Fuck U

…can’t believe you were once just like anyone else

then you grew and became like the devil himself

pray to god I can think of a nice thing to say 

but I don't think I can, so fuck you anyway.

      Второй день Прыжкового турнира, отданный на растерзание командным баталиям, грохочет тяжелыми басами, слепит глаза хаотичным светом софитов и плавит лед сумасшедшим, искусственно нагнетенным градусом телевизионного напряжения. Для Алины этот бесконечный день превращается в изощренную, многочасовую форму мазохизма, виртуозно замаскированную под выполнение ее профессиональных обязанностей.       Она стоит у кромки льда, затянутая в свою идеальную, непробиваемую броню из дорогой дизайнерской одежды и застывшей на накрашенных губах дежурной полуулыбки. Она перекидывается фразами со знакомыми, кивает спонсорам, но её взгляд, словно намагниченный, раз за разом возвращается к боксу команды Санкт-Петербурга. К Петру Гуменнику.        Сегодня он выглядит другим. Вчерашняя темная, пугающая, адреналиновая аура, которая так пробрала Алину в полумраке подтрибунного коридора, бесследно испарилась. Её место занимает теперь какой-то новый, пугающе комфортный дзен. Петя очень органичен в своей стихии — стихии льда. Органичен и в своем спокойствии, пожалуй.       Он стоит у бортика, небрежным, привычным жестом заправляет выбившуюся длинную темную прядь за ухо и… смеется. Искренне, непринужденно ржет, запрокидывая голову, над какой-то очередной дурацкой шуткой Влада Дикиджи, толкает его плечом, обменивается с другими ребятами быстрыми, крепкими рукопожатиями, болеет за сокомандников.        А потом он выходит на лед и делает свою работу с холодной и хирургической точностью, и совсем не так, как вчера. Алина смотрит на его идеальные, мягкие выезды в колено, на то, как правильно и счастливо он смотрится в гудящей толпе своих товарищей по команде, и чувствует, как внутри нее медленно, со скрипом, оседает тяжелая, пыльная плита смирения.        Значит, всё нормально. Значит, Марк Кондратюк, с которым у них случился душещипательный разговор не так давно, просто драматизировал от незнания и невидения полной картины. В нем просто сыграла мужская солидарность, помноженная на впечатление от ее слез и растерянного вида. А Петя, видимо, в порядке. Его операционная система успешно справилась с вирусом в виде нее самой, удалила поврежденные файлы, восстановила реестр и теперь работала на максимальных мощностях без малейших сбоев. Ему не было больно. Ему было хорошо без нее.         «Выходит, так даже лучше», — с горькой иронией думает Алина, до побеления костяшек впиваясь идеальным французским маникюром себе в ладони. — «Пройдет еще пара месяцев, он и вовсе с облегчением перекрестится, осознав, что избавился от такой проблемной суки, как я.»       Турнир завершается уже довольно ожидаемым и оглушительным триумфом Петербурга. Под высокий свод арены летят тонны золотого конфетти, домашние трибуны ревут, фигуристы кучей-малой обнимаются и фотографируются на льду, камеры выхватывают счастливые лица тренеров. Петя выглядит абсолютно органично в этом хаосе чужой и своей радости, его глаза светятся спокойным, заслуженным удовлетворением.        Алине удается поймать его только через полтора часа, когда трибуны наконец опустели, награды были розданы, а телевизионщики начали сворачивать аппаратуру. Он стоит у выхода из служебной зоны, уже переодевшись в свое привычное, повседневное —  темные джинсы, массивные тяжелые ботинки и толстовку, придерживая пальцами куртку сборной, накинутой на плечо.       Она подходит к нему, внутренне надев ту самую непробиваемую маску деловой, успешной женщины, у которой всё в жизни абсолютно всегда под контролем.        — Поздравляю с победой. Это было... математически безупречно, — она позволяет себе легкую, прохладную улыбку, тщательно дозируя дистанцию и тон. — Петя, ты посмотрел папку? Дизайнеры уже оборвали мне весь телефон.       Гуменник, до этого что-то печатавший в смартфоне, медленно поворачивает к ней голову. На долю секунды в его зеленых глазах мелькает что-то похожее на короткое замыкание. Его губы сжимаются в тонкую, жесткую линию, а челюсть едва заметно напрягается.        Алина слишком хорошо знает это выражение лица — тот самый редкий, почти уникальный момент, когда идеальный процессор его выдал ошибку. Он забыл.        Она видит по его глазам — это не издевка, не мстительная попытка заставить её понервничать или проучить за прошлое, а абсолютно случайный провал в памяти. Петя, вообще-то, физически ненавидит такие ситуации, будучи до тошноты обязательным и гиперответственным человеком. Если он что-то пообещал — неважно, тренеру, научному руководителю или бывшей любовнице, которую искренне пытался выжечь из памяти каленым железом, — он бы расшибся в лепешку, но сделал.        — Черт, — сквозь зубы выдыхает он, раздраженно потерев переносицу пальцами. — Извини. У меня напрочь вылетело из головы. После вчерашнего пришлось пересобирать контент для командника с тренерами, я приехал домой, упал и сразу вырубился.        Он не оправдывается, просто констатирует факт.        — Понятно, — Алина тяжело вздыхает, чувствуя, как внутри поднимается липкая паника. — Ладно. У меня очень поздний рейс, время еще есть. Может, я сама вызову курьера... как только ты доберешься до дома?        — Уверена, что готова доверить свою великую ценность курьеру? А вдруг потеряется? — резким тоном перебивает он, глядя на экран умных часов на запястье, приподнимает брови. — У меня машина здесь. Поехали. Я докину тебя... поднимемся, или посидишь внутри салона, я сам поднимусь, найду эту чертову папку и вынесу. Займет минут сорок от силы. И сразу поедешь, куда тебе нужно.       Алина внутренне холодеет, словно ей за шиворот высыпали ведро ледяной крошки. Он прав насчет курьера и лишних рисков, но ей определенно точно следует отказаться. Любой здравомыслящий человек, у которого еще остались хотя бы базовые инстинкты самосохранения, на её месте вежливо, но твердо отклонил бы эту самоубийственную идею. Ехать с ним в замкнутом, тесном пространстве его машины, дышать с ним одним воздухом, чувствовать тепло его тела в полуметре от себя — это почти что равносильно добровольной увеселительной прогулке по минному полю в свинцовых ботинках.        Но её губы, предательски опережая мозг, произносят:        — Да. Давай. Спасибо, Петя.        Она соглашается слишком быстро, пожалуй, слишком рьяно. И она готова поклясться чем угодно, что в глубине его радужки на мгновение мелькает мрачная, понимающая усмешка, прежде чем он молча, не проронив больше ни слова, разворачивается и идет к выходу.        Спустя десять минут она сидит на пассажирском сиденье его черной Субару.        Тяжелая дверь захлопывается с глухим щелчком, намертво отсекая их от ветреной и сырой питерской улицы, и Алину с головой практически накрывает тяжелой, удушливой волной чудовищной ностальгии. Боже милостивый, сколько раз они уже делали это? Сколько раз за те сумасшедшие полтора года она, низко натягивая капюшон или заматываясь шарфом, чтобы не быть узнанной вездесущими фанатами, юркала на это самое черное кожаное сиденье?        Она слишком хорошо помнит то старое, пьянящее и сладкое предвкушение, которое всегда скручивало низ живота в тугой узел, стоило ей только оказаться в его машине. Этот привычный маршрут — от катка, неприметного отеля или ресторана до его дома — всегда значил только одно. Он значил, что через полчаса с неё с грохотом спадет тяжелая и удушающая броня. Значил, что будет близость. Будет та самая обжигающая, грязная и одновременно щемяще-нежная любовь, которую они оба тогда до смерти боялись назвать её настоящим именем. Любовь, которую они так жадно, до синяков на бедрах и сорванного голоса ели и дарили друг другу за наглухо закрытыми дверями.       Это значило абсолютную свободу. И абсолютное счастье.        Сейчас же сидеть с ним рядом, пристегнутой ремнем безопасности, кажется каким-то извращенным и жестоким сюрреализмом.        Вблизи он все такой же. Пугающе знакомый до каждой мелкой родинки на смуглой шее, до рисунка вен на сильных руках, лениво лежащих на руле. И этот запах... Господи, этот запах. Смесь холодного питерского воздуха, чего-то фужерного и чистого, его теплой кожи и едва уловимого шлейфа свежесваренного черного кофе — всё это проникает в её легкие, волнуя до дрожи в пальцах. В тусклом, неоновом свете приборной панели, его профиль кажется более уставшим, каким-то заострившимся. И окончательно, бесповоротно повзрослевшим.        Машина рычит двигателем и плавно вливается в плотный поток на набережной. Тишина в салоне кажется особенно густой, плотной и тяжелой.        — Как тебе лед сегодня? — выдавливает из себя Алина абсолютно светский, картонный вопрос, просто чтобы заполнить эту сводящую с ума паузу, от которой звенит в ушах. — Выглядел немного вязким со стороны. Мне показалось, или перед твоим лутцем была микро-яма?       — Нормальный лед. Бывало и хуже, — так же дежурно, отстраненно, даже не оторвав взгляда от залитой дождем дороги, отзывается Петя. — Девочки из Москвы, конечно, сегодня выдали базу. Я сидел и думал, что нас всё-таки задавят чистой математикой и базовой стоимостью квадов. Но их парни, видимо, решил поиграть в рулетку с каскадами и спасли таки нашу питерскую задницу.        — Да, и даже Марк не спас, хотя очень хотел, — соглашается она, чувствуя себя идиоткой, которая обсуждает базовую стоимость прыжков с мужчиной, чьи глубокие стоны она отчетливо помнит наизусть.       Диалог закономерно издыхает, не продержавшись в этой отравленной атмосфере и нескольких минут.        Петя же, видимо устав от этой невыносимой и фальшивой пантомимы двух «просто знакомых коллег», протягивает длинные пальцы к сенсорной приборной панели и прибавляет громкость магнитолы.        