмолвного друга обретая на мгновения. Бормотал о бессвязных страхах, о картинах, в полотне которых могилы становятся осквернены, опустошены, прокляты на целые эпохи, и имя его, что носил он с рождения, окажется в стоге ангелов-предателей. Старший брат оказался рядом одним из немногих, кто был им беспокоен, кто был к нему добр искренне, без связывающего долга повелителя, и просил не по воле отцовой, но собственной: — Не воспротивишься ли тому, чтобы вновь поднять клинок? – молвила опора королевства, и Лотрик стал ослеплен задумчивой тоской. Но слова Гертруды проникали в клапаны сердца, цвели на костях, текли по венам, и, в конце концов, он говорил свое согласие, невзирая на глубинный страх, следующий по его пути с рождения. В сей раз никого не стало - то было тайным, личным и сокровенным, и никто, кроме старшего близнеца не оказался рядом с ним. Лик его был ясен и открыт, и никакое забрало не скрывало его ныне - в миг покоя, и бледность озарила его, как и волосы светлые, как и глаза пепельно-серые, перекрытые отросшими локонами душистыми. И говорил ему мягко, как не толковал ни с одним из рыцарей обветшалого королевства, и слово его становилось мостом твердым к мечте заветной. — Не бойся его, – молвило старшее дитя, стоило Лотрику руку отнять неуверенно от эфеса, — ибо не ему тебе вредить. Его холод и острие - тебе верные соратники, как лучи озорного света. Поначалу - холод, но затем тот сменится теплом. Поначалу - сталь, повернутая на себя, но затем нестерпимо обратится к недругу вострием. Но мало чем были полезны те слова, братом сотканные, и Лотрик, страж неумелый, воодушевленный прикоснулся к клинка основе, однако также стремительно зашипел комом змеиным и отринул стремления, как длань. Руку обожгло сильнее прежнего. Лотрик прикусил губу, стараясь не измыслить болезненного стона, и сдержал тот порыв позора. Ладонь украсила жгучая отметина, точно в назидание, и была она ало-черная над проблесками обугленных костей, будто первородным пламенем были любовно поглощены, а он - хворост для подпитки ненасытного огня. Но затем вдруг сталась тяжесть - старший брат, мгновенно оказавшись рядом, коснулся его со всей осторожностью, точно страшась в доспехах сломить стебель цветка морозной лилии, и приподнял за предплечье к лицу своему обеспокоенному. — Отпусти, – Лотрик просил его тихо, ничем не являя выдоха разочарованного по тоскующей мечте, и укротил братское беспокойство его открытой раной, — целитель мне ни к чему. — Ты сам? – вопросил, не выпуская тонкой руки, и невольно стиснув опаленную кожу. — Да, – и был старший прерван, а Лотрик говорил ему в нетерпении, но не зло, — я могу сам. В тот миг его отпустили, и прохлада следовала от него стремительно быстро, уступив край волнам боли от жареного мяса. В тот миг Лотрик дозволил чудесам излиться, выбраться за разорванную кожу, заструиться в змеином подобии по всему телу, облучая неприметным теплом. Колдовство исцеления поддавалось ему с особой охотой, и был он сведущ в тех светлых чудесах лучше прочих - всякие раны затягивались вмиг, но не то, что внутри гнило по рождению, чернотой поражая клеткой за клетью. Коснувшись ожога, пятна уродливого, Лотрик пережил очередной приступ боли, оставшейся позади лишь в один миг, и будто бы по воле чудесных нитей света, какие не поют даже ангелы небесные, рана затянулась, не оставляя о себе никакого напоминания. И в том мечты отличны от пламени - им суждено угаснуть и с должным устремлением, и без него, и с болью венценосной, и без нее. — Жаль, – тихо говорит Лотрик, будто стал свидетелем случайных похорон и шествовал за траурной процессией. И затем ощутил слабое давление на свое плечо - чужая ладонь опустилась с легкостью, но не сокрушающей силой, вдавливающей в землю до хруста колен, а с нарочитой осторожностью, словно Лотрик может стать сломан, подобно зачарованной спице. Старший брат остался безмолвен, утешая не словом, но жестом, и потому Лотрик позволил себе принять хлад металла нагрудного доспеха, являя слабость пред родной кровью. Близнец застыл, словно не дыша, будто не трепеща внутри - там, под сердцем разгоряченным охотой на демонических тварей. — Меч зачарован искусно, – Лотрик говорит по-прежнему тихо, будто страшится, что стены услышат каждое слово, и добавляет тише, но едкая насмешка плещется в голосе наследном, — методы Эммы поражают. Но в нем не было удивления, как и ярости - ничего, кроме обветшалого разумения. Головы коснулись теплые губы, что крови полны были, и младший принц дрогнул от того любовного поцелуя. — Мне под силу наказать ее, – он охрип, оскорбился, стеной защитной возрос над ним – над каждым, кто просил и требовал. — Не стоит, – Лотрик беззаботно ударил фалангой по доспеху нагрудному, по рельефу будто медом вымазанному, и звон от удара заполонил пустующую залу, — беды не приключилось. Тогда они отступили друг от друга, и сталась тишина, какая была Лотрику привычна и верна, и милая Гертруда подчас растворялась в ней, соединяясь склоненным существом, где на коже мерцала пыль. Он вспомнил о ней и вопросил брата о ее присутствии в зарю, где тени отбрасываемы в углах дворцовых стен. — Я не видел ее, – только это и рёк он, заставив Лотрика носом дернуть, точно от едкого зловония металлического да от терпкой болотной земли, что ниже рвов и мостов была. Лотрик явил то, что волен был слышать, и кивнул заметно, но плавно, как текла манерность королевская - отрешенная, не насмешливая. И не осталось иного, кроме того: — Что же, благодарю тебя, – тебя, защита и опора королевства, надежда рода на долгие-долгие эпохи, где нет муки и отчаянных воплей, где нет облезших псов и разорванных паразитами утроб, — и не стану боле отвлекать от дел. Оставил позади, устремляясь медленно, одинокой фигурой без сопровождения приближенных рыцарей - милость, какую Лотрик выбил на своих костях, какую вытеснили светлые чудеса и насмешка ученого, чей лик порос кустами сгнивших роз. Он оставил позади колоннады рыцарской верности, их прорезанные глотки, их безмолвную жертву, о которой не быть и капли воспоминания. Из их шей текла мраморная кровь, какую Лотрик слышал, бегущую, по камням, по кровле, под коврами, в кольце белоснежных перьев. Лотрик не касался ее пальцами, не бродил в сонных сокровищницах и дворцовых тайнах, до коих вольно дотронуться только беспощадное время, и лунным мотыльком уносился прочь: до залов архивных, до витражных комнат, до собственных покоев, до зала тронного - темного, поглощающего, пусть великого, но опустелого что присутствием, что мыслями. В сей раз он остановился, едва не ошеломлен. Лотрик совсем не помнил, когда картины известных творцов стали украшать этот бесконечный, как спираль, коридор. Они вели кверху, точно по лестнице в небеса, и каждая была так схожа с предыдущей - гробы, неизменные гробы разных углов и форм, сотворенные из досок иль оббитые дорогим бархатом, разных цветов, заколоченные и распахнутые, оскверненные и освященные, плакали над ним, хохотали за упокой, вопили за отрубленные куски тел, кои разлучили с мерзотными душами - отбросами и негодяями, - не предавая ни огню, ни последней песне. Гробы, ставшие им домом, могилы, обратившиеся оплотом их покоя, их дремы под черным кругом, застывшим в небесной тверди, были всюду, куда бы не упал его взор. Гертруда была среди них: нарисованная пятном броским на полотнах, и шла она среди могил, порой протягивая руки к умершим, к пустоте, к землям убаюкающим, и крылья светлые тянулись за ней, как шелковое покрывало, сотворенное умелыми вышивальщицами небес. Безмолвная, она обещала им свет, безмолвная и незрячая, она приходила к ним в смерти и не устрашалась черного пятна над их распятыми головами. Она шла - взлетала - до их собственных гробов, до застывшей часовни, отпевающей последний путь до огненной колыбели, и в том пламени горели перья дотла. Она шла за ними всегда - вечно, и Лотрик шел вслед, как за мечтой, будто очарован, будто влюблен, будто познал мерцание ангельских троп, что на земле и выше. Он шел за ней, смущенный и неуверенный, и понял, что путь подошел к концу. Их собственные расколоченные могилы были пусты. Ничего не стало. Как и мечты; как и череды полотен, стоило ему обернуться. Пораженный скрывшимся явлением, он пустился по бесконечной череде коридоров, что вязью живого существа разбухали как при заражении вен. Точно позабыв про чудеса, подвластные ему, на отончалых ногах пронесся он меж неразличимых стен, мимо комнат друг с другом схожих до абсурда, мимо стражей безмолвных, неизменно неподвижных, застывших по велению спящих королей. Мимо прислужников их нужд, приставленных к его грядущей жертве, мимо удушающих знаний в свирепых фолиантах и собственных мыслей, сжатых в терновнике испуга. И пусть Саливан был крупен и высок, поступь его оказалась незаметной, будто бы парил он по воздуху, как велено ангелам-искусителям, хранителям вечных запретов и тайного зла, мечтающих о черной язве-метке. Крылья бы не шелестели, но трещали, сложенные в безобразие за спиной, одеяниями духовными сокрытыми. С шествием его трубили валторны, рога музыкальные устремлялись ввысь. — Вы слышите это, ваше высочество? Музыкальный сонм был взаправду, как и пробившиеся сквозь болезненные стоны, а затем - отчаянные вопли по милосердию. Как удачно оказывались они у хрупких витражей, Лотрик не усмехается тому и молвит, удивляясь, строго: — Что происходит? - о чем не донесли в час дневной, когда прорастали посевы? — Я слышал, что вершится срочный суд над пойманными ангелами - теми, кто смеет представляться так, - сухо донес ответ свой до него Саливан, и будто разглядывал яркие стекла витражей, растеряв к напряженному выражению Лотрика всякий интерес, как и к тому, что происходило под ними, — поглядите и поймите, что не существуют они взаправду. Как и жизни в уязвленных языках пламени. Лотрик не оставался подле него, подле гнусного змеиного шипения за острыми наростами, и пустился прочь, напуганный тем, что Гертруда может волей случая - собственного решения - оказаться среди тех, кому уготовано быть повешенным, хоть и хранил он ее тайну, стремясь унести ту в горячую могилу. Лотрик уповал на ее благоразумие да на милосердие родительское, какого сам не ведал истинно по случившейся немощности врожденной. Он не бежал, но стремительным шагом, позабыв о белоснежном чуде, направился к балкону, где с высоты становилась видна карательная процессия, как выстроились в ряды те, кто вершил, и те, кто предан был смертоносному наказанию. Мантии палачей были схожи с его молитвенными одеяниями, но под светом солнца казались чернее болотных ям, и не были они шелковыми, как и не были они расшиты нитями золотыми, что тяжелее всех прочих. Младшая кровь властителя, гибельная надежда, оперлась о балюстраду, и ладони сочились влагой, и то не оказалось у подола его внимания. Вопль матери по своему дитя оказался всепронзающим - настолько, что был слышен в каждом уголке Лотрика, за каждой заколоченной доской, лишающей проемы дверные дневного света. Тот вопль будто бы был исторгнут обезумевшим зверем, угодившим под раскаты огненного бича, в корыте с такими же мертворожденными - некогда желанными - детьми, по коим матерь рождала возглас безутешный, крик острый, поглощающий, к сочувствию души призывающий. Одного за другим их подводили к пьедесталу губительной славы, где заместо звезды обещанной сияла крепкая петля, и обвивала она и без того израненные шеи агнцев, кои были осуждены, кои были ненавидимы всяким, кто стоял на ступенях Лотрика. Лощеные кнуты драли их, стоило им замедлиться, стоило им оглянуться на остатки душ, кто любил их больше собственного существа. Жесткие руки сдирали с них одеяния, вслед им - кожу, и трещала она за грубостью палачей и собравшегося скопища душ, и робко складывали они за спинами разорванными уродливые крылья: не перистые, как у птиц в поднебесье, а костяные, как ветви дерев, опавшие в суровое окончание осени. В том не было и капли красоты, и горсти трепетного ужаса, какому должно вселяться в души Трех, и не было ничего, кроме безобразия сродни проклятию. И пусть их не закидывали камнями как в эпохи минувшие, но порицание теплилось в свежем воздухе, что прослоится от веяний разложения покачивающихся на столбах в назидание. Для кого? И в чем таился смысл той жестокости, когда одеревелые ангелы не пролили ничьей крови? И пусть рвали их и угнетали, как не сторонились пришлых, они не лили слезы, но были решительны, какими не оказывались рыцари пред ликами демоническими, и оттого стали вознесены, докоснувшись до своего повелителя в клочьях облаков. И спокойны, смиренны были их голоса утешающие, но обещали они в сути своей страшное, от чего сокрушались многие и падали, закрывая головы, будто бы и не уберег он их от пришествия эпохи властвования темноты. — Когда вы, правители и прислужники, избавитесь от нас, - молвили они единым гласом, сливаясь в один сонм необузданный, не подчиненный никому, кроме одного, — то станетесь прокляты, и муки не оставят вас ввек. Вам не будет ни могил, ни принятия рода да безродного, ни крыл, подобных нашим. Чем ошеломили многих; однако под вопли материнские по своему чаду лилась их собственная, но тогда им стало совсем наплевать, ибо тела их ныне качались из стороны в сторону, а шеи разломались под натиском петли на манер того, как отлавливают гусынь перед многодневным пиром. На мгновение воцарилась тишина, но та сгинула под натиском одобрения и вопля неверия по ушедшему дитя. Лотрик шумно выдохнул, с силой сжав пальцы, и возрадовался тому, что Гертруды не оказалось среди тех, кто, увидев ангела, сам обратился к его стороне в ужасном подобии. И пусть девы не оказалось в тени немилости, но осыпались вдруг перья - то ли с неба, то ли с изувеченных тел, с костяных крыльев, что обросли вмиг мягким пером, что белее снегов с остроконечных гор на в драконьем логове. Устрашились тому пуще прежнего, и Лотрик стремительно покинул балкон, желая скорее отыскать Гертруду. Опадая, они стали вымазаны в лужах ран. Но Гертруда оказалась там, в распахнутой кроне виселиц, призванная королевской волей лишь для того, чтобы, упомнив, стереть капли крови, что оскверняли, что устрашали двор и души на ней восставшие. Не забывая о том, она утешила вопль матери по чаду своему, сжимая плечи и целуя в пульсирующие виски, и шептала слова, придающие сил подняться да взлететь. Палач не веселился тому; и стоило ему дозволить ей идти ближе - поднялась, склонившись, и волею случая прошлась по редким упавшим перьям. Она не была в том повинна, скорбящая и потрясенная, пусть и шествовала по разлитому воплощению своей вины, не смущаясь повешенных, смолкших - тех, кто мгновением ране