Los lamentos. Плач

И пусть мы прокляты, но, в конечном счете,

нас каждая дорога приводит домой

Как давно опущенные длани его нещадно полыхают черным, мертвым огнем? Некогда светлые доспехи, сияющие обилием слоновой кости, остались опалены тьмой – вечностью, какой они не знали. Некогда чистые сердцем помыслы стали омрачены поступью вестника предвечного хаоса, что разверзся под оплотом защитника-льда, крепостей холодных, улиц широких, полных восторга да умиротворения блуждающих душ. Некогда веселый нрав сменился чистым горем, обличенным языками пламени, что оцеловали и тех, кто шел за ним в доблести и смирении, стремлении пасть за своим властителем, звоном доспехов рассеяться у тяжелой поступи его. Там воздух был сжат, там едкое зловоние сожженных тел, трепещущих в страхе душ, заполоняло грудь, там горло стискивало от веяний мглистого хаоса, и дышать более было невмочь в том пекле. Там бушующие языки огня образуют рваный круг, заслоняя их, оттесняя их от дома, от родных и страждущих, будто бы уберегая от привычных холодов Лойс. Пламень проклятый словно шепчет: «останься здесь, пребудь в кольце извечного существа-хаоса, душу свою опали и вознеси имя свое в преданиях о том, как падешь здесь, как обуглятся осколки твоих белесых костей». Кожа сползала нарочито медленно, покрываясь черными язвами, и дрожащие ослабевшие кости проступают сквозь обугленный покров. Эта жертва – за земь, куда пришел он странником, кого ожидали столь долгое время. Личинки хаоса пели ему, звали его, ожидали его, и кости объявились в одинокий Лойс, исполняя желание, сокрытое в том завывании. Эта жертва - за череду безмятежных дней, за благодарный народ, за уснувшие бураны снежные; за кроткий миг памяти об имени, объятом королевской серебристой лозой. Эта жертва - за ластившиеся недра бездны, из коего ад полыхает, призывает, забирает, и, откликнувшись на неизбежный зов, явилась спутница-боль, алое жжение, истлевшие угли за нею, а следом - сгнивающая в огненном хаосе корона слоновой кости. Повелитель горел заживо и пел тому огню. О красоте своей земли, о мужестве народа своего, о нежданной и неестественной любви он воспевал в ответ кускам черного пламени, о трепете пробивающихся ростков из-под земи - душ Лойс, об угасающем свете, об одиноком в тиши звуке. Делал шаг и вспоминал о прирученной Тьме, что скрывалась за правым его плечом; Тьме устрашенной, Тьме, нуждающейся в опоре короля, несгибаемой защите, твердой, как льды океанов, воле. И стало так, что кость слоновая - королевская - даровала оплот спокойствия, место, где не осталось тревог, где рассеивались все страхи в угоду заботы и искренней любви, принятии проклятого естества, ибо не скрыться ей было от того, какая она есть. Благородный король, отметила тогда Тьма столь тихо, столь неприкаянно, столь смущенно, не веруя вовсе, как мил ты ко мне. Столь доброе сердце погубило его; храбрость породила мучения в вечности, полыхающие в кроваво-огненном зареве подбирающегося хаоса. Позади он различает окрики своих рыцарей - верных душ Лойс, следующих вослед за своим властителем, в светлые доспехи облаченным. Король кости ощущает содрогание тех израненных душ, вопли, полные что отчаяния, что боли неслыханной, однако не долетало отзвуком сожаления содеянному: ибо сгореть в предвечном хаосе с королем свободы, доблести, теплоты – их долг и честь. Сгорающий владыка смыкает то, что оставалось от кожи и некогда было не обожженными губами, чувствует сладко-соленый привкус – она попадает в рот с обрубленным тьмой языком. И пусть тело его служит щитом, а душа станет ледяным мечом, не подвластным тирании предвечного хаоса. И когда его верные рыцари восстают, точно из могил не закопанных, поглощенные пламенем хаоса, забытые и не ведомые страхом, сошедшие с пути и потерявшие свои светлые воспоминания, они вопят торжественно, с чудесным благородством, точно однажды освещая тронный зал в присутствии владыки и друзей его верных. — Встаньте, ибо вы находитесь в присутствии истинного короля. Король слоновой кости смотрит на опаленные части свои заместо целых дланей – черно-белые, искалеченные, с редкими жилистыми кусками жареной