Алина готовится услышать привычный рев гитар и вокал из преисподней — Гуменник вообще-то всегда предпочитает глушить свои мысли и эмоции тяжелым металом. Но вместо агрессивных риффов салон внезапно наполняется тягучим, медленным, гипнотическим электронным битом. Вероятно, это какой-то свежий, неизвестный ей модный ремикс с дефолтного радио, с глубокими, вибрирующими на самых низких частотах басами и ленивым, хриплым женским вокалом, который обволакивает, как темный, влажный шелк.        У Алины тут же перехватывает дыхание, словно из легких выкачали весь воздух.        Память — подлая, безжалостная стерва, не знающая пощады, — мгновенно, без всякого предупреждения швыряет её на несколько месяцев назад. В тот теплый сентябрь в Питере времен открытых прокатов.       Они не виделись до этого почти все лето недели из-за его сборов и из-за ее работы. Она прикрывает глаза и вспоминает, как сидела на этом самом кресле, сходя с ума от пульсирующего напряжения после парочки лишних коктейлей, ерзая на коже сиденья, пока Петя гнал машину по ночному, пустому городу, превышая скорость.       Вспомнила, как по радио играла почти такая же, медленная, порочная, пульсирующая басами дрянь.       Вспомнила, как она попросила его завернуть во дворы, и как Петя, шумно втянув воздух сквозь зубы, вдруг резко, нарушая все мыслимые правила дорожного движения, свернул в какой-то глухой, темный двор-колодец, ударил по тормозам, заглушил мотор, но оставил музыку.        Сил терпеть до его квартиры у них тогда просто не осталось. Алина помнила всё до мельчайших, стыдных деталей.       Помнила, как, задыхаясь, перелазила через массивный подлокотник прямо на него, путаясь в узкой юбке от-кутюр. Помнила, как его сильные, горячие руки жадно сжимали её обнаженные бедра, оставляя синяки. Как он запрокидывал голову, тяжело дыша, как дергался его кадык, когда она исступленно целовала его в смуглую шею, и как очень похожий тягучий, грязный бит вибрировал в их сплетенных телах, смешиваясь со сбитым, влажным дыханием в замкнутом пространстве автомобиля, где окна моментально запотели от их жара.        Настигнутая этими непрошенными образами, она резко, почти панически отворачиваются к пассажирскому окну, вжимаясь в дверцу и пряча от него свое пылающее лицо. За стеклом, сквозь начинающуюся мелкую, противную питерскую морось и настоящие клубы пушистого снега вместе с порывами ветра, размытыми, неоновыми полосами плывут огни витрин и желтые, слепящие пятна фонарей. Сливаются в одну бессмысленную, мокрую акварель, будто сквозь пелену постыдной влаги из глаз.       Гуменник продолжает упрямо молчать, словно окаменев, всё так же не отрывая взгляда от дороги. Но Алина, спиной, воспаленной кожей и каждой натянутой нервной клеткой чувствует, что и он все-все помнит. Она медленно, украдкой переводит взгляд на него — застывшая поза, побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в руль, и чуть сбившееся, ставшее более глубоким дыхание выдают его с головой. И от этого осознания находиться с ним в одной машине становится особенно тяжело и мозговыносяще.       Когда она выходит из машины, непогода ударяет совсем немилосердно, и она мысленно ругает себя — ни шарфа, ни шапки, зато красивое тонкое пальто и каблуки. Эталонный бред, учитывая то, как сильно она мерзнет. Поднимает полы пальто, мимоходом видит, как Петя чуть морщится, оглядывая её, и ведёт подбородком в сторону входной двери — явно не хочет проверять её на прочность. Зайдя под козырек, она стряхивает снег с плеч и с волос, чувствуя, как пальцы колет от холода, как он все сильнее проникает внутрь, выстуживая чуть ли не каждую клеточку тела. Не хватало ещё слечь потом, вот же блин… у неё буквально через неделю съемка промо аж на Байкале.       Парадная его старого дома встречает их гулким эхом шагов, запахом сырой штукатурки и тем специфическим, промозглым холодом, который пробирает до самых костей. Пока они поднимаются на нужный этаж в громыхающем, похожем на кованую клетку лифте, Алина физически чувствует, как между ними сгущается, кристаллизуется воздух, превращаясь во что-то плотное и удушливое.        Петя молча поворачивает ключ в тяжелой двери, толкает её плечом и шагает в темную прихожую, щелкнув выключателем. Теплый, приглушенный свет заливает пространство, выхватывая из полумрака знакомые очертания вешалки, зеркала в массивной раме и его брошенные небрежно тренировочные вещи и обувь.       Алина замирает на пороге, намертво прирастая каблуками к кафелю лестничной клетки. Она не переступает черту.        — Я подожду здесь, — выдавливает она, обхватывая себя замерзшими руками за плечи поверх тонкого кашемирового пальто, уже противно-влажного сверху, которое абсолютно не спасает от сквозняка, гуляющего по парадной.        Гуменник, уже стягивающий через голову свою толстовку, чтобы остаться в простой черной футболке, замирает. Его глаза скользят по её съежившейся фигуре, по побелевшим от холода пальцам, но он ничего не говорит. Лишь коротко, безразлично кивает и скрывается в недрах квартиры.       Алина судорожно выдыхает, доставая айфон непослушными пальцами. Ей нужно уехать. Прямо сейчас, сию же секунду, пока её окончательно не размазало по этим старым стенам от запаха его парфюма, которым здесь пропахло всё. Она открывает приложение такси, но экран предательски зависает.       Питерская погода, точно истеричная примадонна, решает словно устроить финальный акт драмы. Буквально за те двадцать минут, что они ехали, на город окончательно обрушилась дикая, непроглядная метель. Слышно было, как ветер завывает в трубах старого дома, швыряя в окна подъезда горсти колючего снега. Приложение такси тем временем издевательски продолжает крутить колесо загрузки, выдавая надписи разных сочетаний: «Машин нет, высокий спрос, метель».        Алину начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. То ли от ледяного сквозняка, тянущего из разбитого окна между этажами, то ли от осознания собственного бессилия и совершенно дурацких обстоятельств.       — Держи свою макулатуру, — голос Пети раздается совсем рядом.        Она вздрагивает. Он стоит на пороге, протягивая ей ту самую злополучную крафтовую папку. На его лице написано что-то вроде ленивого, почти научного любопытство, с которым энтомолог наблюдает за бьющимся в банке насекомым.        — С-спасибо, — стуча зубами, Алина выхватывает папку, судорожно тыкая в экран телефона. — Я... я сейчас уеду. Такси почему-то не ищется. Наверное, из-за снега...       Гуменник прислоняется плечом к дверному косяку, скрестив на груди сильные руки, и с каплей иронии наблюдает за тем, как она пытается вызвать VIP-тариф, который тоже предательски молчит.        — Загитова, заканчивай этот детский сад, — наконец, с тяжелым, раздраженным вздохом произносит он. Его голос звучит хлестко и резко. — Ты сейчас окоченеешь здесь насмерть, а мне потом отвечать перед Первым каналом за порчу их драгоценного актива. Заходи.       — Нет, я... я постою, всё нормально, скоро кто-нибудь приедет... — почти испуганно выдает она, игнорируя его шутку и отступая на шаг назад, словно он мог бы затащить её внутрь силой.       — Алина, — он отлепляется от косяка, и в его полупрозрачном взгляде блестит что-то жёсткое и непререкаемое, то, от чего у нее мурашки бегут вдоль позвоночника. — Там минус двадцать и штормовой ветер. Машина хер знает когда придет, а ты одета, ну реально… как пиздец. Ещё и промокла. Заходи, я не буду кусаться, я налью чай. А когда этот апокалипсис немного утихнет, вызовешь. Если не будет отзываться, я сам довезу. И прекрати строить из себя оскорбленную невинность, мне твой жених счет за моральный ущерб не выставит.        Его сарказм, точно скальпель, ударяет по больному. Ну вот, а ещё вчера она расстраивалась, что он отвечает ей слишком обезличенно. Так лучше, правда? Вот и получай сполна. Алина закусывает губу — он ведь прав. Стоять в ледяном подъезде и трястись от холода только ради того, чтобы доказать ему какую-то надуманную независимость, — это глупо и унизительно. Она опускает глаза и, чувствуя себя абсолютной капитулянткой, перешагивает порог его квартиры. Он закрывает дверь с гулким хлопком.       Внутри ей мгновенно становится физически хорошо и морально невыносимо.        Квартира Гуменника встречает её теплом, запахом старого дерева, кофе и чем-то неуловимо родным. Недавно совсем она искренне считала это место каким-то оплотом безопасности. Она знала, где скрипит паркет, знала, что на верхней полке в ванной лежат её резинки для волос, знала, как ложится ранним утром свет из огромного окна на измятые за ночь простыни. И именно поэтому сейчас ей здесь плохо — теперь она здесь чужая. Гостья. Призрак, который по ошибке забрел на место собственного преступления.               Петя молча, не касаясь её, забирает её пальто, вешает его на плечики и на дверь, чтобы просушить, и кивает в сторону его кухни.        Он ставит электрический чайник, достает из верхнего шкафчика две кружки — одну черную, с каким-то напечатанным дурацким мемом, свою, и вторую, белую, изящную, в стиле Zara home, из тех, которые она сама же сюда и притащила.        Алина же замирает посреди кухни.       Перед ней стоит небольшой круглый обеденный стол. Идея сесть за него, чинно сложить руки на коленях и смотреть на Петю, как приличная гостья, вызывает у нее приступ острой паники.       Это как-то слишком формально.       Слишком... мертво.        И тогда её тело, игнорируя вопли рассудка, срабатывает на чистых, вбитых в подкорку рефлексах.        Она подходит к широкой, каменной столешнице кухонного гарнитура, опирается  на нее руками и, легко подпрыгнув, усаживается прямо на неё, свесив затянутые в черные колготки ноги. Она всегда так делала. Ей нравилось сидеть здесь, болтать ногами и смотреть сверху вниз, как он делает им кофе после бессонной ночи и шутит, что она как типичная вредная кошка — любит забраться повыше, и ещё просит не скидывать ничего лапками.       