вызывал и леденящий ужас, и ненависть, кто светом лучился и прорастал над ожидающими огня. Гертруда не была среди них, хоть и должна была, встав впереди, и, утешая, первой совершить шаг к неубивающей душу петле. Они шли за ее словом, за сном и провидением, какое являла она на улицах Лотрика, и шествовали, не скрывая любви и почитания, вершив преданность - жертву к ступеням святости, восхождение к столпам света далекого, многих не коснувшегося. Дева так и замерла, на перья ступив опавшие, и тогда одернули ее грубо, как ту, кто просит милости в трущобах лжи: — Пошевеливайся, служанка, – самой королеве принадлежная, потому не тронули ее грубыми руками, и только лишь сплюнули под ноги, — кровь застынет, а тела сгниют прежде, чем ты примешься за дело. И Гертруда, оттаяв, принялась за долг, едко-алым размытый: окунув тряпицу в принесенное ведро, полное воды холодной, стала кровь вымывать до скрипа, до потемневших брёвен, до расслоения собравшихся во славу прошедшего убоя душ. И Гертруда, стирая кровь, пачкая подол платья да босые ноги, лелея занозы, слезы лила по ушедшим, по вознесенным, что перья ей в дар оставили, ибо они были теми, кто видел ангела во сне скромного, но могущественного, уберегающего от разрухи и порока. До нее было безразлично всякому, кто оказывался рядом с ней, и потому она вольность допустила и перья собрала, не пряча их в ведре, но в углублениях платья, и наплевать, что крови на нем стало больше, чем было до того. Кровавая вода холодила пальцы, голоса виселицы сдирали кожу до мясного сукна, но Гертруда никогда не плакала по своей боли - только по чужой несправедливости, кто словам ее доверял памятно, как не искал веры близким душам. Они не качались над ее головой мерно и замерли искалеченные уродливо. Гертруда не коснулась их, хоть в том была ее обязанность, кровью воспитанная. Она совсем не спешит, когда настигающий голос палача раздражающе приказывает ей торопиться и бежать к ковру у королевского ложа, где ей место. Крылья обратились в кости. Этими костьми будут играть брошенные псы, озлобленные под стать своим хозяевам, охладевшим к судьбам неугодных; а остатки тех костей останутся россыпью на могилах и гранитных камнях, будь они созданы для великих из числа рыцарей, и осядут на плитах, уподобившись нетронутому пеплу. Гертруда не шептала под ними слова молитв, кои ей ангел поведал в колыбели грёз, не издала вопли ужаса, хоть суждено ей быть следующей в стане повешенных, как пастырем овечьим, призывателем томящихся в полях душ. И пусть не было в том поступке ни божественного милостивого слова, ни спасительного знака провидения, и не станет, в сущности, от того огонь горячей и ярче, как бы им, великим из существующих, того хотелось. Гертруда покорно оттирает запекшееся воплощение их страхов, бьющихся в тисках изъянов, чей рост допустили они в тенях своего могущества. Гертруда совсем не желает того, чего хотят они, и нет в ее планах восстать, раздавить, вздернуть как их, нищих и кротких, не способных на собственную защиту, на убой в ублажение Трех Столпов. Гертруда не мстительна, не злостна, не свирепа, не малодушна, и потому ее мольбы особенно сильны, груздья света особенно велики и жалящи, что способны превзойти чудеса далеких молний, что были едва не древнее драконов. Гертруде есть о чем сожалеть. Ей есть о чем хранить безмолвие, есть кого любить, за кого цепляться хрупкими пальцами - ранеными, как у всех королевских швей от позолоченных игл, коими расшивают они одеяния властедержателей, носителей душ могучих и светлых. «И пусть ты хрупок и уязвлен ранами, но сила твоей души превосходит всякую, какую удалось мне познать за путь своего существа», и потому был избран в жертву огню за подолом торжества и благодати. Гертруде есть о чем сожалеть, и потому сны ее не угасают день ото дня, и молитвы выплетаются с особой силой, способные и после гибели уберечь от беды и всякого проклятия. Могущество ее растет, и не было сомнений в том, что за пробившееся из-под тела перо, позабыв о могиле, Гертруду предадут сожжению иль поцелую виселицы, черную метку проклятия послав в кроткий дух. Гертруде есть о чем сожалеть, но страх не касается ее лба надменно, не течет по венам вскользь; а любовь к тем, кто следовал за нею, крепнет безграничной спиралью, и существует она для ненависти непонятых и осужденных, устрашенных небесами, чьи полотна по-прежнему целы. Она оставила их - чад, подвешенных неминуемо, попутно выкрасив одеяния последней болью, что принадлежна им была, что несли ее в дар ангелу, явившемуся в Лотрик, в мир, воспарив выше солнца. Она оставила их, лелея скорбь и укрываясь полотном уверенности в своих деяниях и чувствах, что исторгала ее душа - столь темная, что не различить в ней было предначертанного света. И пусть она не сжала поднятых перьев с силой, но сокрыла их сотканных нитях своих скромных одежд, уберегая последнюю волю вздернутых, вознесшихся. Они ушли, разошлись по вымощенным кирпичам разных троп, и много кто ведал, сколь лет сменилось в той круговерти горя, в язве жертвенного долга, в лоне пугающего сна. Они молчали, проглатывая розовые языки, и не смели выказать слов спора да непочтения, приставленные к королевскому горну, как к жалу отравленного кинжала, гнетущее власти существо. Лотрик безмолвствовал о видениях Гертруды, ее желаниях и твердых устремлениях, что были крепче башенных высот и разрушительней драконьего пламени, страшнее выползшей из оскверненной могилы тьмы; Гертруда, пастырем для душ обратившись, являлась и говорила во снах, влекла за собой, призывая, и молвила лишь об одном: — Не убойся, – и не снедаемые сомнениями, они шли за ней, как шли за истинным богом древности. «Не бойтесь; и хотя не видать вам дома в обещанной могиле, но вы со мной, а надо мной - ангел крылатый, и будет нам по силе изменить Лотрик, а за ним - целую эпоху». Гертруда не приемлет поцелуев рук, хоть любит всякого, кто вступил на ту тропу вместе с ней, и не велит ранить колена в поклоне. Из ее дланей льется ангельский свет - она благословенна, - и многие учатся вслед за ней, в желании крылья отрастить да взлететь над облаками - туда, где боли нет, и где было начало всего, что ныне окружало их отовсюду. — Не убойся пламени, – молвят хранители его беспокойства, и в тех словах совсем нет надменности, но странное прошение плещется, когда взгляд Лотрика тускнеет, почти обращаясь умертвием, — не бойся долга, ибо в нем ты найдешь покой и вечный дом с резными ставнями. Колдовской дом оказывался пылью для героев тех чудных историй, о каких вела рассказы Гертруда, выбившаяся из сил к закату дня, и старший брат, увлеченный сиянием славы и добрых деяний легенд, запечатленных на страницах. Лотрик не мог заснуть, покуда внимал тем сказаниям, и в трепете сжимал покрывало в ожидании развязки - счастливой и всепреодолевающей. «Не бойся», твердили они, хоть то не им предначертано было: ступить в огонь, кости свои ему отдать, душу распахнуть, испепелить в храмовом своде, сгореть в оживающих языках горячих, кои кожу язвенную вылижут подобно оголодавшим псам. Однако Лотрик не мог не страшиться того, что поджидает его в неотвратимом грядущем; и не суждено ведать ему теплоты дома, безмятежной силы, радостного конца. Лотрик не изгибает рта, не сужает очей, не кривит в гневливом страхе лица своего, и только лишь куклу подаренную сжимает в руке - так, чтобы никто того не различил. Лотрик неизменно страшится, произнося возлюбленное имя, когда говорит дворцовым теням-служителям: — Когда Гертруда пройдет мимо, – ибо явлено ему было то откровение, за которое не должно было жить и ходить по холодным камням, какие не захватывали алые, гербовые ковры, — немедля передайте, что я наказал ей явиться в покои. — Ваше высочество, ее нет, – от того кровь в жилах стынет, ибо разлилось то откровение, для него шепотом выплетенное, и полилось под ногами властителей и Трех столпов, — мы не видели, куда она держала путь в последний раз. — Как давно? – мантия повелителя давит на плечи, растягивается, будто бы трещит, как хворост костра у дороги, и слова боле не произносятся, голос не звенит в тревоге по воле ошеломляющего случая. — Не вели счета, повелитель, – пепла горького, но того не говорят они, глаза опускают, точно стыдятся своего безразличия - ведомо Лотрику, что невзлюбили Гертруду, и все наказы его были выкриком в пустое поле, что не было полно цветов холодных, — но подчас она вела беседы с учителем, прибывшим из мёрзлых земель. — Но с вами – никогда? — Она добра к нам, – ко всем, сухо обращают ответ в воспаленные ушные раковины, — но всегда молчалива - тише летающих пылинок в щелях стен, – ибо держала голову за спиной королевы-матери и посвященной спутницей ее становилась во всяких делах. Лотрик не мог бросить в них раскаленные розги наказания - от волнения и дребезжащего раздражения, разлагающего каждую паутинку тонкого нерва. Не мог ударить и стены, сорваться в крик, ибо знал, что никто в том не был повинен - Гертруда сама шествовала в огонь, будто желая опередить его; но душа ее для того была совсем неприметной и слабой - воистину тусклой, хоть и волен он был с тем не согласиться. — Служите, – Лотрик обозлился больше на себя, чем на рокочущих служанок, — и не поднимайте головы, пока не закончите. Разводы на каменных полах только больше раздражали взор; не дожидаясь их лепета, Лотрик будто бы взлетел невысоко, плавно двигаясь меж коридоров, да устремился к учителю. Туда, где не было россыпи краденных гробов, там, где не росли шипастые лозы святости, лживого вознесения, иллюзорного света да костлявых крыл, точно мученических. Откуда в Лотрике оказалось столько ненависти при взгляде на учителя? Откуда он мог знать, какую плеяду слов исторгнет он, сверкая безразличием? Откуда он мог знать, как любил он Гертруду, когда скрывал это, будто от того зависело все его существо? Как мог толковать он о пламени судьбородном? Саливан был умел и чудесным образом знал, куда стоит надавить: куда нажать словом кратким, чтобы вытек сладкий гной, подобно тому, как лопаются раны на уязвленном теле, укушенном миазмами. Будто бы Саливан ведал о том, что не станет Повелителя пепла во зло всякому, кто не видел снов, кто не заглядывал в распахнутые, незаколоченные гробы, во зло всякому, по чьим рукам драконья кровь текла. Саливан знал и, обращаясь змием злостным, кольцом вокруг шеи сворачивался, воздуха затхлого лишал, да пускал погодя клыки острые, с коих яд капал медленно - как тот, каким вскармливали его с самого дня сотворения. Ужалить с довольством, когда не останется иного. — Ваше высочество, – ученый обращается к нему с особым почтением - столь притворным, неестественным, что под кожей холодело, кровь в хладную реку обращая от мерзости, — я надеюсь, служанкам наказывают отмывать полы чаще? Коли так, откуда же столько перьев, – черты за отростками-ветвями исказились, точно скрываясь от пламени свечи, какие ставят на молельные алтари. Только и можешь, что кричать «вон» в сердцах, неугодный младший принц? Скорбное дитя, коему осталось к свету пробиваться. Тебе не узнать, что я сам был таким и взрос чудищем, нуждающимся собственные очи подаривший. Саливан более не держит глупой улыбки, равно как и свечей для молитв бесшумных. И пусть Лотрик был худородным и немощным, но никогда не был глупцом - он подорвался с такой резвостью и прытью, что в теле волны боли прошлись, прибивая до сердца. Дрожащие ноги почти не держали, но Лотрик вновь бежал в низменном испуге, едва не задыхаясь, позабыв о чудесах перемещений. Покои - совсем маленькая комната, походящая больше на оружейный склад для одного, - Гертруды оказались пусты, будто бы позабыли хозяина ни на один месяц: и хотя все было убрано на свои места, массивы пыли скапливались на ложе, на полу, на столе и полотнах. Подушка, что пуховыми перьями заполнена, оказалась выпотрошена. «Мы не видели ее», Лотрик скрючился на ложе Гертруды, скромном и опустелом, и возжелал встречи с королевской кровью, взрастившей его без любови и понимания, без внимания к страхам и мечтам, что обожжены были далеким огнем замогилья. Ибо не было у него иного выбора: ни брат, ни учитель, ни отец, ни кормилица не станут ему стеной опорной, защитой в воплощенном кошмаре, и только на свои чудеса мог он понадеяться в час нужды. Тронный зал оставался для него неизменно холодным, будто бы в сердце льдов и туманов находился он, не различая света путеводных звезд. Холоден мертвенно, но не пуст, и Лотрик склонился в поклоне признательном, силу и кровь уважающем. — Матерь, – скованное приветствие пронеслось по зале, и Лотрик не поднял взор, покуда ему позволено не было. Чудеса светлые скопились в венах, что на сгибе запястий, и мерцали приметно, шум мыслей его выражая. — Лотрик, – не дернувшись, мать вскинула подбородок высоко и горделиво, точно не застигнутая нежданно пришествием, — поднимись же, надежда рода, – дозволила немедля, утомленная почтением сыновьим, облокачиваясь на трон, — и говори, что требуется. Ученые стаей окружили трон, на коем восседала непоколебимая мать. Они устремили свои взгляды прямо на него, не прикрывая хищные глаза ни на миг, точно свежевали его прямо в сей миг. — Где ныне самая преданная из Ваших служанок? – где сейчас Гертруда, милая матерь? Где льет она свои слезы по ангелам, коим без нее не взлететь, как птицам? Где она, если ее нет подле Вас? Там, где ей вечно суждено было быть - под голым троном, у ступни королевы-матери. Отрешенный лик треснул, и явилась раскаленная от булавы злость - больше, чем вгрызающаяся в гибкие кости утомленность. Подол плотного белого платья, что благородный лён, заструилось в такт движений ее длинных, утонченных ног, кои не смели растирать поцелуями сотни рыцарей-паломников. Драгоценные камни на поясе, каких не оказывалось в драконьих логовах, ехидно блеснули несмотря на царящий полумрак в дворцовых сводах. Их россыпь рождала отсвет исчезающего солнца. — Милый сын, но какое дело тебе до нее? – воплощенная строгость и стать, кои вытеснили былую милость божества; мать не жалела стали для слов своих, и ученые склонились ниже, точно к почтенному броску приготавливаясь. И пусть она знала, как привязан был Лотрик к Гертруде, пуская то мимо тени своего силуэта. И пусть она толковала «милый сын», однако не было в том ничего иного, кроме напоминания о том, что взращен он был на убой закатному огню; Гертруда не была нужна рядом с ним, подле мантии повелителя, осужденная за самый страшный грех. Ей, ангелу, не в силах утянуть его за собой. Но подвластно ей было иное: кинжалом предательства спину распороть, изувечить мягкость лика, цветы могущественного проклятия сорвать да исчезнуть мертвецом в лоне горюющей