плоти и запеченной, будто в костре, кровью. И лик его стал целован хаосом, вероломно съеден, самолично скормлен; корона едва целая вдруг падает наземь, издавая звон такой силы, что не может заглушить его треск огня. Великий глядит на то, в чем читались его власть, могущество, право, – а в глазницах остается пугающая пустота. Огонь касается спины под опаленным доспехом резко, и кожа под натиском жара начала слишком медленно слезать. Он не решает опуститься на колени, чтобы не подобрать короны - как то возможно обрубками чернеющих костей? Но то, что осталось от рыцарей его верных, клонится вместо него, подбирает корону, со звоном упавшую, и преподносит ему, королю пред хаосом, сжимая в руках опаленных, где не проросло еще костей белесых. Они просят - голова короля оказывается в том месте, где достаточно сил, чтобы водрузить утраченную корону благородную - спутник силы, символ власти. Ему ведомо было о том, что не одолеть ему порядка хаоса, и не вернуться ему в дом родной, возвеличенных, вымощенный белым кирпичом и льдом. Он знал о том и отправился к языкам огня верной поступью, точно всегда мыслил о том и ожидал рока тяжелого, неизбежного - миг, когда падет он, когда затеряется в снегах благородное имя. Оракул, коему он любовь даровал и прощение, пускала слезы безмолвные, горькие, светлые и чистые, не истребляющие образования льдов, и обращался он к ней с последней - истинно так - просьбой на устах. — Альсанна, - глас его оказался мягким, обволакивающим, томящимся от любви и опечаленным болью скорой разлуки, — исполни мою волю, - и сжал ее хрупкие ладони в своих, облаченных в доспехи светлые, личину скрывающие, — храни Элеум Лойс и души тех, кто сражался за него, кто падет за него. — Мой повелитель, – королева-оракул подняла на него свои очи влажные, что страхов были полны, но были ярки, точно звезды в сияние ледяных пустошей, и крепче сжала его длани - с той силой, коей многие мужи дивились бы, — я исполню вашу волю, но и вы, мой король, исполните мою - воротитесь домой, - ибо так просила, умоляла Тьма, так молвил холод, его обреченная любовь, ибо не было у них и шанса с самого начала пути. Король слоновой кости улыбнулся счастливо, пусть светлые волосы скрыли часть улыбки, а глубокие синие глаза воссияли печалью, когда он молвил ей кроткий ответ, так ей желанный и необходимый. — Вернусь, оракул безмолвия. Ложь отчаянно витала в стенах дворца королевства, оплела змеиной хитростью колонны. Им обоим было то ясно, как день без снегопада: королева-тьма останется здесь и обратиться вечностью, мольбой и плачем по королю своему да душам Лойс, ему подвластным, а король кости слоновой ведал, что хаос оставит на теле его неизлечимый след, оплетет нитями своими огненными, куклой безвольной обратит, что не познает истинной смерти. Альсанна, тьма и страх во плоти, ощутила, как башня из слоновой кости начинает трещинами покрываться, теряя что форму причудливую, что крепость изначальную, вынуждая тьму остаться без защиты. Глядит она на массивный трон, воздвигнутый над местом, где хаосу суждено возродиться, куда падут они, верные и воодушевленные, и никогда не смогут вернуться в дома теплые. И знал о том повелитель, и решил сделать так: трон холодный над разрушительным огнем, что мир сожжет, пожрет, и расти будет вширь. Альсанна глядит неизменно на излюбленный трон и молится неслышно, не размыкая скрещенных рук. Сколько принес он несчастий, бремя обязательств пожирало короля слоновой кости, но признание народа и преданность рыцарей увековечила его решимость и благородные помыслы, и только любовь принесла лишь погибель и тихий плач. Аава, королевский кот, то мурлычет, то порыкивает от одиночества и снедающей тоски. Зверь трется о холодные ладони Альсанны, вылизывает ее израненные в изнывающей молитве пальцы-ветви, и слышит тьму первородную, что образовывается в изломах ногтей пластин. Она не стекает на благородные полольные покрытия, дарованные другими властителями; острые зубы проходят по бледной - трупной - коже, едва ли не разрывая ее, надавливая на поры. Осколок тьмы неприметно вздрагивает, покуда чувствует тепло, оставленное от влажной полосы; когда