Петя, насыпавший в заварник крупнолистовой чай, замирает на полсекунды. Его широкая спина напрягается, под тонкой тканью футболки проступает рельеф мышц. Он медленно поворачивает голову, и взгляд его, темный и густой, как патока, скользит по её коленям, по рукам, которые она спрятала под бедра, чтобы согреть, поднимается выше, к лицу, и на мгновение где-то в глубине зрачков будто искры вспыхивают.       Но уже в следующую секунду лицо, которое он тоже научился держать, переживая главные победы и поражения в жизни уже столько лет под камерами, становится непроницаемой, издевательской маской.        — Смотрю, некоторые привычки не искореняются даже сменой статуса, — усмехается он, заливая заварку кипятком.       Алина заливается краской, пальцы до боли вцепляются в край столешницы, но она заставила себя не сдвинуться с места.        — У тебя же второй стул безбожно шатается, — парирует она, стараясь, чтобы голос звучал так же лениво и ядовито, как его. — Или что, удосужился-таки починить?       Он хмыкает, ставя перед ней кружку с дымящимся чаем и прислоняется спиной к противоположному краю гарнитура, скрестив руки на груди. Между ними от силы полтора метра.        — Итак, госпожа продюсер, — начинает Петя, делая глоток из своей черной кружки и глядя на нее поверх ободка. — Что там с твоим шоу? Ради чего ты рискуешь сегодня обморожением? Слышал, ты замахнулась на какие-то сумасшедшие масштабы.        Алина ухватывается за эту тему, как утопающий за брошенный спасательный круг.       Работа. Только работа. Никаких личных тем, никаких воспоминаний.        — Масштабы нормальные. Просто я хочу сделать то, чего у нас еще не делали, — она обхватывает горячую кружку ладонями, чувствуя, как тепло медленно возвращается в замерзшие пальцы. — Синтез театра, мультимедиа и рок-музыки. У нас там декорации-трансформеры, проекции на 360 градусов.        — Трансформеры и проекции — это, конечно, красиво для зрителей, — иронично тянет Петя, скептически выгнув бровь. — А кто прыгать-то будет? Или у вас там чисто по льду пешком походить под красивую музыку?       — Ничего подобного! — искренне возмущается Алина, мгновенно включаясь в профессиональный спор. — Ну, во-первых, будут сложные поддержки. И вообще, не все так просто, Петь — не гнать же детей на квады при динамическом свете. Акцент на другом сделан будет, и да, и на красивую музыку, и на эффекты. Я сама на лед выхожу контролировать расстановку софитов.        — Ну, я и не говорю про квады в темноте, — Гуменник фыркает, чуть склонив голову набок. — Биомеханика прыжка не прощает потери визуального контроля горизонта. Но как будто бы совсем без тоже странновато уже, по крайней мере у нас.       Алина поводит плечами.       — Мы всё учли, все соотносится с музыкой! Мои техники пишут специальную программу синхронизации...        Они сцепляются языками, как фехтовальщики на шпагах. Переходят как-то в целом на обсуждение техники прыжков, а потом — о ледовых технологиях, о проблемах современных постановок. Они спорят, перебивая друг друга, сыпят терминами, искусственно поддерживая эту спасительную, иллюзорную зону безопасности.        Но слова — это все равно всего лишь ширма.        Алину натуральным образом плавит от этой близости. Ей кажется, что воздух на кухне становится все гуще, вязнет, как липкий сироп. Сидя на этой проклятой столешнице, она болтает машинально ногами, и каждое её движение, каждый взмах ресниц, каждый вдох, поднимающий грудь, фиксируется его внимательным, цепким взглядом. Она тоже видит, как ходят желваки на его смуглых скулах, когда он с ней спорит. Видит, как его пальцы лениво поглаживают край кружки. Замечает, как темная футболка обтягивает рельеф его груди при каждом вдохе.       И она видит, как плавит и его.        Как бы Гуменник не пытался строить из себя холодного, саркастичного циника, его тело выдает его с головой. Он пытается стоять обманчиво расслабленно, но костяшки его пальцев, сжимающих керамику, белеют от напряжения. Его голос, поначалу ровный и насмешливый, становится все ниже, приобретает ту самую хриплую, глубокую вибрацию, которая всегда появлялась у него в моменты их ссор, или перед тем, как он грубо вжимал её в матрас. Его зеленые глаза, потемневшие до цвета болотной тины, перестают просто следить за её лицом и теперь откровенно, голодно скользят по её ногам, по изгибу бедра, по линии талии, скрытой под шелковой блузкой.        Ирония и сарказм, которыми они так самозабвенно швырялись друг в друга, постепенно теряют свой яд, превращаясь в тяжелое, прерывистое дыхание. Паузы между репликами о прыжках и свете становятся всё длиннее, всё невыносимее.        — ...поэтому тайминг входа в прыжок при плохом освещении должен быть идеально выверенным, — почти шепотом заканчивает Петя какую-то фразу, суть которой Алина уже не улавливает.        Он ставит пустую кружку на стол. Звук удара керамики о дерево звучит в повисшей, оглушительной тишине как выстрел.        Он не сводит с нее глаз. Алина судорожно сглатывает, чувствуя, как мгновенно пересыхает во рту от напряжения. Ей нужно… нужно что-то сказать, нужно снова запустить этот спасительный диалог о фигурном катании, пока эта тишина не придушит совсем их обоих, но она не может произнести ни звука. Она просто сидит на краю его столешницы и широко раскрытыми, темными от желания глазами смотрит на мужчину, которого сама же так глупо и жестоко бросила, и понимает, что прямо сейчас, в этой полутемной кухне, под завывания метели за окном, они оба горят заживо в своем собственном, никуда не исчезнувшем притяжении.       Тишина же, до этого казавшаяся просто тяжелой, теперь ощущается абсолютно осязаемой, липкой, как разлитый по кафелю мёд. Она заполняет собой каждую клетку пространства, выдавливая весь кислород. За огромным окном, в кромешной темноте петербургской ночи, беснуется и подвывает метель, швыряя в стекло пригоршни ледяной крошки, но внутри этой квартиры температура неумолимо приближается к точке кипения.       Петя продолжает не сводить с нее глаз. От его глубокого и немигающего взгляда у Алины по спине ползут горячие мурашки, а сердце бьется быстро и болезненно, разбиваясь о ребра.        Он медленно отделяется от противоположного края гарнитура. Делает один неспешный шаг. Затем второй.        Алина инстинктивно цепляется  побелевшими пальцами за ледяной край мраморной столешницы, чтобы не соскользнуть вниз, потому что ноги вдруг становятся абсолютно ватными. Ей нужно отстраниться, нужно спрыгнуть, схватить свою проклятую папку и уйти уже восвояси, но она не может пошевелиться. Словно кролик перед удавом, она завороженно смотрит, как Гуменник приближается, пока не останавливается вплотную к ней.        Он шагает прямо в пространство между её свисающими ногами. Так близко, что ткань его джинсов касается её коленей, затянутых в тонкий капрон.        — Что-то ты замолчала, госпожа продюсер, — его голос падает на целую октаву, превращаясь практически в вибрирующий шепот, от которого у Алины уже сводит низ живота. — У тебя закончились аргументы про динамический свет? Или словарный запас иссяк?       — Я... я просто жду, пока ты закончишь свою занудную лекцию по биомеханике, — пытается огрызнуться она, но её голос предательски вздрагивает, сорвавшись на придыхание. Ирония, которую она пыталась вложить в эти слова, прозвучала жалко и неубедительно.        Гуменник усмехается — мрачно, кривовато и как-то совсем недобро. Он медленно поднимает руки и опирается ладонями о столешницу по обе стороны от её бедер, наглухо блокируя любые пути к отступлению. Тепло от его напряженного тела, обтянутого лишь футболкой, волной ударяет ей в лицо. Запах его кожи — терпкий, теплый, смешанный с ароматом крепкого чая — заполняет её легкие, вытесняя остатки здравого смысла.        — Биомеханика — это очень простая и честная наука, Загитова. Она, в отличие от людей, не умеет врать, — произносит он, склоняясь к ней так близко, что она чувствует горячее дыхание слишком близко. — Вот, например, прямо сейчас твой пульс подскочил так, что я вижу, как бьется вена на твоей шее. Твои зрачки расширены настолько, что радужки уже не видно. Твои губы сохнут, ты дышишь ртом, потому что тебе элементарно не хватает воздуха. Это чистая физиология, без сантиментов. Объяснишь мне этот любопытный научный феномен?        Алина судорожно сглатывает. Её щеки пылают, словно в лихорадке. Он издевается над ней, он чуть ли не препарирует её реакцию с жестокой скрупулезностью айтишника, нашедшего уязвимость в чужом коде, и от этого ей становится только жарче.        — Это потому, что совсем недавно я сильно замёрзла, — выдыхает она, отчаянно цепляясь за остатки своей гордости. — И реакция на твой дешевый чай. Не льсти себе, Гуменник.        — Дешевый чай, значит, — сорвавшись на совсем не веселый смешок, тянет Петя.        Его правая рука вдруг отрывается от столешницы — пальцы медленно, почти лениво ложатся на её колено. Алина шумно, со свистом втягивает воздух сквозь зубы. Прикосновение ощущается обжигающим даже через ткань колготок. Его большой палец скользит чуть выше по бедру, всего на пару сантиметров, но этот невинный, казалось бы, жест выходит настолько собственническим, настолько интимным, что у Алины темнеет в глазах.        Вся её выстроенная защита, вся её броня трещит по швам под давлением этого одного-единственного касания. Тело, помнящее каждую мозоль на его руках, реагирует мгновенно — она непроизвольно подается вперед, навстречу ему, сокращая и без того ничтожную дистанцию.        Петя замирает. Желваки на его смуглых скулах ходят ходуном. В его зеленых глазах, направленных на неё, сейчас бушует настоящая буря — гремучая смесь обиды, уязвленного мужского эго и дикого, животного вожделения, которое он не в силах скрыть. Он тоже горит. Алина чувствует, как напрягаюься мышцы на его руках, видит, как тяжело и прерывисто вздымается его грудь, едва не касаясь её шелковой блузки.        