матери. Жар не облизывает щек, когда Лотрик говорит слишком просто, что сам в том не верит и страшится сильнее: — Я люблю ее, – но не так, как любят по обыкновению. Совсем не желая ее ближе, чем есть - кожа к коже. Льющийся голос над чернильными строками, в кой верил он, в какой любил он вслушиваться, улавливая мягкую дрожь; воплощенный по просьбе образ спасенной девы от зубастого демона-рыцаря, и бескрайное белое море, что ступни опутывало, лобызало, вынуждало пройти вдаль - к странным берегам, что неведомы были им. Сладость сна к весенним садам, свобода к воздуху, к полету, чудо к чуду, что уподобляются друг другу совсем не игриво, чаша к красному вину, латунь к форме эфеса клинка. Горестная судьба к неразрешаемой судьбе, дар к дару, ладонь к дрожащей ладони, и в том не было желания ни поцелуя, ни страстного порыва из глубин сколоченной плоти. Смерть к смерти, и путь к дому, какого никогда не знали они, и мечта за могилой, где будут в отдыхе пребывать вечно. Его серые глаза блестели странно, привязанностью к несчастной служанке полыхая, и Лотрик не смел отступить, как поступал всегда до этого, уязвленный. — Вы ведь сами знаете, – и шепот голосов ученых остался где-то позади, и не пускал он его в сердце бьющееся. Мать только длани свои на чрево опустила, ничего боле не совершая - это было так схоже с усталостью векой, что Лотрик подивился отсутствию вычурного гнева. Вдруг она произнесла тихо, точно сожалея о том, что не могло вершиться иного, и обвинение страшное текло так, как кровь с пыточных колодок: — Схорони любовь по ней, – матерь не просила, но требовала, однако разъяснила о том, — ибо она мерзавка, посмевшая возвысить себя над мудростью Столпов, над каждым, кто кости свои здесь оставил иль оставит. — Что именно она совершила? – будто бы никогда и не знал, лжи отпирая врата. — В чем ее вина, не разделимая судом? — Милый сын, – живот огладили тонкие руки, коим подвластны были чудеса врачевания и благостных молитв - великих и ужасных, недоступных многим из существующих душ, — веру не выдрать с корнем. С тем изречением жертвенный принц Лотрик волен был согласиться, ибо пламя ожидало его с задумки воплощения, и не в силах он того изменить, топнув ногой и уходя прочь. — И пусть вера не знает наград, но способна она явить иное - легионы нерадивых святош, глупцов на заклание, но преданных что до, что после гибели. Доверие, шествие за силой, преданность - по силе и доблести своей - вот, что она, неблагодарная, совершила, повернувшись к нам спиной за всю доброту, коей мы одарили ее. И потому она хотела мир лучше - придать ему совершенную форму, над коей должно воспарить в чистом полете? Осталась ли в живых истинная вера Лотрика? — Королева-матерь, – обратился он к ней, забывая доверительное «мать», и горло болело, сжималось мучительно, — жива ли она, развернувшаяся на оступническую тропу? Да горели бы все Три Столпа заместо него; но пепел обращался падающими перьями. — Мне не убить ее, – признается королева Лотрика, будто бы в сердцах сожалея об этом, — она под куполом вечного осуждения. Лотрик замирает. Выдыхает, будто бы продрог до костей. Клонит голову, пусть совсем того не желает. Устремляется туда, где звучит шуршание вечно колышущихся страниц в руках ученых, смотрителей, вовлеченных. Он уходит - обыкновенно рассеивается в тусклом свете - без слов, без ярости, без привычных мольб; и королева-мать знает, что Великий архив примет гостя на долгие-долгие месяцы, если не хмурые годы, пока мировой пламень не затребует иного. В золотых очах королевы отмер всплеск жалости. Едва они оказались похожи друг на друга, подчиняясь юмору судьбы и линии крови, едва их миры были совместимы - Лотрик получил от матери лишь утонченность лика да устремления в чудесах, сокрытый талант к поражающему исцелению многих ран. И неведомо было, от кого получил он себе в наследие тонкие ветви-длани, немыслимо хрупкие - обхвати и разломаешь надвое, худобу новорожденного теленка да понурые, но крупные оленьи очи, откуда стекало холодное золото. Со старшим братом оказалось иначе, и не было в том причин для ревностных обид: сила материнской души досталась ему, как и здоровый румянец на щеках, крепкие руки и воинская стать, увлекающая за собой в войны беспросветные, безнадежные, отцова мудрость и милосердие сотворенного сердца, и невдомек ему было о взглядах огорченных, стоило ему явиться на гибельный свет. И стался он, старший по крови, твердой горой массивной, стеной защитной из камня вулканического, что не пробить. И стался он, младший по крови, ломанным стеклом, сотворенным неудачными проклятыми руками, мечтающим о доме для остатков пепла. В свете мрамора падающих хлопьев колдовства торжество ученых сменилось вычурным молчанием, дозволенным королевой-матерью. Они оглядывали друг друга, пребывая в мантии неуверенности, и окружили мать увядающего королевства. Не убирая рук с чрева своего, она наказала стаду одному из великих Трех. — Приглядывайте за ним, – но затем, поразмыслив, дополнила безразлично, — к обреченной служанке не думайте более прикасаться, – не сметь потрошить, крылья тесаками рубить, изучая каждую стенку мягкого нутра, где кокон ангела хранится. Великий архив сотрясают нескончаемые беспорядки: не обо всех хранителях знаний успевают позаботиться, и множество фолиантов оказываются оставлены на столах, на лестницах, страницы древние, где жили знания запретные и дозволенные, прорастают на полах, чернила растекаются, кристаллы сияют бледным светом сиреневых цветов, притоптанных на закате дня. Лотрик понимает, отчего же его отец любит находится здесь сверх положенных мгновений, выискивая тайны покорения небесных полотен, силу непробиваемой чешую, в коей не могла отразиться молния гибельная, повелителем рассвета вскормленная. Расплавленный воск стекал по головам поглощенных знаниями глубин душ. Прохлада призрачных рук, пробивающихся сквозь гроздья книг, не способна была завлечь его к кладам знаний - не в сей миг, когда любимая сердцу Гертруда пребывала в клети вечного осуждения, явленная напоказ таинствам древности. Но никто из ученых и жрецов не уделил ему своего внимания, и остались те неприметные силуэты в углах Архива безликими и безмолвными пятнами в пределах его взора. Эти пятна размылись, когда Лотрик шершавыми пальцами провел по корешкам книжным, хладным потоком устремился разряд от того прикосновения - слишком могущественного, чего постичь он попросту не мог. Лотрик протянул руку, не задумываясь, и белое - слишком белое, слепящее сильнее утомленного солнца, - перо оказалось в его ладони, будто намерено было опуститься рядом с ним. А затем опустилось следующее, еще одно и еще, пока ангельский зов не донесся до него белесыми хлопьями, подобно мягкому снегу, и не было в том обыкновенного чуда. Белые перья вели его, и Лотрик остался зачарован их посланием. Поднимая взор слишком медленно, словно воплощение времени наказало ему замереть фонтанной статуей, и Лотрик в конце концов ослушался его веления. Поднимая взор до того медленно, что призрачная рука коснулась его головы, поглаживая кротко по макушке, точно он все еще пребывал совсем юнцом на корабле своей неуклюжести, своего недуга. Будто бы оказавшись на пепельном поле, где не прорастало из праха ничего - даже костей вечноцветов, где умер всякий дух, всякий бог, где протекающие реки иссохли, словно оказались демоническими порождениями выпиты. Будто бы за слоем пепла скрывалось озеро, подвластное луне, будто когда-то хранило оно сияние лезвия клинка, вымазанного масленой слезой небесного серпа. Лотрику на него не ступить, не зайти в пепельные воды, не потонуть безлико, в темные глубины погружаясь. Он только щелкнул пальцами, и призрачные ладони, ласкающие его разум, посылающие видения, рассеялись за эхом того резкого звука. Каждый обернулся на него, обращая внимательный взор. — Вон отсюда, – глас Лотрика сотряс стены Великого архива и каждую душу, взирающую на него, ибо был сталью налит, пусть и оказался негромок. Вот оно, подумалось ему, когда оцепил он замерших, внемлющих, на мгновение королем обратившимся, чего жаждут от Повелителя судеб. Потому его воле не смели противиться - архив опустел стремительно, и казалось, будто никто не посещал его долгими летами. Оставили его одного с несчастной по собственной вере. Лотрик выдохнул с сожженной тяжестью в груди. Поднял взгляд кверху - на клеть, зачарованную колдовством нерушимым, что корнями к первой эпохе близка, - и мантия молитвенная сползла с головы, являя белоснежные локоны волос, ломанные и неухоженные. — Гертруда? – воззвал он тихим скулежом, точно младшее дитя в сарае влажном, тоскующим по отнятой матери или сестре. Она не подала голоса в трепетном ответе принцу своему; перо, минуя прутья толстые, выскользнуло из клети, все столь же яркое и незапятнанное ранами да бестолковой ложью. Лотрик ухватился за него, как за последний луч праведности, святости, любви всеобъемлющей и, собравшись, принялся подниматься к осужденной рабе, познавшую бессмысленную жестокость. Он был в том повинен, ибо не смог предотвратить вечное заточение над сокровищем существовавшей мудрости. Лотрик был в том виновен, и все, что оставалось ему в назидание - остекленными очами всматриваться за черноту прутьев на сломленную дочь небесной веры, и крылья ее были переломаны, словно топтались по ним без устали. Лотрик касается окольцовывает перстами те прутья, до которых способен дотянуться, и глядит на Гертруду, что пытками исполосована была, и одеяния белые, в кои облачили ее мучители, разодраны было, кровью запекшейся оказалась укрыта спина, откуда крылья ей судьбоносные выдрали без жалости. Душа ее стенала, не билась боле ярким чудом и требовала успокоения, мерцающих звезд на крыше гробовой, и не тянулась она к властителю своему, оставшись в теле, что на драных локтях приподнимается. Кости из-под кожи не торчали, пусть клочки мясные свисали, как трепыхаются с раненых рыцарей в поединках. Но как много было перьев - слишком много на нее, одинокую, - и отвлекали они от окровавленного облика, белоснежную святость являя уверенно иль насмешливо. Лотрик от того зрелища только сильнее обхватывает прут, и потому хрустят кости на запястьях; а чудеса струятся по венам, обращая их в золото жидкое, печать королевскую воплощая лишь для того, чтобы изничтожить чары, раскроить защиту пред Гертрудой. Они остаются бесполезны, как никогда до этого. — Гертруда, – прижимаясь лбом к мертвенно-холодному металлу, Лотрик хрипит жалостливо, будто за неизбежным крушением королевств наблюдает. Зовет снова и снова, но служанка неумолима в своем безмолвии, — Гертруда. По-прежнему безответное небо воплощает, однако она, израненная, оборачивается на призывающий глас своего Повелителя - поворачивает голову несносимо медлительно. Пусть так, но Лотрик приободряется и ждет ее взгляда ответного столько, сколько полагается ему за муками святой. — Я виновен перед тобой в том, что не смог сдержать их. Я не смог предупредить... – Лотрик клянется, и недуг его комом сжимается от несчастного вида оставленной и забитой за преданность королевству Гертруды. Лотрик клянется и молит ее о прощении, но дева так и не сотрясает его своим ответом, так и не позволяет расслышать вновь голос ее мягкий, успокаивающий, до любви неизбежный. Лотрик слова клятвы обращает к ней и не может различить дыхания, пусть жива была она, не может уловить стона болезненного и стука от упавших на клеть капель крови. Но зрит, как раскрываются крылья ангельские, будто бы до того никогда не тронутые. Перья опадают, и Лотрик с легкостью признается себе, что не видел ничего прекраснее за все свое существование - облик Гертруды ныне устрашал его душу до сбивчивых судорог дыхания. В том обличье ей удается выхватить перо и провести по нему кровавыми пальцами - белый окроплен стал кровью святой, утяжелившись от той жертвенной ноши. Пусть так, но Гертруда взмахом руки выпускает запачканное перо, и то устремляется к подхватившему Лотрику, будто ответом на все сокровенные тайны обращаясь. Оно алое и черное, черное и алое, укусившее его сомнения. Гертруда, наконец, оборачивается туда, откуда лился голос его, всю прочную сталь растерявший, и не решается приблизиться. Лотрик прикусывает губы едва не до крови. « — Пусть горит, – молвит однажды Гертруда истину еретиков, не отвлекаясь от помощи Лотрику в письме, полном глупых ошибок. В конце концов, кто из них мог не совершить их? Она улыбается, когда юный Лотрик глядит на нее недоуменно, разочарованно, но даже так, он дает ответ быстрее, чем смог его обдумать. — Мне сгореть, – выводя буквы в слове гробовом, — и то неизменно - воля жизненного пламени не подлежит ни божественному, ни человеческому, ни иному осуждению. — Пусть горит этот трон, раз ты не можешь быть властителем собственной судьбы, – но Гертруда не была Саливаном, суровым учителем, и глас ее был разительно мягок, как сладкое грушевое пирожное, разделенное пополам, — небо не станет безоблачным, светлым. Багровое, кишащее летающими умертвиями. — Вздор, – юный принц съежился, напуган стал, и служанка его матери просила его прощения за россказни жестокие, — что толку говорить понапрасну, лучше прочитай мне про рыцарей, что собирались за круглым столом. — В который раз, мой повелитель? – но Гертруда подчиняется, отложив перо учительское, как и пряди светлых волос. — Чем записанные россказни так приглянулись вашей душе? — Они сильны, и вера в короля питает их дух. Но главное - меч из-под озерной глади! Лунный меч! – юный восторг в свете заполонил покои. Гертруда смеется над его словом, но в том нет злобной насмешки - она очарована им, и сердце исторгает яркие лучи искренности в том чувстве бережном. Их участь выбрана ими добровольно - ведали ли они в том причину? Гертруда не замечает, как произносит то явно, с придыханием, приспустив оковы с мыслей собственных, и Лотрик в конечном итоге не решается дать ответ. Лотрик решает только взгляд пылкий опустить, в роспись свою взглянуть, умерщвляя рожденные мысли недопустимые, к греху ведущие; а улыбка Гертруды истаяла как снег под ласковым солнцем весенним, личинок греющим. Кто из них допустил промах в сердце бьющимся, кто из них - Саливан иль Гертруда, первым заставил в чреве души росткам надежды проклюнуться? Оказались ли они в ученом сговоре меж собой, Лотрик не ведал. Та скромная истина осталась жить в пределах его болезненного отражения». Гертруда приближается с посильным трудом, ползая, ерзая на коленях ободранных, на ладонях, коим пламень вылизал кожу, обуглив, и Лотрик не в силах протянуть ей руки помощи. Гертруда приближается, не поднимая головы, и Лотрик не может понять причину ее