оставшиеся рыцари в глубоком поклоне молчаливо просят у нее милости; когда перед ними расстилается чернота предвечного хаоса; когда снизу слышится неистовый вопль-рык – ей чудилось, что не меньше трех дюжин душ завопили в унисон. Под ладонями Альсанны образуется прочный чистейший лед. Его твердость окутывает ее тело, грубо накрывает твердой вуалью обедневшую, беспризорную Элеум Лойс. Этот возвеличенный град хранит в себе остывающую душу их короля слоновой кости – именно повелитель создал его на месте проклятой пустоты, что порождала лишь круговерть насилие. Элеум Лойс всегда была живой. Она – душа, дитя, рожденное от прекрасного; от могучего желания белого короля, от взмаха его клинка, рассекающего воздух и сковывающую пустоту, от силы его души, которую так захотел пожрать ядовитый огонь. Элеум Лойс была прекрасна в сути своей, она сталась оплотом для потерянных и нуждающихся во спасении от бесконечного насилия и бессмысленного проявления жестокости. Трон слоновой кости обратился знаком вечного милосердия и покоя, сдерживающим под собой всполохи пробуждения древнего смертоносного порядка. Стоило появиться первой трещине, король отправился в хаос, который ожидал его, в самом деле, слишком долго. Альсанна взглянула на ту самую трещину, объятую морозом. Она повлекла за собой мертвый, опустошенный город: ныне в Элеум Лойс не было ничего из прекрасного и величественного, ничего, кроме снега и блуждающих льдов, снежных бурь и потерянных душ, тоскующих по своему королю и мечтающих разделить с ним его боль, его тяготы, его несметный плач. Будто бы застывшим во времени. «Как же страшно мне сейчас. Хрупкая вещь, родившаяся из кусочка тьмы. Мой повелитель, я понимаю, что ты знал о том - ты всегда ведал о том, что я есть, ибо не было душ мудрее тебя. Являя собой страх, ты даровал мне спокойствие. До конца времен я буду стеречь хаос и ждать мнимого возвращения, но так желанного мне», - Альсанна, немой оракул, сжимает пальцами ткань своего некогда светлого, оборванного одеяния, поднимается на ослабевшие после многих-единых зим ноги. Хватаясь перстами за серебряный подсвечник, тьма зажигает горькую свечу в бесконечный зимний день, и не останется памяти о нем. За крепостью привычно расстилается умертвляющая снежная буря и звериные слезы льет королевский питомец Аава. Тяжелое сердце королевы-оракула уходит вниз, куда-то в недра желудка. Холод обручем обхватывает кисти, словно хочет отрубить их – Альсанна скрепляет руки в молитве ежедневной прямо напротив королевского трона, изуродованного множеством хаотичных трещин. Опаленный король слышит мелодию льда и тихое святое бормотание, но пламя обхватило его так крепко и неистово сурово, что даже омертвелый вздох не дается ему с трудом и настойчивостью. Он чувствует, что от кожи не могло остаться ничего, только обугленные кости прилегают к раскаленному железу доспехов. Рыцари позади тянут к нему свои руки с обезличенной надеждой избавить своего короля от тяжелой ноши. Их жертва благородна, но ныне глупа и нелепа – светлые души Лойс обезображены ненасытным хаосом, ибо он пожрал их человечность, оставив смердящую трупную оболочку. Королю нет причин для улыбок и сожалений. От сознания осталось ничто. От верного меча – крупный осколок ледяной горы, готовый вонзиться в тело непрошенного гостя мертвого города, который явится в завесу, чтобы смочь освободить его. — Ал..на… - раздается хрип в горящей тьме. Души в неверии затрепетали. Огонь в сей раз мягко облизнул его лицо. Тогда хаос надменно засмеялся прямо за его спиной, и длани полоснул огненный хлыст, дробящий открытые кости, коим не выдержать тяжести ледяного клинка. Наблюдая пустотами-глазницами, некогда хранившими свет, за тем, как вновь белая корона падает в тьму с затмевающим звоном, словно башня из слоновой кости в разрухе проваливается под льдистые воды, он, все же, с болью выдыхает, и никто более не приближается, не поднимает ноши, не опускает на голову и сожженные думы. Но когда он вздохнет в последний раз за любимым молитвенным именем на сожженных губах, проливая королевский плач, одинокая свеча зажжется. И слоновая кость упокоится в пепле.