Он склоняет голову, его губы оказываются слишком близко к её шее. Алина рефлекторно откидывает голову чуть назад, прикрывая глаза, подставляя ему уязвимое место, сдаваясь словно. Она так отчаянно хочет, чтобы он сломал эту чертову стену, чтобы он впился в неё поцелуем, или зубами, или уже хоть как-нибудь.       Но поцелуя не случается.        Вместо этого Петя издает тихий, горький смешок, обдавший её кожу горячим воздухом.        — Интересно, — шепчет он ей прямо в ухо, и интонация его пропитана будто вся насквозь концентрированным ядом сарказма. — Что бы сказал твой гордый жених, если бы увидел, как его невеста сидит, раздвинув ноги, на кухонном столе какого-то левого парня и дрожит от одного только прикосновения?        Эти слова отрезвляюще ударяют Алину наотмашь — словно с размаху ледяной воды в лицо плеснули.       Гордый жених. Фантомный жених. Её собственная, идиотская ложь, придуманная ради его же спасения, сейчас превращается в обоюдоострый меч, который Петя проворачивает и в ней, и, очевидно, в себе. Она распахивает глаза от внезапной злости и безвозвратно подступающей непрошенной влаги. Злости на себя, на него, на эту невыносимую ситуацию.        Ей хочется чуть ли не закричать, что никакого жениха нет и никогда не было. Что всё это время она засыпает, точнее не засыпает, потому что спит плохо, а лишь лежит в обнимку со своей подушкой, рыдая в голос, потому что боится сломать ему карьеру своей публичностью. Слова уже встают поперек горла, готовые сорваться с языка, но удушливая гордость и страх снова всё разрушить ещё сильнее заставляют её проглотить признание.        — Не смей так со мной разговаривать! — шипит Алина, упираясь ладонями в его твердую грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя.        Но Гуменник даже и не планирует сдвигаться с места как будто бы. Он замирает, как монолитная скала и только лишь перехватывает её запястья  пальцами. Легко, без особых усилий сминая её сопротивление, и прижимает её руки обратно к её собственным бедрам.        — А то что? — его голос становится звенящим, как натянутая струна. В нем больше нет напускного холода, и слышится только чистая, оголенная боль, которую он так тщательно маскировал. — Будешь задавать светские вопросы дальше? Мы сейчас не в микст-зоне Первого канала, Загитова. Здесь нет камер. Здесь только мы. И ты прекрасно знаешь, что хочешь того же, чего и я.        — Ты самовлюбленный идиот, Петя, — шепчет она, и по её щеке, прорвав плотину, скатывается одна-единственная, предательская слеза, оставляя влажную дорожку на идеальном макияже. — Пусти.        Увидев эту слезу, Гуменник дергается, словно его ударило током. Вся его агрессивная, доминирующая поза мгновенно сыпется. Он мог выдержать её сарказм, мог выдержать её холодность, мог биться с её гордостью сутками напролет, но её слезы всегда были для него абсолютным стопом, против которого у него не был никакой защиты.        Он резко разжимает пальцы, отпуская её запястья, и отшатывается назад, отступая на шаг. Тяжело, с хрипом втягивает воздух, проводя обеими руками по своим волосам, стянутым в хвост, словно пытаясь привести мысли в порядок.        В кухне снова повисает оглушительная, измученная тишина, прерываемая лишь завыванием шторма за окном.        Алина сидит на столешнице, обхватив себя руками за плечи, и судорожно дышит, чувствуя себя так, словно её только что пропустили через мясорубку.        Петя отворачивается к окну. Его широкие плечи тяжело опускаются и поднимаются.         — Вызывай такси, — бросает он глухо, не оборачиваясь. Голос его звучит хрипло и надломлено. — Метель вроде немного стихла. Если агрегатор всё еще висит, я спущусь и прогрею машину. Отвезу. Пока мы тут друг друга окончательно не поубивали.       Но сам не спешит отходить.        Возможно, в какой-то параллельной, более правильной, стерильной и логичной вселенной Петр Гуменник действительно развернулся бы на пятках, накинул куртку и сбежал бы быстрее в спасительный, отрезвляющий мороз петербургской ночи, чтобы отвезти её уже самостоятельно, отрезать, выкинуть из собственного дома, оставляя её наедине с завывающим ветром и дымящимися руинами её собственной, никому не нужной гордости. Но в этой реальности, наглухо запертой в четырех стенах его старой квартиры, гравитация и здравый смысл окончательно словно перестают работать.        Сейчас же он замирает на полпути из кухни, словно с размаху налетает на невидимую, непробиваемую бетонную стену. Его широкие плечи под темной тканью тяжело, рваными толчками опускаются и поднимаются, а руки, опускаются почти что безвольно.        Алина смотрит на его напряженную спину сквозь мутную пелену той единственной, жалкой, вырвавшейся из-под контроля слезы, и внутри неё вдруг, с отчетливым металлическим щелчком, срабатывает какой-то древний, безотказный тумблер.        Загитова не была бы Загитовой, если бы позволяла себе ломаться до конца на глазах у публики. Тем более, на его глазах. Она была чемпионкой, выкованной из титана, льда и замерзших навсегда там, в этом льду, слез и пота, девочкой Тутберидзе. Которая превратилась в девушку, привыкшую уже на генетическом уровне выходить абсолютно сухой из любой, даже самой грязной и ледяной воды. Даже если для этого приходилось сначала стоять на разбитых коленях. Даже если внутри всё кровоточило так, что темнело в глазах.        Она резко, почти сердито смахивает влагу с щеки тыльной стороной ладони, размазывая идеальный тон, и вместе с этим жестом безжалостно стирая остатки своей уязвимости. Адреналин — ядовитый, сладкий, искрящийся — мгновенно ударяет в кровь, выжигая липкую панику и оставляя после себя лишь звенящую, кристальную, абсолютную дерзость. Пульс, до этого бившийся испуганной, раненой птицей где-то в горле, теперь стучит в висках тяжелым, размеренным ритмом.        Она видит, как напряжен каждый мускул на его теле. Видит, как он тяжело, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, словно ему тоже катастрофически, до боли в легких не хватает кислорода. Понимает, что он взволнован не меньше её, что его хваленая, непробиваемая питерская отстраненность и логика технаря дают огромную, зияющую трещину, и это осознание внезапно опьяняет её сильнее самого крепкого, неразбавленного абсента.        Алина выпрямляет спину, сидя на холодном мраморе столешницы, грациозно расправляет плечи, обтянутые тонким шелком блузки, и, вернув на лицо свое привычное, уверенное и слегка стервозное выражение, плавно подается вперед.        — Знаешь, Гуменник, — её голос звучит неожиданно твердо, разрезая густую тишину кухни. В нем снова появляется та самая капризная, обволакивающая, бархатная хрипотца, от которой у него всегда сводило челюсть. — Я, вообще-то, взрослая девочка. И если ты думаешь, что я нуждаюсь в твоем одобрении, в твоих высокоморальных нотациях или в том, чтобы ты оценивал мою личную жизнь, то ты катастрофически ошибаешься.        Петя замирает, а затем очень медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, оборачивается. Его пронзительные глаза, сейчас кажущиеся почти черными от расширившихся зрачков, сужаются, сканируя её мгновенное преображение. От заплаканной, испуганной девочки, жмущейся в углу, не осталось и следа — и вот, перед ним снова сидит та самая безупречная и недосягаемая женщина, которая полтора года назад хладнокровно взяла его жизнь на абордаж, а потом так же хладнокровно пустила её ко дну.        Он фыркает — коротко, глухо. С откровенным и злым недоверием. Но с места не сдвигается. Телефон, лежащий на столешнице рядом с бедром Алины, издевательски мигает экраном: «Поиск водителя продолжается. В связи с метелью время ожидания увеличено». Такси всё еще нет, но ни один из них сейчас даже под дулом пистолета не вспомнил бы о существовании внешнего мира.        Петя делает шаг назад. К ней. Снова встает вплотную, прямо в пространство между её разведенных, обтянутых черным капроном коленей.        — Взрослая девочка? — его губы изгибаются в кривой усмешке, обнажая белые зубы. — Взрослые девочки не сбегают, трусливо поджав хвост, и не придумываю отмазки про статусных женихов, когда становится слишком сложно. Взрослые девочки умеют брать на себя ответственность за тех, кого приручили, Алина.        — О, поверь мне, я беру на себя ответственность за каждое свое гребаное решение, — парирует она, смелея от этого гремучего коктейля из адреналина и его сводящей с ума, обжигающей близости. — В отличие от некоторых, кто прячется за своими цифрами, квадами и толстовками, только чтобы не признаваться в том, что до сих пор ничего не забыл.        Он напрягается, как натянутая до предела гитарная струна, готовая лопнуть и полоснуть по рукам. Воздух между ними искрит, приобретая плотность грозового облака за микросекунду до удара молнии. Они перебрасываются этими ядовитыми, жестокими, колкими фразами, словно тяжелыми мячами в какой-то извращенной, смертельной игре, где проигравший теряет всё, включая рассудок.         Они замирают друг напротив друга, оба прекрасно понимают, что одно неверное движение, один лишний вдох приведет к фатальным, необратимым последствиям, но упрямства  в обоих настолько много, что отступить вот прямо сейчас кажется делом принципа. Петя небрежно, издевательски даже будто, ведёт руками по своим бедрам, а потом совершенно вальяжно засовывает ладони в задние карманы своих джинс — смотри, мол, я тебя не трогаю.       — Кажется, я согрелась от твоего чая, — шепчет Алина. Её голос окончательно теряет звонкость, упав до порочного и вибрирующего шепота, от которого, как она знала, по его спине всегда бежали мурашки. — Пожалуй, мне действительно пора. Пойду.        — Да, — так же хрипло, почти гипнотически, словно в трансе, отзывается Гуменник. Он не сводит маниакального, потемневшего взгляда с её приоткрытых, блестящих от слюны губ. — Иди.        