съедающего червя стыда, но способен, наконец, ухватить за локоны темных волос, коснуться лика впалого, перстами по щекам искушенным провести - с такой любовию прикасается он к ней, как не трогают хрупкие драгоценности. Покуда Гертруда поднимает голову, робея, принц ощущает жар синевы-увечья и замирает соленой статуей на глубине серого моря, и дыхание прерывается, сердце не бьется, ибо пусто стало в груди, выедающей чернотой оказалось. Таких, как она, не хоронили, не заколачивали крышку гроба намертво, не ставили свеч, не пели во след за улетевшей душой, не образовывали круг, коему суждено закопать, зарыть, глубинам и корням предать, не дотягиваясь до хаоса изначального. Таких не вспоминали, не лили по ним слез, не скорбели по ним, не скрещивали шершавых рук, не колотили морозы - они умирали быстрее всякого темного измыслия. Однако Лотрик льет смутную печаль, Лотрик ловит приливы морозные, Лотрик вспоминает и лелеет скорби. По Гертруде, подвластной проклятию. Он глядел в мутные глазницы - оскверненные, выжженные, где не было более белка, зрачков медно-золотых, и улыбки зеркала не теплилось в них совсем. Несомкнутые очи ее были черны до полной боли, и вся линия мира ревела в них, стенала в той полости сожженной, но мученической слезы не льется в круговерти того воя. Лотрик в той взъерошенной тьме разглядел грядущее, скорбное в жертвенных хороводах; в той проклятой мгле засыпали миры, и пеплом становились они овеяны, и боги умирали в испуге неминуемом, а уязвимые люди, души темной носители, шествовали по облакам их воплощенных страхов, наконец выдыхая в останки милосердной тирании. Он не касается тех увечий, что подарили Гертруде из страха и ненависти, недоверием скрепленными, и боится больше огня несмиренного ей боль доставить кротким касанием. Лик ее вылизывали паразитические гематомы, кровавые наброски линий струились из ноздрей, из уст, стекали с подбородка, будто бы пир кровавый устроила она, мясо сырое поедая в клети, за кусками души охотясь. Он не наблюдал поначалу, как копилась чернота густая в ушных раковинах, скрываемая прядями волос спутанных, грязных, блеск растерявших в один миг, и потоки мглы все больше ввергли Лотрика гибельный страх о том, что Гертруда вот-вот отпустит свою душу помраченную к ангелам зари и крепких замков снов. И как бы больно не было, Гертруда улыбнулась ему обыкновенно, словно опухоль проклятья не разъедала ее мучительно медленно, поражая клеть души и плоти. И как бы больно не было, ангел рожденный прильнула к ладони младшего принца, и тьма потекла из ее ушей, точно позволив звон гласа услышать в точности, каким она его помнила. Гертруда оказалась сброшенной с пьедестала небесного, с верна черного разгоряченного солнца, льющегося вниз за край земной, и разбилась оземь, сохранив частницу оперения прекрасного, чистого и непорочного, взамен ока лишившись, что некогда на казни глядели сокрушенно. Когда Лотрик воззвал к ней вновь, точно молитвой играясь, ощущая тепло черного недуга, Гертруда явила иное откровение ангельское: «во сне он лишил меня очей и гласа, он явил себя мне в свете, не оставляя и крупицы в тени, совершил ангельское чудо - то, чего я никогда не знала. Он показал, и я поверила ему легко и стремительно, возлюблено падая пред ним на колени». И ныне Лотрик сам оказался на коленях, устремленный к ее боли, проклятию за иноверье, ибо Гертруда оказалась сильнее многих, и потому лишили ее гласа, язык вырвав, сдирая тайны, будто отгрызая без пощады, и незначительный оставшийся кусок мышцы - за грехи свершенные. Это была ты, несчастная, возвышенная, святая? Ты создала тот сон, тот кошмар-откровение, пригласив на пир торжественный? Без голоса, без ока, без тени, без трепыхающейся души. — Израненная душа, – и хотя Лотрик утер черноту ее стекающей соли, собственных слез сдержать он был не в силах. Грязью те отпечатались на лице искаженном, в жаре скорби изувеченном, коей суждено было сбежать поутру после сна недоброго, горечью подпитанного. Душа Гертруды, казалось, треснула - раскололась на огни светлые, что принялись блуждать по телу, по камню, по миру, увядающему в тишине болотной тины. Расколовшуюся душу не суждено было исцелить, мозаикой собрать - склеить - воедино, и ни один целитель в обветшалом королевстве не мог обладать силой такого толка. Тело оказалось мягче, податливей нитей души, что раздарена была в самой древности, когда драконы сотрясали неотвратимым громом небеса. Проклятие… проклятие отвело Гертруду прочь от одинокой могилы, каменной плиты холодной, звоном колокольным омовенной, и не ступить той по цветам примогильным скошенным, одиноким в завываниях ветров. Проклятие изнемождало, звериной силы требовало, стальной воли духа, соперничества пылкого, чтоб продержаться дольше отведенного - то, что доступно было кавалерии рыцарской, над которыми знамена раскрываются в торжественном гулянии смерча. В ядре того явления темного просыпались бабочки-пилигримы, что в танце принимались кружиться. Над ними ангелы сокрушались почти неслышимо, ниспадая за тот покров алый, черными язвами прошитый, и трубили за ними только валторны - рой неисчислимый. Неповинная душой, Гертруда дернула крылами, словно желала Лотрика укрыть от внешнего мира, защиту даровать, уберечь от скверны, от долга пепельного, довлеющего со дня сотворения, однако оперенье содрогнулось точно в дрожи болезненной, приступе тупой боли, как плети по ладоням медленной. Гертруда дернула крылами да отвернула голову резво, вывернув из дланей младшего принца, и сплюнула кровь черненую, со сгустками живыми сплетенную, что дергались на прутьях и, заскулив шипяще, застывали мгновенно, успевая устрашить хворью любого из бесстрашных и гордых. И чудеса Лотриком сотворенные, оказались неудачей, провалом топлым, в глотку ударяющем, как по себялюбию: клеть не пропускала мощного потока магического, и только тонкие кости пальцев могли просочиться сквозь прутья цепкие, неотступные, зачарованные с особым рвением - мудростью или ужасом. Гертруда схоронила мудрость, на ощупь проводя ногтями по лику Лотрика; Гертруда схоронила ужас, дотронувшись до волос длинных и светлых, совсем не различая их ломоты и тусклости. Ибо не было, в сущности, у нее больше души, и не ощущала Гертруда ее биения в такт сердечный, но любовь была столь сильной, что излилась за осколки уязвленной души, испорченной, изничтоженной, и чувство то донеслось до Лотрика, до всякого худородного, коим обещан был свет небесный. Проклятая, лишенная глаз и голоса своих, Гертруда осталась способна слышать, и до зова младшего принца тянулась она, как мотылек на огонь. «Что мне делать?» – Лотрик сокрушается, кормит стремление боль разделить, смениться телами, оправдать того, кого во лжи утопили коварной. В голове до синевы бьет набатом то вопрошение, глухо и неуправляемо. Капли проклятия непрерывно стекают по ее изрезанному чернотой лицу, уголки губ разрываются, и всхлип выскальзывает из влажного горла. Гертруда вдруг принимается колотить себя по бедрам, ногтями цепляясь за лоск молитвенных одеяний, и Лотрик совсем не ведает о том, что пытается исторгнуть проклятая душа ангела. Длани колотят, длани приподнимаются, будто бы крыльям перепончатым подражают нелепо, и Лотрик начинает собирать проклюнувшиеся зерна понимания. Дареная кукла странно утяжелила пояс в один миг. Гертруда дивной куклой обезображенной висела под сводом архивным, где каждая страница выплетала свое истинное осуждение, глубже чем бездна. — Мне следует воротить ее обратно? – вопрошает наследие пепла, и Гертруда слышит глухой пульс под мантией жертвенной. — Я не достоин дара твоей души, – никто из них, в сущности, не имел на то права и достоинства рыцарского, не сумевши защитить ее. Будто прося сберечь, Гертруда отказывает ему, наследию королевства, робко, истекая болящей чернотой. Но Гертруда милосердна - дар, который мог достаться самым могущественным душам. А руки ее - ласка под сточными водами лета, горячие и обжигающие, точно светила касающиеся. А руки его - совсем холодные, как у веками забытого мертвеца, коего не схоронили в земь, о могиле позабыв. Пальцы шею кукольную обхватили, лелея небесную милость. Лотрик дает клятву, что день ото дня Великий архив будет терпеть его присутствие, и будет он искать и совершенствовать чудеса светлые, чтобы темницу разрушить, оковы разорвать, избавляясь от холода одиночества. Лик ангела на то искажается улыбкой вовсе не теплой, выжженные очи могли смеяться беззлобно. Длань небес тянется к крылам и срывает перья белые, каких у лебедей не было, и просит - молит - Лотрика, не говоря и слова, забрать их с собой. Наследие огня внемлет всякой душе страждущей, скрепя сердце, выполняя просьбу милой, проклятой Гертруды. Сколь многое приключилось из-за них, сколь многое случится. Исполняя клятву нерушимую, Лотрик является под своды нескончаемых знаний день ото дня: на закате иль рассвете, устремляясь дальше от всевидящего ока наставницы Эммы. Гертруда день ото дня приветствует его слабыми взмахами крыл, разгоняя затхлый воздух, что скверной проклятия пропитан был, и не сторонится призрачных дланей, что клубились над полураскрытыми страницами, одним ученым интересные до корешков. И хотя Гертруда не способна выстрадать слов, она не стонет, не вопит излишне, растекаясь меж прутьев зачарованных; и капли проклятья застыли, кристаллами мерцающими оседая на коже. Порой, когда Лотрик говорит приглушенно, запыхавшись, то хватает ее за руку, и в том была насмешка жестокая, немыслимая, что кожа была к коже, но не чудеса спасительные, что светом над темнотой кружатся повсеместно, как надеждой лучистой искрясь. Лотрик толкует перед ней совсем уязвимый, раскрывая руки, являя нити колдовства по венам, что тонкими змеями ползут до кончиков перст, и молвит обо всем, о самых глупых и чудных вещах, какие видит он день ото дня, какие наскучивают пуще прежних. — Мой брат уйдет, - бросает он без интереса, без подобия беспокойства за его душу - не так, как болел он по Гертруде, будто бы недуг при ней охватывал его до головы, — в новый поход, окруженный кольцом храбрых рыцарей, что из-под его пяты взращены. Гертруда случайно касается его запястья, и за тем прикосновением следует молниевый разряд, как от копий, сужденных сердцам драконьим. Лотрик сожалеет о неудачах, но Гертруда вовсе их не страшится - охрабревшая святая в язвенном болоте окрыляющего безрассудства. Ибо так велел ангел; и она, ведомая его волей, возлюбила младшего принца в коме болезней, кротости, беспомощности повелителя пепельного, шествуя над могильными краями, едва касаясь усопших в исцелении. Зная, что ей того не совершить, не успокоить, не оставить, Гертруда подставляет голову под касания белокрылого в каждую ночь, и воды проклятия уходят из нее, устремляются за водопады склонившихся лилий - обыкновенного отчаяния, что каждой душе было начертано. Она просит его о малом, вырисовывая желаемое ладонями по воздуху теплому, где давно не было прохлады потоков, она просит его о свертках чистых, кои должно было запятнать чернилами едкими. Она просит его блюсти за чудесами - смущенными искрами золотыми, что в грядущем обратятся в соляные столпы колоннад. И пусть душа была проклята, разлагаясь утонченно медленно, но святость тех чудес была неоспорима и прекрасна, как самоцветы, с трудом добытые в самых темных и глубоких пещерах. Лотрик не мог отказать тому прошению - и совсем того не желал, ощутив радость своей пригодности для родной души. Он любил её, но холода расстояний оставляли их на разных горизонтах, и жалеет он ныне о том больше прежнего, напуганный да истощенный. Лотрик исполняет безмолвную просьбу Гертруды, и радость расцветает на лике её многим сильнее снедающего проклятия, и слова принца заглушает звон колокольный - яркий и громкий, лишающий сна, баюкающий волю. Гертруда ждет его прихода день ото дня, и день ото дня она становится слабее прежнего - опустошающийся сосуд поднебесного проклятия, гнева власти держателей, оболочкой душевных останков прошлого воплощения. Гертруда гниет заживо, мучаясь под сводом железных прутьев, под низменными взорами блюстителей тишины и торжества собранной мудрости, и ожидает внимания королевской крови - той, что прокляла ее, той, что любила она от неба и до корней земли. Гертруда не скулит позорно, воя в набате прибоя волн боли, обличающей сущность душ, что накрепко засели в Лотрике, осиротевшие по справедливости, растерявшие всякое подобие всепрощения по ложно осужденным, по обездоленным и отчаявшимся. Гертруда помнит лица каждого из них, хоть и не дано ей боле глядеть на мир очами очарования, зеркалами, отражающими ангельское нашествие. Она помнит, как росли их крылья, как оперенье пробивалось из-под кольчуги отсыревшей, ржавой, блеск клятвенный растерявшей. Они звали ее, и Гертурда неизменно откликалась на тот зов, как плуты взывали к подвешенному королю, и отдавала им вервие искренности и святости, что к могиле небесной приведет, где станут они возвеличены и вознесены до падения мировой ветви. Лотрик способен внять тем непроизнесенным словам, и день ото дня наблюдает за опухолью проклятия, как за болезнью страшной, не поддающейся исцелению - губительней того, что протекает по его жилам мраморно-серым, будто свой век отживающим понапрасну. Но слезам - самой воле проклятия не суждено запятнать клочья пергамента, не пересечь кривые линии выведенных ангельской дланью посланий к шествующим за нею - тех, к кому явился ее силуэт среди волн дерев, посреди огненного неба, за высотой звездных троп. Гертруда существовала всюду - везде, что вырисовывала израненная душа. Она явила историю, что ведал ей верховный белокрылый, и пергамент впитал слепшие письмена, где не отразилось ни одного ясно выведенного слова, кроме единственного, слипшегося волей в одно целое, безграничное, переживающее сгустки эпох, - «я вечное». Ночь к ночи, от странице к странице, лилась ее история, клубился ее путь, таилось ее смрадное дыхание; заколачивались гробовые крыши, хранящие пустоты дивных легенд - оставленных да позабытых. Лотрик смел прочесть труды Гертруды, не вопрошая ее согласия, но того, в самом деле, и не требовалось вовсе - сердце младшей королевской крови разбухло, кровью сильнее налилось, верой будто бы преисполнилось, а там - решением неизбежным, за коим будет обволакивать ее вечная любовь. И тогда чудо заструилось в клети, меж колючей оковы проникая, пугая неистово тех, кто блюстил догмы устоявшегося порядка: полетели к ней стрелы бело-золотые, могучесть затвердевших облаков, и ясно было - то, что зрели преданные ее судьбой, впитали они как дневную молитву в своде каменелой часовни. Чудо способно было исцелить его