Но вместо того, чтобы сделать шаг назад и выпустить её из импровизированного, душного капкана своего тела, он, вопреки всякой математической логике и инстинкту самосохранения, шагает еще ближе.        Настолько близко, что их тела практически соприкасаются.        Алина сквозь тонкий капрон колготок чувствует обжигающую твердость его бедер, обтянутых грубой джинсой, и то, как сильно, он, оказывается, возбужден.        Вопреки нарочито холодной тональности их беседы, Алина зачем-то тянет к нему ладонь — навязчивое желание дотронуться до него хотя бы кончиками пальцев оказывается сильнее всех доводов, которыми она себя кормила последнее время. Петя хмурится — словно не верит, что ей хватит наглости это сделать, а может, просто и не думает уже о них в таком ключе. В любом случае, Алине кажется, что он мог бы перехватить её руку, даже вывернуть её, чтобы отбить все её блядское желание, в конце концов, просто отойти подальше. Но он даже руки из карманов не трудится достать — словно не беспокоится, что так, с открытой грудью, он даже уязвимее перед ней.       Наглости Алине хватает.       Она практически сразу проводит ладонью по его груди, ногтями сминает ткань футболки, чувствуя, как каменеют его мышцы. Петя ничего не говорит, только сжимает челюсть — даже уголки губ его опускаются, словно в презрении.       Алина чувствует, как заходится его сердце, а сама впивается ему в грудь так жадно, словно прямо сейчас хочется до него добраться сквозь плоть и ребра. Ее собственное, в прочем, вторит ему, и до трясучки хочется прижаться к его груди, как в те моменты, когда на них не было ничего и они двигались в унисон, и только ее мягкая грудь как-то скрадывала этот бешеный ритм, который они делили на двоих. Поэтому мгновение спустя трогает его уже двумя руками и даже не стесняется судорожно выдохнуть, когда эмоции и возбуждение накрывает еще сильнее.        — Прекрати, — Петя ловит её все же руками и сжимает ее ладони сильно, до легкой боли в пальцах, а злым хриплым голосом словно бьет по щекам. – Серьезно, не начинай.        Но их сцепленных рук он не размыкает и не отходит от неё ни на шаг, вопреки своим словам — держит ее сам, не дает и капли пространства, чтобы отступить.       — А что я начинаю? — говорит она ему прямо в лицо, сама не понимая, откуда в ней сейчас взялась эта упертость. — Тем более, что я сделаю, когда ты сам меня так держишь?       Воздух между ними накаляется — Петина злость становится почти что осязаемой. Он все сжимает ее ладони, его жар будто распространяется на все ее тело. Алине действительно становится больше не холодно. И хочется почему-то пить, словно он высушил ее своей тихой яростью, как горячий чай до этого, и даже рот сухо стягивает. Это раздражает. Алина не выдерживает — облизывает сухие губы, видя, как он опускает на них зрачки.        В Петиных глазах что-то меняется.       А потом он вдруг резко дергает ее за руки, и Алина по инерции врезается в него и лицом, и грудью, и вообще  — всем телом.        Из ее губ вырывается то ли полустон, то ли полувсхлип, и быстро гаснет, потому что Петя поднимает ее лицо за подбородок и впивается в нее ртом совершенно нещадно — мстительно кусает ее нижнюю губу, засасывает язык, особо не церемонясь. Сминая и прикусывая губы, целуя её совсем не нежно и не бережно — будто уже наказывает.       Это напоминает лобовое столкновение на запредельной скорости, от которого сминается металл.        У Алины от долгожданного ощущения его поцелуя и такого напора подкашиваются ноги, и он подхватывает ее одной рукой, впрочем, не отпуская запястий. Сжимает их теперь одной рукой, словно не желает давать ей и капельки свободы.        Горячее возбуждение сразу же пронзает все тело, в низу живота становится жарко —  вся она отчаянно стремится к нему, отзывается с жадностью на его поцелуи, льнет к нему, пытается прижаться поближе.       Гуменник резко вскидывает руку, его пальцы с отчаянной и собственнической силой зарываются в её волосы на затылке, прихватывая хвост и придерживая её голову так, чтобы она не могла отстраниться даже на жалкий миллиметр. Алина издает короткий, сдавленный стон прямо ему в губы, когда его рот то и дело обрушивается на её — властно, жадно, сминая её губы так, что у неё перед глазами начинают плыть темные круги.        Она цепляется обеими руками за его плечи, как только он перестает стискивать её запястья, комкает ткань футболки, притягивая его к себе еще ближе, вжимаясь грудью в его грудь. Они целуются так, словно пытаются сожрать, поглотить друг друга, наказывая за все это время, стылой разлуки, за каждую бессонную ночь, за всю ту боль и глупую ложь, которая всё это время отравляла им кровь. Его язык грубо, не спрашивая разрешения, проникает за линию её зубов, сплетаясь с её языком, снося последние, жалкие барьеры. Алина задыхается от этого бешеного напора, от его вкуса, от той подступающей истерики, что начинает вибрировать где-то в горле. И в этот самый момент, пока за старым окном истошно выла и билась в стекло питерская метель, Алина абсолютно точно понимает, что вероятность того, что она сейчас встанет и просто уедет, стремится к нулю.       Оторвавшись от ее искусанных, припухших губ на какую-то секунду, чтобы просто судорожно глотнуть раскаленного воздуха этой тесной кухни, Петя издает глухой, вибрирующий где-то в самой глубине грудной клетки звук. Вся его хваленая, годами взращиваемая выдержка профессионального спортсмена слетает с него в это мгновение, как шелуха. Его ладони с отчаянием сгребают Алину за талию, безжалостно сминая скользкую прохладную ткань её блузки и впиваются сильными пальцами в ее ребра так интенсивно, что на коже, наверняка, останутся следы.        В этот крошечный момент Алине вдруг становится по-настоящему страшно — хватка его жесткая, а в потемневших от каких-то совершенно неконтролируемых эмоций глазах полыхает такое неразбавленное и неприкрытое отчаяние, что ее воспаленный мозг мгновенно выдает паническую, унизительную картинку. Ей уже начинает казаться, что он сейчас просто оторвет ее от столешницы, грубо протащит по длинному коридору и с размаху вышвырнет на лестничную клетку, прямо в промозглую, воющую метелью питерскую ночь, точно нашкодившую кошку.        Но вместо того, чтобы испуганно отшатнуться или попытаться вырваться из его стального захвата, ее тело, соскучившееся по нему за эти пустое время разлуки, снова делает единственно возможный для нее выбор. Алина обвивает обеими руками его шею, зарывается ледяными пальцами в спутанные темные пряди у самого его затылка, притягивает его еще ближе к себе, вжимаясь всем своим существом в его широкую грудь.        Ее всю трясет мелкой, неконтролируемой дрожью от этой сминающей все мыслимые преграды близости, от его терпкого, сводящего с ума запаха, от его тяжелого, рваного дыхания, обжигающего ей кожу на шее.        Ей страшно от того, какого именно демона она только что собственными руками разбудила в этом вечно спокойном, рациональном парне, и одновременно почти что преступно, до подступающих слез хорошо.       Петр резко сдирает ее со столешницы, даже не подумав разорвать их зрительный, искрящийся от высоковольтного напряжения контакт. Ее ступни так и не касаются старого скрипучего паркета, потому что он подхватывает ее на руки с какой-то пугающей легкостью, и, тяжело,  печатая шаг, несет вон из кухни вглубь квартиры. Мимо них проносятся темные стены длинного коридора, но Алина не замечает абсолютно ничего вокруг, кроме его сжатых до побеления челюстей и бешено пульсирующей венки на напряженной шее.       В его спальне совершенно темно, прохладно и пахнет морозным ветром из приоткрытой форточки. Он не укладывает нежно и бережно ее на кровать, как делал это раньше. Вместо этого он буквально впечатывает Алину лопатками в холодную стену рядом с дверным косяком, наваливаясь на нее всем своим весом, наглухо блокируя любые, даже самые призрачные пути к отступлению.        В тусклом, желтоватом свете уличных фонарей, с огромным трудом пробивающимся сквозь плотные темные шторы, его красивое лицо кажется нарисованным грубыми, угольными штрихами. Скулы заострились так сильно, что о них, кажется, можно и  порезаться, а грудная клетка тяжело, со свистом вздымается под тонкой тканью футболки, жадно ловя недостающий кислород. Он стоит над ней, упираясь  руками в стену по обе стороны от ее головы, и смотрит на нее сверху вниз тяжелым взглядом загнанного, затравленного, доведенного до самой крайней точки кипения зверя. Зверя, которого слишком долго и жестоко морили голодом, а теперь изощренно дразнили куском свежего мяса через железные прутья тесной клетки.       — Ну и какого хуя, Загитова? — хрипло выдыхает он сквозь плотно стиснутые зубы, и в этом низком, сорванном шепоте слышится столько разъедающей боли, столько невысказанной обиды за ее внезапное предательство и столько пульсирующей, животной потребности в ней, что у Алины на секунду темнеет в глазах. — Какого черта ты сейчас творишь со мной? Ты же ушла. Ты выбрала свою новую жизнь. Зачем ты приехала сюда и разносишь мне голову снова? Ты что-то хочешь мне еще сказать? — Петя тяжело дышит, откидывает назад волосы, словно собираясь с силами. Словно все еще пытается контролировать ситуацию. — Мы все закончили. Ты сама так решила. Ты не можешь просто трогать меня, поддавшись каким-то своим порывам, да ты, в конце концов…       — Ты прав, я не могу, — перебивает его, растирая затекшие запястья, не в силах слышать хотя бы даже упоминание об этой своей «свадьбе» в его спальне. Мельком оглядываясь, Алина понимает, что все уже смирилась с неизбежным. Осталось лишь чуть додавить — он тоже уже весь на взводе. — Но это ты меня засасываешь, ведь так? Еще и в спальню притащил меня. И это я — про секундные порывы?        Подступает ближе, почти что упор, ласкающе ведет по предплечью — там каменные мышцы под тонкой тканью, и она уже смутно понимает, пугает ли её такое напряжение или возбуждает. Потом ведёт пальцами выше, трогает лицо и губы. Он скидывает её руку, но смотрит хоть и зло, но жадно — хочет её.       О, как хочет. Она это точно знает, видит и по тяжело вздымающийся груди, и по однозначному взгляду, и даже по тому, как плотная ткань джинс не прячет его болезненного напряжения.        А она хочет его. Едва ли слабее.       Отступать — физически некуда, позади нее только холодная стена, а впереди возвышается ее собственный, персональный, тяжело дышащий конец света.        Другая бы, вероятно, расплакалась бы, начала оправдываться, путаться в словах или умолять ее отпустить, испугавшись того градуса эмоций, который сейчас исходил от Пети. Но Алина, всю жизнь существовавшая в условиях жесточайшей конкуренции и колоссального давления, собрав в кулак всю свою наглость, весь свой непробиваемый характер и всю ту дерзость, что позволяла ей выигрывать золото, решает идти до победного, разрушительного конца. Если уж суждено сгореть в этом огне инквизиции, который она сама же и разожгла, то гореть она будет с гордо поднятой головой.       Она медленно, с тягучей грацией абсолютно уверенной в себе хищницы, расправляет плечи, насколько это вообще позволяет сделать его нависающее, тяжелое тело. Ее губы, на которых всё еще отчетливо горят его горячие влажные поцелуи, плавно изгибаются в вызывающей полуулыбке. Алина нагло, с подчеркнутым театральным изумлением приподнимает брови, словно искренне не понимает сути предъявленных ей претензий. Она медленно скользит взглядом по его тяжело вздымающейся груди, затем смело заглядывает  прямо в его безумные, потемневшие от желания глаза и тихо говорит тем самым низким, бархатным, вибрирующим тоном, от которого у него всегда, с самой первой их совместной ночи, напрочь срывает систему безопасности:       — Да и что конкретно не так сейчас, Петь? Ты рассуждаешь о моих мужчинах и моем выборе, но, если мне не изменяет память, ты ведь сам только что на руках принес меня в свою спальню, а теперь вжимаешь в эту стену. Разве я просила тебя об этом? Или ты думаешь, что я так быстрее уйду…?       Это ощущается как самый настоящий контрольный выстрел. Выдержка Пети, державшаяся на честном слове, спортивной злости и одной только непробиваемой упрямости весь последний месяц их разлуки, лопается с оглушительным, почти физически осязаемым в тишине комнаты треском, не оставив от его хваленого питерского равнодушия даже горстки пепла.       Теперь у Алины уже нет никакого тормоза — она гладит его напряженное, будто бы окаменевшее тело, обвивается вокруг него, как будто они на классе по какой-то очень современной хореографии. И Петя не сопротивляется, хоть и не трогает ее в ответ — у Алины от этого спину лижет холодом, но его показное равнодушие подстегивает — хочется довести его, заставить проявить к ней хоть что-то.       Хоть что-то, только бы не этот холод.       Алина наглеет, извивается практически вокруг него — прикосновения становятся все смелее, она будто пытается его везде и сразу потрогать — плечи, спину, живот, даже бедра. Он горячий даже сквозь одежду, смотрит на неё уже по-другому — словно ему всерьез интересно, насколько далеко она сможет зайти.       Его хватает ненадолго. Он отступает, давая ей пространство, сам словно ищет её прикосновений — его живот сдавленно дергается, когда она лезет под футболку холодными пальцами, проводит ногтями по крепкому прессу. Позволяет стащить с себя футболку, поднимает руки. Она утыкается носом, щекой в обнаженную кожу, сама уже тяжело дышит — он такой, такой…       Хочется раствориться в нем.       Алина давит Пете на плечи, и он ведется — усаживается на край кровати, оперившись локтями. Сама тем временем устраивает маленькое шоу — то опускается перед ним на колени, то поднимается, изящно прогнувшись в пояснице, попутно снимая с себя одежду. Летит в сторону блузка, майка, юбка. Петин взгляд придает ей уверенности — он смотрит жадно, скользит взглядом по ее телу, следит пусть и за очень импровизированными, но все же выверенными годами тренировок движениями красивого пластичного тела. Она хорошо помнит все его маленькие слабости — и поэтому не снимает черные колготки, лишь поворачивается мельком, демонстрируя ему, что кружево белья под ними почти никак не скрывают ее ягодицы. Она не особо любит носить бюсты с пуш-апом, но тут он оказывается в очень тему — сбился чуть вниз, приподнимая грудь, которая и так норовит вылезти из него совершенно пошло.        Он приоткрывает рот, словно ему тоже перестает хватать воздуха, смотрит, смотрит, смотрит.       — Что ты скажешь своему мужику, а, Загитова? — хрипло выдает он ей низким грудным голосом, пока сам же и помогает ей подрагивающими пальцами справиться с ремнем на его джинсах. — Он знает, где ты сейчас и что делаешь?       — Не твоя забота вообще, — его слова бьют почти что физически, но она не подает вида, чувствуя, как внутри распаляется настоящий огонь. В конце концов, со стороны это и впрямь выглядит пиздецово. — Я просто привыкла быть готовой к последствиям и не жевать сопли, если что.       — Да-да, охотно верю, — он зло сверкает глазами, явно чувствует даже не камень, а почти что кирпич в его огород.       Упрек в том, что ему не хватает решительности, как будто бы тоже можно назвать справедливым.       Но сам он лишь поднимает бедра, помогая ей раздеть его, выдыхает рвано, когда она тащит вниз джинсы вместе с бельем. Она освобождает его всего, такого напряженного, сжимает каменный член ладоням, смотря ему прямо в глаза. Он подается к ней, к ее рукам, направляет её движения. С губ срывается вдох нетерпения, его пресс напрягается, и Алина, наклонившись, влажно целует проступившие кубики. Его вырвавшийся хриплый стон она впитывает практически с жадностью, а сама упоенно следит, каким он становится распаленным и взбудораженным перед ней сейчас. Не отводя взгляд, она наклоняет лицо к члену — проводит расслабленным языком по длине, нарочито водит им по своим губам, приоткрывая их — Петя смотрит ошалело и вместе с тем очень откровенно, грязно-сладко. Когда она вбирает его в рот, он уже больше не сдерживает стонов — отклоняется назад, изгибаясь, впиваясь руками себе в лицо, будто в муке — Алина лишь пялится на полоску темных волос на его напряженном прессе, который мелко подрагивает. Она заполняет себя им, давится почти что в яростном отчаянии — до слезящихся глаз, онемевшего рта, захлебываясь, с трудом переводя дыхание.       В одну такую короткую передышку Петя встает на ноги, особенно не церемонясь с ней, пока она держится за его бедра. Меняет позу — он выхватывает ее взгляд своим острым, приоткрывает рот, глотая воздух, оглаживает пальцем скулу и ее мокрые губы, пока она судорожно дышит. Когда она пододвигается опять ближе к его бедрам и вбирает его в рот опять, стараясь помогать себе рукой, он наматывает ее хвост себе на руку, и, придерживая ее за затылок, начинает двигаться сам. Алина изо всех сил расслабляет горло, пытаясь подстроиться, но Петя не особо щадит ее, вбиваясь в ее рот все резче. И хоть она мстительно впивается ногтями ему в бедра, оставляя вспухшие красные следы, эта грязь возбуждает до ужаса — между ног призывно тянет, и больше всего ей хочется сейчас дотронуться до себя, но мешают плотные колготки и то, что он с силой наседает на нее.        Отпускает он ее когда ей уже становится тяжело — она захлебывается совершенно не эстетичным кашлем, пытаясь отдышаться. И становится уже плевать при этом на размазавшуюся от слез косметику, на начавшее потихоньку саднить горло и на блестящие нити густой слюны, что продолжают тянуться с его члена, падая на подбородок и ключицы.       — Какая же ты поехавшая, все-таки, — убийственным тоном сообщает Петя, срываясь голосом на присвист, дышащий так, словно он только что пробежал кросс. Дрожащими руками он убирает с лица свои взмокшие волосы, которые стали еще длиннее за время их разлуки, и помогает ей вытереть лицо футболкой. — Что от тебя ждать, вообще не понятно.       — Ты сам затащил меня сюда, — сдавленным хриплым голосом отвечает она, выпрямляя спину с таким царственным видом, будто это не она сейчас сосала у него, стоя на коленях. — Теперь не жалуйся.       — О, я не буду, — он не дает ей встать до конца, сгребает ее руками, закидывает на плечо и добавляет глухо и ядовито. — Только ты тогда тоже не жалуйся, хорошо?       В ответ Алина лишь рвано, надсадно смеется — она обожала раньше, когда он брал ее на руки, а теперь ей одновременно и приятно это испытывать вновь, и одновременно почти что мучительно беспокойно. Есть же где-то их предел — когда они его достигнут в своих играх на чувствах? И у него где-то есть предел — а она совершенно не может остановиться доводить его. Через мгновение она уже летит на лицом на кровать — успевает только выставить предупреждающе руки и найти опору на постели, а потом чувствует как проминается матрас под его весом рядом, слышит, как мелко звенит пряжка ремня, пока он окончательно скидывает с себя одежду, и ее живот дергается на чистых инстинктах от этого звука. Он небрежно собирает в руку ее растрепавшийся по спине хвост, тянет на себя, вынуждая ее прогнуться, расстегивает ее белье — прижимается к ней сзади, сжимает ладонью грудь, пытаясь достать сразу до обеих — Алина задушенно стонет, растворяясь в острой ласке и этом совершенно обжигающем ощущении его горячего живота своей спиной. В Петиных прикосновениях нет сейчас нежности и трепета, только голод, злая страсть и какое-то глухое отчаяние вместе с очевидным желанием оставить на ней физические следы их непозволительной близости. Он трогает ее так, словно вопреки всем их словам она все еще принадлежит ему, и Алине, вообще-то, критически нечем на это возразить. От долгожданного ощущения кожа к коже вся ее броня тает, как лед от горячих рук — перестает хотеться даже привычно перехватывать инициативу, что-то доказывать, пытаться удивить его — поэтому она почти что покорно прогибает спину, вздрагивая и оборачиваясь лишь тогда, когда он с треском рвет ее колготки.        