рану, шаткий рассудок его, тоскующий по горечи углей холодных и братскому пришествию, родительской любови не вынужденной, куклу оно обращало в существо живое, кровью налитое, душу хрупкую формируя, как слепок глиняный. Чудо Гертруды могло затушить языки огня - медленно, тихой поступью, смиренно и живо росой целительной обратиться, насесть куполом мраморным, приглушить ростки жертвы Первого повелителя, за коим в спирали истлевали души могущественные. И пусть душа ее стала проклята, чернотой бессмысленной заливаясь, чудеса не омрачены были, и останутся таковыми до конца хода времени. Смиренно лились дни, пускаясь в хоровод бессмысленной жестокости, ибо шло их время: дыхание Лотрика затруднялось от скорых перемен, посевы Гертруды, брошенные и возросшие, крепли в помыслах своих, над Столпами и королевской семьей не глумясь, но коварные знаки оставляя; и на перьях оттого прорастали глазницы полупустые, выплаканные до капли. «Оставьте нас в своем страхе», и Лотрику были безразличны послания рыцарей святой девы, запертой под куполом архивным, и не мог младший принц вызволить ее, будто совсем она того не желала взаправду, препятствуя смирением своим. Сколь лет минуло, он не вел подсчета, храбрясь восшествием к пепельному трону, что могилами оскверненными был окружен. Лотрик не видел снов, не ведал милосердия, не забывал об одиночестве скупом, зарываясь под вуали молитвенные, выдерживая в ладонях раскрытые фолианты и сборники легендарных историй, кои кочевали некогда от души к душе. Он осел под покрывалом шелковым, обращаясь в притворстве затворником неумелым, раздраженным и ворчливым, уберегая себя от взглядов сторонних, родительских слов, что под благом скрывали укор до рёбер. Только и стирал ноги босые, поднимаясь всякий раз высоко, желая коснуться, достать до свернувшегося тела рукой, вызволить из клети хладной, увести на край света, раствориться меж хвои да по прибрежному песку пробежать - рука в руке, да солнце закатное алое, не стекающее за линию морскую. Ибо не оставалось ему горевать вечно, а дух укреплять, молиться неистово в храме пристроенном, поглощать в голоде том всякое письмо священное, каждый Гертруды стон болезненный, утомленный, бесхитростный, любое из брошенных слов родительских принять под кожу с благодарностью великой, к судьбе с готовностью устремляясь. Утомленный мерзостью ужасающего предчувствия да слабостью своего колдовства, кое желало до Гертруды приблизиться, коснуться в трепете, как до каменьев редких и хрупких, отогнав проросшие лозы проклятия, Лотрик гнется в храмовой пристройке - его собственной, до камня, до пыли принадлежной, до трещин на алтаре и пустующих канделябров. Лотрик молится день ото дня в единый миг, не разгинаясь, упираясь острыми коленями в полы каменные, ворсом ковров не овеянными, затворив все двери, уберегая себя от преломленного света, стекающего с тоскующих витражей. «О Пламя, если ты заберешь меня, мою душу пожрешь, а мое тело истлеет в ласке твоей, даруй ей, вознесенной во снах, исцеление, пусть недуг проклятия сойдет с нее, как морок рассеивается поутру, и я твой до последней мысли и вдоха». Кому следовало вознести скромные плеяды мольб, кроме огня изначального, отделившегося от полотнищ темноты? Мир освещающего, наполняющего, к существу призывающего, свободу дарующего, как и силы, могущество ощутимое, комья легенд подпитывающего импульсом ярким, ослепляющим. Пламя возрождающее могло услышать шепот своего Повелителя да угли распалить, изжечь проклятия миазмы травящие, гниющие, поражающие мыслей незатуманенных ход - не его собственные, ибо иной рок отведен ему был, но укрепить кости Гертруды и решение ее, что не вопреки воли огня лилось. Пламя обволакивало сгустки дурного предчувствия, усыпляло ров тревог, вынуждало гореть корни неминуемой погибели, пеплом горьким обращать их роковые ложа - могилы. Пламя шептало душе полюбовно, признаваясь ему, крови младшей, в могуществе и преданности, в торжестве не случившегося деяния, обещая избавить новый оборот от гнезд проклятий, и никто не будет в том мире страдающим, оставленным в тени. Дражайший повелитель, дивная кукла, сокрытая под молитвенным куполом, ты мой до неприметной искры, до целительных пожарищ, до признаний и восхищения, до дыхания, содранного ужасом смерти, и даже в недуге освещенный, но ты мой по рождению, как не противься в торгах за немую душу. Дверь в храмовое нутро отворилась с неестественным скрипом. Латы звенели, поступь тяжелых шагов насмешливо отражалась от блестящих камней, и пусть было сокрушительно громко, но Лотрик не дернулся, разгоряченный шепотом первопричинного огня. В молельные комнаты его старший брат являлся столь редко, что возможным было вести счет по пальцам одной руки, подгибая те в нелепой считалке из глубокой, незрелой юности. Старшая кровь пронеслась мимо, зажигая раскинутые свечи, заполняя воском пустоту канделябров, и Лотрик признался в стыде мгновенном, даже когда взгляд брата не успел опуститься на него со всей мягкостью, какая только ему подвластна была: — Я не пел молитв по тебе, – но не молвит вслух того, о чем сожалеет. Звон латный раздался совсем близко, поражая оболочку покрасневших от стыда ушей, заменяя для него сонм колоколов по милым усопшим, по вечно живым. Звон латный раздался над плетением жизни, существа, в колесо веры затекло неминуемо, и Лотрик принял то, не позволив насмешливому укору задеть родную кровь. — Пусть, – напросто отзывается близнец, первым время ухвативший, криком покои королевы разрезая, наполняя живо, снимая доспехи, оголяя крепкое тело, сражениями закаленное, — но я жив. Но он жив, ранами покрытый, как любимый клинок патиной черной; а Лотрик держит пред собой обещание отмолить каждое змеиное число алых полос - что глубоких, что неприметных взору поначалу. И не могло быть иначе, ибо ему суждено род королевский сберечь, продолжить, трон занять - не пламенный, не обратиться пеплом холодным и горьким, не развеянным по ветру, а схороненным в глубинах неприветливых. — …сразив тварь демоническую, я стал возвращен и не возжелал принять чудеса целителей - моя душа не дала трещин, не обратилась черным огнем, выжигающим разум. — Я не молил о том, – Лотрик глядит на него, так лихо открывшегося, огромные раны вылизывая глазами серыми, — дорогой брат, я сожалею. Пламя зажженных свечей не согревало никого из них. — Только не сожалей о том, что я жив, – удар веселия разбил тоскующее напряжение меж братьями, — мой долг еще не исполнен. Не исполнен, хмыкает Лотрик, стягивая с лика черноту вуали молитвенной, не возведены стены защитные, тьма под горами не погрузилась в сон кошмарный, торжество проклятий бурлит без промедления, к подножию пепельного трона, на погибель, ты не провел меня до ямы огненной, верный воин Лотрика. Меч твой не разрезал шеи, кровь стекающую принимая, как и не целован был. — Я боюсь, – Лотрик признается тихо, утаенный в сугробах скорбных, безысходным ужасом томленный, добавляя без глубинной мысли, — я сокрушен и растерян. — Знаю, – старший близнец не глядит на него совсем, смыкая длани свои в жесте молитвы неумелой, не готовой в сердце, - так же, как он сам, вживаясь под кожу, охлажденную верой пустоты, — каждый ведает о том. Что мне до того - что им до того? Но было и станется так, что наплевать всем душам до единой, укрывшимся за воротами золоченого лицемерия; и сердце от того знания скрежещет гулко, позабыв о пылкости изначальной, о благе непрошеной жертвенности. Лотрик скрывается за черным одеянием, будто бы желает рассеяться в том теневом пятне, а не вести с братом разговор неловкий, до неприличия личный, обнажающий кожу, дергающий волокна могущественной души. — Саливан говорил мне однажды, что страх наставляет меня на тропу нежелания гибели в сердце света, – Лотрик клонится, лбом касаясь коленей острых, и содрогается, как паломник в холоде безликих пустошей, устремившийся за звездой признания, — и что это естественное... чувство. Запрятанное ощущение, будто у меня есть выбор. О Пламя. Старший брат безмолвствует - приговор королевского клинка, опоры бесстрашия. — Так отчего же ты, Пламя, возжелало мою душу? Отчего же ты не направишь мои длани для ее исцеления, могуществом немыслимым наполнив, чтобы после я стремился к тебе на гибель в ложе углей, преданный самозабвенно твоей милости, твоему ответу на обожженный глас? Серебро ниспадавших волос не сверкало в полутьме, не искажалось в полусвете зажженных близнецом свечей, как не сияли нити по тканям разгулявшиеся, вшитые накрепко, но шуршали одеяния темные, для молитв жарких предназначенные, и только хруст в ногах разъедал миг того откровения, и не искал он в том понимания от прочих. Брат молчал как и прежде, будто обезличен растущим потрясением, рокочущим на судьбы деяние. — Я боюсь, – вновь молвил Лотрик и на том окончил, сокрушаясь в поклоне плитам могильным, — прошу, оставь меня одного. Однако старший брат вовсе не желал подниматься, оставляя позади растерянного Лотрика, пристыженно позабывшего должные слова молитвенные, как плети чудес ослепляющих во здравие души. Бессмыслицу дикую только и лепетал он после безразличия огня, запертого под лезвиями вонзенными в пепельные корни тверди земной. Наконец, туман кошмарных грез стал рассеиваться. — Позволь мне помолиться сейчас, – Лотрик не поднял головы, хоть и должен был, пораженный волей брата, — помолиться рядом с тобой. Остаться рядом с тобой, ищущим берега тишины и защиты, молвил он в сердце, и Лотрик знал о том лучше, чем кормилица да властвующие родители. Наследие огня, жизнь и забвение, сглотнуло скопившийся сгусток горькой слюны, едва не застрявший в горле, смиренно благодаря старшую кровь. — Коли это желание твоей души, обагренной обличьем истинности… Разумеется, – ты волен остаться, коли это истинное желание твоей могущественной души - скрываться в полутьме и шептать едва разборчивый лепет, к коему принуждали меня по рождению, а ты приучен был к языку клинков. Зависть более не травит мой разум, покуда в клети заперто воплощение святости, помазанное маслами нерушимого проклятия. Старший брат молился совсем не так, как привык сам Лотрик: в том не было места полушепоту, как и обязующемуся одиночеству, не было поклонов до земли и коленей стертых, не было танцующих слезинок, что собирались бы в уголках прикрытых очей, и отчаяния – тоже. В том не было надрыва, и губы не раскрывались, лопаясь от сухости, от образованной корки, от неистовства обращенных слов. К кому, в сущности, могли быть обращены они - слова тех, кто отчаян был, тех, кого заставили по мудрости, кроме пламени и наследия прошлых эпох - ученым крылам и тьме, которую страшились испокон, с золотого разделения? Лотрик и не упомнит, как давно молились они так, оставшись вдвоем, унаследовавшие трон из золота, трон из золы, вуали возложенных ожиданий и долга того исполнения безукоризненного. Сколь давно они не обнажали души в присутствии друг друга - так, чтобы узреть можно было, ощутить, смирить послушанием и следующим ответом, утешить при нужде особой, к страхам прикоснуться нежно, доверившись храмовому покою и крови родной. Тем, что вглуби таится, каждый из них станет поглощен, не обратившись алой пеленой небес. Улыбка Лотрика звучит слишком громко, сокрушает каменный свод, но остаются они недвижимы, будто в ожидании порки и ругательств по непристойному поведению, от коих стало бы им только задорнее. Младший принц улыбается кротко, вдруг выпрямляясь, не моля более забытых слов, и глядит на алтари, требующие алых лоскутов и крови темной, как краски почти засохшие; и плавился воск вокруг них. — О чем ты молишься? – вопрошает один из них. — О тебе, – ткёт ответ один из них. Однако то звучало подобно приговору - проклятию, кое нельзя было предать болезненному исцелению, связывающему мягкие кости, каменный, почти непробиваемый, дух, отягощающее разрезы надежд. Ибо мольбы до конца дней их существа оставались без ответа, без единого глотка внимания от высших, от землю лобызающих, от копья всеведающих и незрячих. Лотрик вглядывается в сгустки темноты и не трепещет перед ней в ужасе, ибо помнит слова Саливана о том, что в ее утробе, без проблеска свечи, рождаются искалеченные что тела, что души, оставленные в жестоком - милостивом - порыве. Они рождались и гнили там, во тьме, и слова молитв также были оставлены грубо, и никто не мог даровать им тепла огня. И в том они были неотличимы от них самих. — О тебе, – Лотрик повторяет, облизывая пересохшие губы, не дрожащие от холода. Какой толк, в самом деле, был в том учении, в том действе, что совершал он день ото дня? Творить самому, совершать собственными усилиями, раздался из клубней мглы голос ее неземной, пусть не было ее рядом слишком давно, что оказалось устрашающе пламенного трона, поднять клинок решимости и явить свою волю, чтобы следовали ей, внимали, вслушивались, как в приказы властителя костяного замка, парящего над пропастью прожорливых эпох, раздался из недр задушевных глас его, молитвенным одеянием заглушенный. Лотрик поднялся медленно, более всего не желая оступаться, как и пролететь над пропастью неверного решения, не желая обретать взгляды разочарованные боле прежнего, проблески вечного осуждения, холода умершей любви не стремясь коснуться. Никто не будет лить слез по его костям обугленным, треснувшим от жара неистового, изголодавшегося, одичалого, рвущего лоскуты миров. Алтарь возжжения ожидал его приближения, и с каждым своим шагом Лотрик выпрямлял спину, разглаживая рябь острых позвонков, не обращая взор на рухнувших птиц, что кричали над земью, предупреждая о приходе темноты. Лотрик оставлял брата позади, не слыша боле звона лат и сковывающей мольбы, принимающей, в сути, их слепую боль. Вот она и здесь, мне не найти в ней тепла - в этой темноте, мне бы принять ее, как и себя. Мне бы не псом скулить, а сберечь переполняющееся море скорби, иссушить грязные лужи страха, пламени коснуться, не сжигая перст, мне бы заставить небеса лучиться смехом, не призывать паразитический рой, не привлечь кровавые бураны на земли свои - свои, над коими я буду властелином опустошенным, сгинувшим в ожидающем меня пламени. Мне принять бы все горести, не позабыть крохи не расцветшей радости, мне бы принять ее проклятие на себя, забрать, исцелить, вознести безболезненно к стайкам птичьим, от мук избавить всякого, кто столкнулся с пламенем несправедливости. Обратиться властителем, но не отроком болезненным, а лучом, выжигающим горести. Вот мы и здесь. Там, где суждено быть по замыслу - твоему, но не нашему. Вот мы оказались здесь. И двинемся туда, где моря безбрежны, кутающие лоно проклятий, направится куда суждено идти по замыслу нашему, но не твоему.

И пусть у пламени нет хозяина, не станет повелителя, мы примем пустоту новой эпохи, и темнота не скроет ее, но то случится без тебя, губительное неустанное, и о том я буду молить в дыхании своем.

— Исцели наши раны, – но Лотрик более не просит, а требует полушепотом, направляя ладонь свою к восковой свече, горящей по воле старшего брата, — восстанови сосуды наших душ, не разбей кувшины. Отрок пламенный догорает медленно, опустошая молельные комнаты, забывая о пространстве часовен. Лотрик едва ли касается тусклого языка, робкого и дрожащего от ладони повелителя пепла горького, чей замысел укрепился не в огне, но в перьях опаленных проклятием. — Дорогой брат, пусть мне страшно, – тогда Лотрик оборачивается, наблюдая за клятвой рыцарской, где целовали клинки, где подгибались колени, ожидая монаршего слова благостного, опьяненные до клятвенных признаний, — пусть мне не принять уготовленный трон, – он признается в ужасающем столь просто, что старшая кровь поначалу не придает тому необходимого смысла, — но я прошу тебя следовать за мной без принуждения, если на то есть твоя воля. Да возведут перья безопасный им оплот, и пусть пламень не обожжет его. Старший брат не держит ответа, не исторгает смеха лучистого, глумливого, даже не шевелится мгновения томительные. Однако клинок звенит о полы, клинок источает блеск, кой не сокрыть на следом демоническим, и призывает воителей преданных, чтобы в кругу озерном обратиться верностью. Лотрик не находит в себе слов благодарных - равно, как не нашел бы что дражайший отец, что излюбленная мать. Перо рассекает воздух, хоть купола храмовьи скрывали их от взора небес. После последней вязи молитвы, Лотрик видел причудливые сны: где зрачок солнца давно-давно лопнул, истек за формы мирового края, и опустилась кромешная мгла. Но она не холодила их души, не смела отнимать способность к мысли, созерцанию, созиданию, лелея их длани и смиренное отчаяние, и даже так, но в куполе бескрайней тьмы кричали птицы-пилигримы, знаменуя приход эпохи заждавшейся, донося устрашенным единственную истину - они были живы, они дышали, они все еще чувствовали сердцами, и как прежде сопрягались их души. Ноги холодили темные пески - сгустившиеся слепки порушенных королевств, смещенных к одному-единому, трещали, жужжали подобно тараканьим паразитам, и облезлым ступням становилось больно, как если бы животная чесотка овладела ими. В отражении луж от их слез они могли созерцать неизменно далекие звезды искривленные, побледневшие, стухшие, свет свои отринувшие по собственной воле, и в том они были схожи друг с другом. Лотрик не улыбался тому, изрезая гримасой свой лик, и оставался существовать под сводом освобожденной мглы, не сдерживаемой более росой огненной, и стала она прожорливо разрастаться, стремясь укрыть их материнской лаской. У них не осталось сил к сопротивлению, равно как и желания. И в каждом из снов Гертруда неизменно пребывала рядом с ним, держа его опущенные длани в своих обожженных, с нарывами проклятия, с костьми, излизанными цветущей мглой, - она слизывала капли крови неустанно, ибо раны ее не могли зажить после того, как клеть была разрушена чудом, какого не ждали они. И пусть не глядел Лотрик на бутон погасшего солнца, подобно глазнице воспаленной, Гертруда, как и всегда, прикрывала его очи своим крылом, будто опасаясь, что глаза выжжет темная лучина, импульс яркий, всплеск гибнущих вод пронесется к ним, вечно ожидающим на горьких пустошах. Гертруда всегда прикрывает его собой - что телом ломким, что пером крепким, что душой светлой, сметающей и устрашающей великих древности. Она неизменно рядом, как темнота густая, доверчивая, неукрощенная, щадящая в сокрытии их дрожи от ужаса неизбежного; и перья касаются во мгле полюбовно, по ключицам проведя щекотливо, щек впалых касаясь заместо волос, на глаза ниспадая да выжигая их с корешками, изувечивая кристаллы зоркости. Они не горят боле, не источают слезливых дорог, не глядят с тоской и усталостью, но даже так, силуэты не уходят в никуда, как души воителей к огненным чашам. И хотя у одной из них нет языка, но как один они говорят: — Ты будешь жить со мной в темноте. Пребывать в пустоте, в чертогах вечного осуждения. И пусть мы укрыты мягким чудом, мы не ведали святости - любви - и за наши деяния нас лишили не рванья покрывала, но ложа, где мы вольны были обратиться в небытие, в обреченное одиночество. И пусть мы не желали никому унижений, как и мести, но нас лишили оскверненного сна, танца под звон прощальный, могилы, что укрыла бы нас от мироточащих роз разочарования. Мы навек останемся в тени, запятнанные тропой того выбора, какого от нас не ждали, к какому нас никогда не готовили, от коего не уберегали, но предупреждали кольями ранящих слов. И пусть так, сожалеть более было не о чем, как и горевать - не осталось от них ничего, что требовало бы слезы. Колдовство Гертруды, болезненное чудо, словно мертворожденная миазма, коснулось их бережно и чутко, втекло под кожу, заструилось до окончаний венозных, и дышало в унисон, могущество разделяя. В колдовстве том была святость, была сама смерть, нескончаемый звонарный перебой, от коего пробуждались все усопшие; так являлись ангелы, так касались они иных, даруя жар от небесного светоча, передающие мудрость, что сгущалась у подножия трона сил, не подвластных гибели увядания. Однако затем его прикосновение жалило, жгло, вырисовывало ожоги на коже, образовывало опухоли в трепещущем в благоговении рассудке, и из ран произрастали бело-красные перья, колышущиеся от дыхания судорожного - то всегда от боли. — Давай останемся здесь, – Лотрик не мог видеть, ибо очи оказалось выжжены, брошены в пески, подобно хрустальным шарам чародейским, — давай умрем, а после - вознесемся, – Лотрик не мог изречь слов, ибо язык оказался вырван хлестко, вырублен королевским кинжалом, выброшен на свалку томительных ожиданий. Никто из них не дал ответа, не пробудил согласия на беспечное пребывание в месте, что не существовало взаправду. Они прятались под гробовым пологом. Дурное знамение висело над ним после сновидений, обещая зуд от пробившихся из-под бледной кожи спиральных рогов. Дурное знамение сопровождало его по привычному пути к подвешенной клети, и перьев боле не опускалось вниз, и перестали служители архива образовывать из них кучи остервенело толкать в мешки, как множества опавших листьев, сгнивших налету. Дурное знамение хватает его за отросшие ногти, отводит от желания поглотить знания всех фолиантов, что могла вместить королевская библиотека, покрывает поцелуями хладными плечи, но Лотрик не останавливается даже в миг, когда вслушивается в заглушающий шепот прислужников. Не оставив щели для света, гроб заколотили искривленной ржавчиной, не посыпав землей. Ее душа разрушилась, рассеялась, словно дым после костра, ее больше не было: ни в этом страждущем мире, ни под пологом сменившихся эпох, ни в ростках бутонов, где оживают бело-золотые чудеса. Гертруды больше не было; и не стало огня в сердце, как желания угодить, не стало воли темноты, ибо все то уступило безразличию судьбам и поджидающей клубнем неверия горести по проклятой душе. Лотрик остановился, и лестница винтовая закружилась в серебряной слезе, плеснувшей из ока, треснула в звоне оглушающем, и не дошла последняя надежда рода до вершины - вознесения. Ему не стоило взывать к ней в мыслях, не стоило повышать голоса, привлекая внимание Столпов да их щенков, вызывая усмешку отстранившегося учителя, призывать к справедливости убивающего решения, как и надеяться глупо, - он не совершил того ранее, и, озлобленный в растерянности, не совершит того и впредь. «Душа Гертруды устремилась к огню, чтобы тот исцелил ее», говорили они во след его безрассудному решению, покуда стоял он на коленях перед тронами, как осужденный в тяжелом преступлении. «Не вини никого в последствии ее деяний. Поднимись, последняя надежда рода, и скажи то, ради чего созвал нас».