Через плечо Петя жжет ее горьким зеленым взглядом — у Алины все внутри переворачивается от сожаления, боли, похоти и отчаянного желания быть с ним, с которым она так и не смогла справиться. Этот клубок противоречивых, но сильных чувств так давит на ребра изнутри, что Алине кажется, что еще чуть-чуть, и она задохнется кашлем, выблевывая всю свою любовь к нему, и даже во рту становится солоно — как будто от слез или от крови.       — Ты мне весь мозг выебла, — зло шепчет он, сжимая ее ягодицы, впиваясь в нежную кожу до боли. — Я только начал отвыкать от тебя. Да какого черта ты вообще сюда притащилась? Сидела бы в своей сраной Корее. В Москве. Да хоть у черта.       У Алины уже почти не остается сил вступать с ним в словесную перепалку, но она все-таки посылает ему ядовитую ухмылку и призывно выгибает спину почти в идеальной дуге, зная, что это его взбесит — в такие моменты он не любит, когда она пытается показать свое превосходство.       И это работает.       Он резко подтягивает ее к себе, отодвигает в сторону узкое белье — собирает влагу пальцами, заставляя её дернуться от такого интенсивного касания, проникает внутрь сначала одним, потом двумя… Алина совершенно несдержанно подается к нему навстречу — он знает, как сходу сделать так, чтобы было приятно… так, что сходу хочется ощущать его больше, глубже и ярче.        — Уже вся мокрая, — хрипло подмечает он, и Алина, коротко обернувшись, успевает выхватить взглядом, как он демонстративно облизывает пальцы, которыми мгновение назад был в ней.       От этого она вспыхивает и мурашки бегут вдоль позвоночника — хочется возмутиться почему-то, он будто каждым своим таким нарочитым жестом пытается прихлопнуть её ещё сильнее. Но она не успевает и слова выдавить — он подтягивает ее к своим обжигающе-крепким бедрам бескомпромиссно. И когда он наконец входит в нее, растягивая и заполняя, она протяжно, несдержанно стонет. Петя тоже не сдерживается — его низкий, хриплый стон словно лижет ее тело, отдается в низ живота, туда, где и так уже будто расплавленная лава плещется. Она растворяется в этом сладком мареве — чувствовать его вот так вот на полную, по-сырому и без преград, каждый толчок и каждую пульсацию, его жар и твердость... если попытаться отбросить скребущую изнутри ребер тревогу, то можно даже представить, что они как будто бы опять вместе, у них все хорошо, и они, соскучившись после долгой разлуки, просто занимаются грубым сексом — это ведь всегда нравилось им обоим. Но тешить себя фантазиями не выходит — Петя переворачивает ее, меняя позу. Подминает ее под себя совершенно бесцеремонно, а она видит его лицо в этот момент, и вся ее иллюзия распадается вдребезги — он больше не смотрит на нее с тем трепетом, который не покидал его глаз, даже когда они были очень грубы и не сдержанны. Это практически причиняет ей боль, и поэтому ее несет — она доводит его еще сильнее.       — Что, так сильно соскучился по мне? — она тянет губы в ухмылке, мельком думая о том, что, наверное, вкупе с ее черными слезами это выглядит особенно невменяемо. — Лучше же так, правда, чем дрочить на мои фотки...        — Безопаснее для психики, зато, — отвечает он, набирая темп, придерживает ее ногу на весу. — А ты все регулярно постишь такой контент, кому что пытаешься доказать?       — Может это для тебя... — выдыхает она и продолжает его провоцировать, игнорируя даже, что собственный голос дрожит, срывается от его движений. — Так ты… смотришь? Не нашел себе никого, получается? Или… твоя староста… просто не умеет трахаться?       Петя жмурится так, словно ему стыдно за неё, пока она это говорит, а потом отводит взгляд и усмехается как-то обреченно.       — Тебя серьезно волнует, с кем я трахаюсь? А как же собственная свадьба? Ты знаешь, что-то ты не тянешь на счастливую невесту, — приподнимает уголок губ он и возвращает ей совсем не добрый взгляд, небрежно поднимая ее ногу выше на своем бедре, перехватывает, впиваясь крепкими пальцами в ее бедра. — Скорее на несчастную шлюху.       Издевательски совершенно сочетает эти слова с движением бедер, и ещё раз, до упора — Алина всхлипывает, чувствуя, как физические ощущения резонируют со вспышкой обиды.       Это становится последней каплей, и она вскидывается, и не понятно даже, откуда сил хватило — резко замахнувшись, отвешивает ему звонкую пощечину. Кажется, Гуменник совсем не ожидал такого от нее, совсем размякшей под ним, однако, поморщившись, ухмыляется — заслужил.       — Ты права, один-один.        Хотя его слова ударяют ее гораздо больнее, покрасневшая щека приносит мстительное удовлетворение. Ей бы, наверное, прервать этот пиздец, собрать все жалкие остатки гордости, выбраться из этого горячего плена — это было бы правильно, это было бы логично… но он лишь цепляется ещё крепче за нее, да и она тоже, они не могут отлепиться друг от друга. Петя же замедляется, пытается заглянуть прямо ей в глаза уже как-то по-другому, тянется к ней, приоткрывая губы — Алина, быстро считав, что он задумал, пытается увернуться.       — Шлюх разве целуют? — выплевывает она ему, извиваясь, как угорь.       Петя все-таки перехватывает ее, прижимаясь вдруг совсем не так, как в начале — она замечает в нем вдруг нежность, и это пугает её, — потому что остатки самообладания держатся лишь на ярости и еще на чем-то, что не толще волоска. Он ничего не отвечает, только наклоняется, придерживая ее лицо, накрывает ее губы своими — целует хоть страстно и горячо, но мягко, не впиваясь, как в начале. Алине хочется стонать — она оказывается совершенно не готова к такому поцелую, да и двигаться он начинает по-другому — плавнее, мягче. Она чувствует себя бабочкой, которая попала хрупкими крыльями в тягучий горячий сироп — сладко и больно настолько, и ей кажется, что еще чуть-чуть, и она захлебнется в нем окончательно. Петя тоже расслабляется, обнимает ее, даже напряженное лицо размягчается — эта перемена между ними бьет ее по нервам, и Алина, не выдержав, сильно кусает его за нижнюю губу. Он вздрагивает и шипит, ошеломленный — а потом отстраняется и резко хватает ее за шею, и Алина рвано смеется, слизывая с губ его кровь.       На секунду в Петиных глазах проскакивает нечто такое, от чего ее прошибает самый натуральный страх, но он тут же смаргивает поволоку и растягивает губы в ухмылке. Укушенная нижняя губа расцветает гематомой — вместе с его набившимися на глаза запутанными взмокшими волосами и злым потемневшим взглядом выглядит довольно-таки инфернально.       — Какая же ты дура, все-таки, — он ослабляет хватку на шее, но не убирает руку до конца, и Алине кажется, что сознание все сильнее заплывает пьяным маревом, а физические ощущения наоборот становятся контрастными. — Не умеешь останавливаться — быстро проебешь все.        Алине кристаллически наплевать, что он там имеет в виду — отчасти из-за гордости, отчасти из-за того, что восхитительно трахать он ее не прекращает, попадает идеально — и в нужный ей ритм и интенсивность, и в степень проникновения, и поэтому она только бесстыдно подается к нему бедрами, а когда он облизывает палец и дотрагивается до самой чувствительной точки, так и вовсе всхлипывает надломленно и жалобно.        Его движения точные, уверенные, но ласковые, здесь он не перегибает — плавно и бережно подводит ее к пику, замедляется с толчками, когда нужно. Он помнит наизусть каждую ее реакцию, каждый скрытое микродвижение. Точно знает, как нужно сжать пальцы на ее талии, под каким углом наклониться, как именно перекатить большим пальцем сосок, сжимая грудь ладонью, чтобы ее хваленая выдержка разлетелась в пыль.        Когда напряжение внизу живота скручивается в невыносимо тугую, звенящую спираль, грозящую вот-вот лопнуть, Алина запрокидывает голову, открывая беззащитную линию шеи.        — Петя… — ее голос срывается на высокий, жалкий стон, в котором мольба смешивается с капитуляцией. Она жмурится до боли в веках, чувствуя, как все плывет влагой перед глазами. — Пожалуйста…        — Нет, блять, смотри на меня, —  требует он, не сбавляя мучительно-рваного ритма, придерживая ее лицо пальцами, опуская его обратно вниз за подбородок. — Смотри на меня. Только на меня, Алина!       Она уже не сдерживает стоны, притягивает его себе, впиваясь ногтями в спину, ведет вниз, он входит чуть глубже, она сжимается в последний раз и отпускает себя. Распахивает залитые слезами абсолютного наслаждения глаза ровно в тот момент, когда ее накрывает ослепительная, раскаленная волна — шепчет что-то сбивчиво, жмурится, зовёт его по имени.       Петя, мой Петя, боже, ты моймоймой.        Он и сам дышит тяжело, до хрипа, обхватывает ее так, что ей кажется, что еще чуть-чуть, и у нее точно треснут ребра. Он вминает ее в кровать еще сильнее, она перекрещивает ноги у него за поясницей — кажется, ближе быть уже невозможно.        Ускоряется, двигается все небрежнее, впивается ей в рот языком — он почему-то всегда любил целовать ее так, перед тем как кончить. Она отвечает — обнимает его своим, буквально, он вздрагивает, и разрывает поцелуй с совершенно порочным, влажным и громким звуком.       — Отпусти, отпусти, — шепчет почти в надрыве, пытается отстраниться, но Алина мысленно благодарит спорт за то, что у нее сильные ноги. Сама толком не понимает, зачем, но ей просто до боли хочется чувствовать его до конца. — Я больше не могу, не могу, блять… я больше не могу, Алина, отпусти…       Он напрягает пресс, сбивчиво пытается оттолкнуть ладонями, но Алине так упрямо и так по-глупому истерично хочется оставить за собой последне слово, что она лишь сильнее давит ногами ему на поясницу. Он вздрагивает резко, потом наоборот, сам прижимает её к себе за ягодицы, и как-то низко, обреченно стонет ей в шею — она чувствует, как пульсирует внутри горячий член, как странно ощущается внутри раскаленная чужая влага, и как это ощущение приносит мстительное удовлетворение. Его тоже выносит — он продолжает стискивать ее чуть ли не до хруста в суставах, почему-то мелко дрожит, она гладит его мокрую, исцарапанную спину, впитывая последние секунды наслаждения перед тем, как все рухнет окончательно. Запомнить — тяжесть его тела, то, как его волосы падают на её лицо, как руки сжимают её, как бедренные косточки впиваются во внутреннюю сторону бедер, насколько горячая и влажная его кожа под её пальцами, то, как обжигающе глубоко он внутри неё…       Он проваливается в эту разрядку так глубоко, так оглушительно ярко и так невыносимо надолго, что всё его крупное, натренированное тело начинает бить дрожь. Он бессильно падает на неё всем своим тяжелым весом, утыкаясь горячим, влажным лицом в изгиб её шеи, пряча свое абсолютное, тотальное поражение. Его длинные пальцы судорожно комкают смятые простыни, а из груди, сквозь тяжело стиснутые зубы, вдруг вырывается один глухой, надломленный, абсолютно беззащитный всхлип, в котором разом тонет и выгорает дотла вся та боль, что раздирала его изнутри последнее время.       Какое-то время в спальне слышится только их хриплое, загнанное дыхание. Они лежат, сплетясь в один неразрывный узел, жадно глотают воздух, словно им не давали дышать, а теперь наконец-то позволили. Пытаются прийти в себя и собрать осколки рассыпавшейся реальности.        Но эта хрупкая, звенящая иллюзия близости не может длиться долго. Волшебный, вырванный у реальности момент закономерно лопается, как дешевый мыльный пузырь, окатывая их обоих ледяным душем осознания.       Петя первым нарушает контакт. Он тяжело, со сдавленным стоном опирается на руки, мышцы которых предательски дрожат, и выходит из неё, медленно перекатываясь на половину кровати, отодвигаясь в сторону. Пространство между ними мгновенно заполняется холодным воздухом.       Алина, почувствовав его отстранение, резко садится на смятых простынях. И в этот момент гравитация напоминает о себе: она с ужасом и обжигающим стыдом чувствует, как горячее, неопровержимое доказательство их потери контроля предательски бежит по внутренней стороне ее бедра. Она судорожно, почти панически проводит рукой по коже, стирая влагу, пытаясь не дать ей пролиться дальше, словно пытаясь стереть сам факт того, что между ними только что произошло нечто непоправимое.       Петя, сидящий на краю кровати и тяжело сгорбивший спину, краем глаза замечает этот ее судорожный, смущенный жест. Его челюсти сжимаются так, что зубы скрипят.       — Ты… зачем это сделала? — спрашивает он. Голос его звучит глухо, надтреснуто и совершенно безжизненно, он вперивает немигающий взгляд куда-то в область рисунков на стене.       Алина замирает. Вся ее недавняя уязвимость испаряется в долю секунды, сменившись привычной, выстроенной годами оборонительной стойкой. Ей вдруг становится до слез больно от его тона, от того, что он, очевидно, уже жалеет о случившемся, и эта боль мгновенно трансформируется в ядовитый сарказм.       — Ой, только не надо делать такое трагичное лицо, Гуменник, — язвительно бросает она, вскакивая, и, не обращая внимания на наготу, поспешно собирает свою раскиданную одежду, чисто инстинктивно прижимая ее к груди и животу. — Не переживай за свою драгоценную свободу. Если что-то пойдет не так — я всё решу. Тебя это не коснется.        Петя коротко вздрагивает, словно эти слова впиваются ему куда-то в обнаженную спину. «Всё решу». Он же не глупый, она видит, что он прекрасно понимает, что скрывается за этой небрежной, брошенной в лицо фразой. Но это действительно совсем-совсем не его дело.       Он болезненно жмурится, словно от яркого света, и с силой трет лицо ладонями.       — Блять, ты просто… ты реально конченная, Алина, — выдыхает он сквозь сжатые зубы, и в этой короткой фразе было столько горького, невыносимого отчаяния, что у нее на секунду перехватывает дыхание.        Но Алина уже закусывает удила. Гордость, ее вечная спутница и проклятие, не позволяют ей дать заднюю или показать, что ей тоже больно.       — А ты сам вообще нихера не лучше, Петя, — холодно и зло парирует она, дрожащими руками сгребая свою сумку. — Такой же конченный.       Не дожидаясь ответа, она подхватывает свои вещи и почти бегом бросается в ванную, с силой захлопнув за собой дверь.        Оказавшись в одиночестве под холодным светом ламп, она опирается руками о край раковины и тяжело дышит, глядя на свое отражение. Размазанная тушь, закусанные до припухлости губы, лихорадочный блеск в глазах. Нужно срочно привести себя в порядок. Смыть с себя его запах (хотя она знала, что он въелся под кожу), одеться, собрать спутанные волосы в тугой, строгий хвост — вернуть себе более менее вменяемый вид, и бежать дальше, чем она могла бы видеть.       Конечно, она не рассчитывала, что они сейчас мило обнимутся и заснут, просто медленный шок осознания от случившегося накрывает болезненно и безжалостно, и ей кажется, что ещё чуть чуть, и она точно либо сорвется на истерику где доведет его окончательно, либо просто сама будет ползать у него в ногах, признаваясь во всем.       Шум текущей воды в ванной кажется  оглушительным, но он совершенно не помогает заглушить тот хаос, что творится у нее в голове. Алина стоит над раковиной, опираясь на нее побелевшими от напряжения пальцами, и безжалостно, раз за разом плещет в лицо ледяную воду. Капли стекают по раскрасневшимся щекам, по шее, бегут по ключицам и по груди, но даже этот пробирающий едкий холод не может остудить ту лихорадочную температуру, что била ее изнутри.        Заебись согрелась. Лучше уж было заледенеть и заболеть ко всем чертям.       Она поднимает взгляд на зеркало и опять вздрагивает от собственного отражения. Глаза блестят безумно, лихорадочно. На ключице отчетливо наливается багровым цветом свежий, красноречивый синяк — след его собственнической, отчаянной нежности, смешанной с животной злостью.        — Соберись, блять, — шепчет она своему отражению, и ее голос предательски дрожит. — Соберись, черт тебя подери. Не смей сейчас реветь только.       Привычным, доведенным до автоматизма жестом она собирает спутанные волосы в гладкий тугой пучок на затылке, стянув резинку так сильно, что натяжение отзывается легкой болью в висках. Это физическая боль немного отрезвляет. Холодная вода на все тело, быстрые, выверенные движения ладоней, его жестковатое полотенце — вытирается, стягивает под грудью, подгоняя себя так, будто бы за ней кто-то гонится. Дрожащие холодные пальцы быстро перебирают спасительные тюбики и карандаши в косметичке — быстро замазывает консилером следы их недавнего сумасшествия на её скуле и на шее, и стерев остатки потекшей туши, она нацепляет на лицо свою самую холодную, непроницаемую маску — ту самую, которую обычно демонстрировала журналистам после неудачных прокатов или на светских раутах, где ей до одури бывало скучно.       Ужасно неприятно надевать вот так вот на скорую руку свои узкое белье и обтягивающие шмотки, но выбора нет. Когда она выходит из ванной, сквозняк обжигает голым ноги, но из рваных колготок теперь разве что себе удавку можно смастерить и облегчить уже Гуменнику жизнь. Но хорошо, что у неё длиннющие сапоги хотя бы — главное, доехать до отеля…       Периферийным зрением выхватывает Петю — он же явно не торопится хотя бы одеться, просто лежит, откинувшись на локтях и задрав голову, явно осмысляя произошедшее.        Гребанное такси наконец-то назначается, она сгребает свою злополучную папку, лежащую на кухне немым упреком.       Петя не говорит ей ни слова, лишь поднимает наконец-то голову и начинает следить за ней странным взглядом со странной полуулыбкой, обняв колени.       Алина тоже ему не говорит ничего — потому что… а что сказать? Блин, милый, было так круто, пока, целую? Да, я сейчас пойду нахуй. Встретимся ещё? Где, в аду? А почему нет?       Она не может понять его позу — кажется, что он либо прямо сейчас просто рухнет и уснет, обессиленный, либо встанет во всю высоту своего роста и просто уже свяжет её и отомстит как-нибудь изощренно, чтобы уже неповадно было. В коридоре Алина наклоняется, чтобы застегнуть молнии на своих сапогах, и мысленно проклинает себя за то, что ее руки всё еще мелко трясутся, а мышцы бедер и живота предательски ноют, напоминая о каждом его движении.        Пальто кажется настоящей защитой, и Алина распахивает входную дверь, впуская в душную прихожую прохладный воздух подъезда. Ей хочется обернуться. Безумно, до физической боли хочется посмотреть на него в последний раз, запомнить, как свет падает на его мышцы, как его растрепанные волосы скользят по плечам. Хочется бросить эту дурацкую сумку вместе с папкой, кинуться ему на шею, или на колени перед ним, и разреветься, признаваясь, что никого у неё нет кроме него, что всё это — фальшь, ошибка, попытка убежать от сложных решений.        Но вместо этого она шагает за порог, не прощаясь.       Щелчок замка звучит как выстрел.       Алина почти бегом спускается по лестнице, не дожидаясь старого лифта, выскакивает под ледяной питерский снег и ныряет в спасительный полумрак прогретого салона такси. Как только машина трогается, растворяясь в огнях ночного проспекта, она откидывается на кожаное сиденье, закрывает лицо руками и, наконец, позволяет себе беззвучно, горько разрыдаться, чувствуя, как тянет мышцы бедер и внизу живота — напоминание о том, что она оставила там, в этой квартире, не только свою гордость, но и, возможно, свое будущее.        Она вдыхает полной грудью, чувствуя, как внутри ширится и растет черная, поглощающая всё живое пустота, и впервые в жизни Алина, понятия не имеет, как ей переживать завтрашний день.