«Душа Гертруды была уничтожена», молвил он тем, кого величала она рыцарями святыми, силой своей наделив, одарив любовью и мукой, таинством ангельским, всякому в мире грез явившись, играя на струнах души и сердца, распахивая величие чуда до крови, «ваша мать была проклята, и могущество того проклятия никто не был во власти разрушить - даже пламя, ожидающее меня с рождения».

«Несчастная душа, что оступилась», говорили они так же, как ей, пред тем, как осудить навек, заточить в оковы мук, и Лотрик не страшился той участи, что угнетала ее при жизни - ибо желал он могилы той же, что и для нее, и быть с нею, пусть и всякий отвернется от него, оторвав длани от взора, «я любила ее, свое милое дитя, заплутавшее в змеиных нитях, и не могла сдержать слез, покуда она лишилась ока и гласа звонкого. Мне не сдержать их и для тебя, повторяющего ее обреченный путь».

«Ты был верен ей», - и воители те клонят колена, будто признают в нем истинного повелителя. Их крылья совсем не похожи на те, что были у нее: они меньше, они не столь яркие, какие носила она, они ломкие, но неподъемные, не оказалось в них лоска грациозности, «а мы будем верны тебе, признав владыку. Что делать нам, повелитель отступников?»

В оправдание из праведных глазниц королевы-матери лились груздья соленых слез, и Лотрик, как верный и любящий сын, спешил утереть их с ее прекрасного лица, что ныне не мрамор точеный, но мягкая глина, формленая терзающей мукой. Но королева-мать перехватила его ладонь, прижав ту к своему сердцу бьющемуся, кровь разгоняющего, горящему и израненному. — Праведный Лотрик, последняя надежда рода, – все обратилось в грязь смешавшихся эпох, и слов, и слез, и ран было не различить, — я проклинаю тебя. Во веки веков. Оно пришло за ним, как являлось и ей; и не стало ничего, кроме непрерывной боли - от края ногтя до корней волос, и кожа лопнула, забурлила, и расплескалась кров по полу каменному, заливая ковры и прожилки мраморные. Лотрик рухнул, ударившись головой, рассекая твердый камень о свой обожженный разум, чудилась ему и скованность конечностей - так, словно в кандалах, в цепях позорных отпускал душу, как не карали трусов, сбежавших с растертых пустошей войны. Корона пепельная заходилась в слезах побежденного, и грани ее устремились до черных звезд, едва видимых за пеленой, однако Лотрик не смел жалеть о том, что родной голос обрек его на разрушение до самых корней - глубже, чем сама душа. Вытекающая кровь сменилась тьмой, серые глаза стались выжжены, ноги вывернуты, раздроблены были кости, и обрекли его на стыдливые ползки по земле, будто бы червем жалким его величая. Огонь жёг, но не способен был исцелить, а Лотрик всегда ведал о том, что ему суждено быть его недругом, смиренным врагом, безразличным блюстителем за жертвенным хворостом. «Огонь нестерпимый враг мне, ибо обжигал клинок, чтобы оставить его для меня неподъемным, чтобы мои стремления - все, кроме одного - истлели». И пусть лишенный всего, Лотрик мог зреть и вопить сильнее, чем прежде. Оглушить темноту мольбами о свете ангельском - громче, искушеннее, чем когда-либо. Лотрик сплюнул сгусток темноты к подножию их тронов, но не изрек стона проклятия - милости в нем было больше, чем жестокости, вышитой жилами ненависти да непринятия, беспечной глупости. Он пал, однако внезапный холод чужих рук остановил торжество проклятия, но лишь на миг, и оттого Лотрик готов был даровать им прощение, как того возжелала бы Гертруда, как поступила бы сама.

Они потеряны, они несут в сосудах души скорбь по той, кто была лишена света, и Лотрик признает в них невозросших чад, скучающих по кормилице-матери, следующих за призраком ее воли, за колосом светлого пера, ярко-белого и непорочного, высушенного от мутной грязи бездны. «Умирайте», только и молвил им Лотрик, терпя их очарованные взоры. Как один, они улыбались мягким оскалом раненого зверя, скачущего по небу, раздирающего рогами его кору. «Возноситесь», говорит рыцарям её верным, и те устремляются вниз, падая к вершинам. Небо похоронит их, но не сухая земля, мучимая огнем.

Вы не могли полюбить меня в полной мере так, как любят неудавшихся чад, и вы не сможете возлюбить мир после моего жертвенного ухода, ибо он будет продолжением меня, чахнущий от века к веку. Но вы безмерно любили - утопали в любви - его, так почему же позволяете этому свершиться? Королевская опора, нерушимый клинок, воплотился предо мной защитной стеной, пред вами - раскаленным клином, острием к вашим легким, полукруглым ребрам. Лотрик зовет брата по имени, но из горла вырывается лишь хрип, и не различить в нем осмысленности. — Лориан... – блекли чужие глаза, обратившись кукольными, почти неживыми, пропадал кричащий голос, и не впитывали его стены. Их оставили умирать в холоде, в одиночестве, страшась запереть в подземье темниц. «И это проклятие я разделю вместе с ним», и тогда боль покинула его, но лишь наполовину, перебегая подло в чужое тело - крепкое, закаленное битвами, здоровое по рождению. Дышалось легче, но легкие горели черным пламенем, что отпечатывалось на доспехах, болью резало плечи и локти, но не чувствовалось усталости ног, неизменной тяжести, перетекающей в спазмическую резь. Вершила судьба свое слово: проклятые путы разлились меж ними, оставив пульсацию в груди - там, где покоились души, запрятанные в гроздьях кровавых костей. Она вытекала из них несвязным потоком, стремилась слиться в одно, подобно им, как порожденным близнецам, и заходилось месиво пораженной души в агонии, повторяя их вой, внимая последним прикосновениям нежным, какие были возможны скрюченным прутам. Их души сливались в одно - так отвратительно грязно, в пороке отплясывая неминуемо, и никто не желал бросать взор на то зрелище. Будто новое дитя толкалось прочь из материнской утробы, будто распахнувшийся глаз пожирал солнце, будто опухоль-паразит исторгла из своего зловонного волдыря гусеницу-пилигрима, и не обрасти ей крыльями, не взлететь, не исчезнуть, баюкая злую память. Лотрик слышал его мысли, ощущал бурение желаний, ожидал виселицу нескончаемых страданий, на коей суждено висеть им, предавшим род, оставившим увядающее королевство по ребяческой прихоти, отринув жертвенное ложе. Лотрик слышал, глядел его помутненным оком, дозволил чужой силе биться в жилах, вкусил гарь тлеющих тел, от демонических лап уснувших, осиротевших в храмовом лоне пещер. Одна душа, Лотрик говорит, но не шевелит губами, и ведает о том, что брат слышит его слова, бьющие голове громче, чем когда-либо, одна душа на двоих суждена нам, проклятым своей же кровью. Дорогой брат… Лориан не благоволит ему ответным словом и никогда не сможет держать ответа. Лотрик знает о том и скулит битым шипастым кнутом псом, протягивая за ним вытянувшуюся руку. Слегли они так: скрюченные напротив друг друга, точно в утробе темной, но пуповина не сдерживала их, не сжимала накрепко, и тем узлам не разорваться было даже в кромешной разрухе, какую допустили они пред троном человеческим. И пусть Лотрик был проклят, как и святая Гертруда, но язык шевелился, касаясь неба, глаза различали тусклый свет, пробивавшийся сквозь витражи окон, и сгустки темноты оказались чернее, чем были поначалу - смешались с исторгнутой кровью, выплюнутой вместе с отколовшимися зубами. И пусть Лотрик был покрыт язвами синяков и ссадин, и колени его были разбиты в затуманенный миг, и запачкан он был, как и Лориан, гущей темноты, что не имела более кружащего голову зловония, однако младший из отвергнутых принцев знал уже тогда: проклятие не убьет их, как со страстью пожрало Гертруду, ибо она дозволила тому случиться. Но поглотит сердца многих, заставив вычеркнуть из многочисленных писаний их имена и деяния, и те многие, кто помнят их, будут плевать в них и желать заколотить до гибели, чтоб землю жрали и давились, чтобы все, кто был им верен доселе - отвернулись и зашлись в смехе потворческом, унижая достоинство. Чтобы не оставили им могил, не ставили надгробий богатых; оно не убьет их, но вздернет головы до безмолвного солнца, и заставит глядеть, как от него не остается ничего - и как приходит эпоха темноты, что призвана была его решением, и все погибнут, кроме них. Лотрик вдруг льет слезы не черные, но алые - паутины его сожалений устремлялись вниз будто бы нехотя. Тогда Лориан находит в себе силы - он всегда был силен неистово, даже обреченный калекой, - и сжимает его ладонь в ответ, обещая свой покров, защиту и верность. Мычит скупо, дергая за ряды ярких перьев, разделяя присутствие озорницы-боли. «Следуй за мной без принуждения, раз на то твоя воля», - и Лориан шествовал за ним, не оглядываясь, не страшась потерять то, чего не было у Лотрика никогда. И лишь потому Лориан дарует ему свое прощение. И клинком обращается в ладонях младшего близнеца, лелея его погребенную мечту - пламени не опалить их, обращенных в одно-единое. Желаемое им, но никогда не достигаемое, ибо ушли они к краю мира, изрезав всех, кто был им не мил, и заколотили все стены, все окна, все двери, оставив у порога воинственных ангелов-хранителей. И как бы не просили его о том, чтобы уйти в место, какого никогда не ведали они, где укрыла бы их завеса снежная, колья гор уберегли их от варваров, но Лотрик молвил ему, голоса лишенному, свою неразумную мысль, и рой несчастий тек на них, как мед. — Моя могила будет там, где осталась она, – и подобие ее переживет множество циклов, пока не найдутся те, кто, вопреки его деянию, желая света и любви, ступят в жерло умоляющего огня. Проклятая, она осталась всем вечной любовью. Проклятый, он остался всем вечным осуждением. И как бы скверно не пришлось им, ползущим по каменным плитам, утопленным в собственном одиночестве, они минули пустующие россыпи былых королевств, оказались в комнатах кривых зеркал, утомленные под рваным балдахином, что скрывал их вину, что полнил их дрёмы. Лотрик клялся исцелить их раны, что сочились металлическим соком цвета спелого граната, клялся так, словно видел перед собой склоненную Гертруду, беспечно верную его обещаниям и клятвам. В фолиантах боле не было никакой нужды, и чудеса, дремавшие в нем, будто бы сами желали протолкнуться к незаживающим ранам от проклятия, избавившись от древности преград - столь далеких, что в них не осталось чувств, теплившихся в сердце, подпитанных душой. Исцелились рваные полотна Лориана, кожа, как и кости спины, срослась, заискрился блеском латунным доспех, и клинок не тупился боле. Лотрик исцелился по воле Гертруды, ибо чудо, что обвило их, было её - ярким, пробивающим небо, иссушающим море, оживляющим не огнем, но столпом света чистого, непорочного-прекрасного слова, каким начинается и каким кончается моль, первым слово о любви и преданности до гибели. Но из того облака чудес не летело ангельских перьев, не кружились они вихрем невесомым, приободряющим. Тогда Лотрик осознал, что не чужие устремления исцелили его, но то был он сам, обласканный тем чудом, что уподобилось выстраданному умению святой Гертруды. Подумать только, Лотрик усмехается без едкой насмешки, сколь сильно я продолжаю любить тебя. Мы обречены; изумительно наши чудеса уподобились друг другу. Биение сращенной души обернулось отсутствием покоя в развалившихся башнях, обратилось одной из ступеней неотступного спустя годы проклятия. И пусть они остались одни, окруженные тленом пламенных стен, но по их душу являлись существа отвратительные, внемлющие речам могучих рабов огня, угодившие в хитрую ловушку беспечно, не желавшие выбраться из тех пут. «Душегуб и смрадный вор, поднимающийся по лестницам замка. Он заберет нашу душу» - какое множество пребывало здесь, упрямых и грозных, не отвернувшихся от поцелуя клинка Лориана, Лотрик уже не мог упомнить. — Негорящий, – младший из принцев клацает зубами недовольно, отвернув взор от последних проблесков света, не обращаясь к звону лат, что срослись с телом Лориана, — да горит он в пламени, за чьей милостью он охотен. На тень брошенных слов Лориан способен только рычать, как зверь бесстрашный, затонувший в пучинах магмы. Зверем бесстрашным, душой неустанной он касается бледной ноги, тонкой, совсем как у девы, щиколотки, только для того, чтобы получить благословение чуда, проклятого понапрасну. Они отобрали у многих надежду на свет - новый цикл эпохи яркой, красок жизни полной, и взамен у них отобрали все - и слово изначальное, и мнимую могильную яму, невзрачную, отдаленную, не заросшую цветами скудными. — Он идет сюда. Он заберет вашу душу, обещает Гертруда, застывшая в вечной молитве, и оттого ее слова не внушают того ужаса, какой должно. Гертруда ждет его за гранью: за горизонтом умерших слов, в обители песчаных морей и бело-лазурных небес, где не плывут по ним ни звезды, ни вознесенная древесная плоть, обретшая крылья. Она ждет его там, где тихо и не играет песен, где не звучит даже шепота не до конца вымощенной молитвы, они окажутся там, где не существует хода времени, где не окажется боли, где не бывает причины проклятий, где сладкий мед течет вместо рек и нет воспаленного нароста вымирающего солнца. Они будут там, где могильные цветы прорастут меж пальцев, заполонят иссохшие веки, и не останется там увековеченного горя. Лотрик улыбается, обещая брату - одной душе - полотно его грез, ибо всегда будут они вместе, неразделенные паскудной смертью - их союз взращен проклятием и скреплен судьбоносным несчастием. И в том оказалось последнее слово Гертруды. «Я знаю, как хочешь ты спасти меня, дорогой брат, защитить - так же, как я стремился ее уберечь. Но ты потерпишь неудачу, как и я, потому что проклят. Но если и я возжелаю того же, то не смогу, ибо я, как и ты, проклят материнской волею. Горесть одну оставили нам, предрекли позор навек. Чего же нам стоит оказать радушный прием негорящему?» Лотрик кружится в блеске светлеющих перьев, приветствуя непочтенного гостя - останки, кои не желали видеть они под обрушенным сводом своего приюта. — Добро пожаловать, – упрямая душа, вторгающаяся за пеплом повелителя.

Посетитель замка, я не знаю, кто ты,

нашедший наше подобие гибельного приюта,

Ведомо мне, однако, что цель твоя – моя голова.

Лотрик столь милостив лишь от того, что так поступила бы святая Гертруда, сгинувшая подобно серой блохе, под куполом вечного осуждения. Лотрик предлагает то, чего сам был лишен бесправно. — Твоя могила может быть здесь, коли пожелаешь, – но гибель находит лишь Лориан. Душа, разделенная на двоих, закровоточила. Проклятие стенало по ним, горе пробивалось к неровно сплетенной душе близнецов. Боль воротилась с новой силой, вновь сжала костлявые плечи в немом молении, и стало горестно, неминуемо пусто и безжалостно одиноко – совсем как тогда, в миг его созидания и существа в стягивающих горящих оковах ожидания становления повелителем горсток пепла.

Знаешь ли ты, сколько боли мы несем в себе?

Мы не желаем тебя, посетитель замка.

Оставь нас, уязвленных и истекающих чужим решением,

Стекала тьма - как с черного солнца, что готовило мир к пиру во имя конца человечества.

Покинь эту неприметную могилу, молю.

Шепот несчастных чад проносится по зале и навечно остается в ней, закрадываясь в сердца и самые темные души. — Встань, если можешь, – и за той мольбой развевается пепел, однако никто не расслышал их, — ибо это наше проклятие. Не вырыли для проклятых ям могильных, не схоронили их в пепельном поле. Душа кровила над той пустошью.