Через боль

      Чемпионат России по прыжкам, проходящий в этот раз в родном Юбилейном, всегда напоминал Пете помесь какого-то глобального прикола, о котором отчаянно мечталось в юношестве, когда уставал отрабатывать вращения и скольжение, и гладиаторских боев, спонсируемых Первым каналом. Слепящий неоновый свет, орущая из динамиков музыка, довольно агрессивный для их среды маркетинг и абсолютно сумасшедший, первобытный азарт. Это был коммерческий, телевизионный формат, где законы классического фигурного катания отступали на второй план, уступая место чистой, концентрированной физике и умению сносно выезжать со сложных каскадов при свете иллюминации.       Петя, как и другие парни, разминается в подтрибунном помещении, методично вгоняя свое тело в состояние рабочего боевого транса. Его система защиты, выстроенная за последний месяц на чистой злости и адреналине, работает безупречно. Он знал, что в эти выходные его операционной системе ничто не угрожает — Алина Загитова, главный и единственный вирус его жизни, находится примерно за шесть с лишним тысяч километров отсюда, в Сеуле, гуляя где-то, возможно, по Каннаму, записывая свои дурацкие тиктоки и выставляя особенно провоцирующие фотки в корсетах.       Поэтому, когда его взгляд, лениво скользивший по толпе журналистов, операторов и тренеров, вдруг зацепляется за знакомый до миллиметра силуэт, то голове его сразу словно начинает выть какая-то особенно противная сирена критического сбоя.        Он моргает несколько раз, решив, что у него просто начались галлюцинации на фоне перетренированности и особо навязчивых мыслей, связанных с ней. Но видение упорно не исчезает.        Алина стоит у ограждения в зоне, где уже располагаются телевизионщики.        Петя резко останавливается, оборвав сложную разминочную связку, и едва не сбивает с ног проходившего мимо, перманентно тусующегося рядом с ним Владика.        — Какого хера? — шипит он, не сводя прищуренных глаз с девушки у борта. Его голос, пропущенный сквозь стиснутые зубы, звучит так неприкрыто рассерженно, что Влад удивленно оборачивается.        — Ты про что? Триксель у Семененко? Да, кривовато пошел, зато он может ебнуть каскад из трех вполне себе, — флегматично отзывается Влад, поправляя капюшон олимпийки и принимается разминать руки.       — Да я про Загитову, Влад! — Петя, не удержавшись, прихватывает его за локоть, кивком указывая в сторону пресс-зоны. Ведет плечами, чувствуя, как по спине стекает капля неприятного, холодного пота. — Что она здесь забыла? Она должна быть в своей сраной Корее. Со своим там... короче хер знает, с кем-то. Или статусные мужики теперь гонят своих невест работать как можно скорее на фанатских турнирах?        Влад следит за его взглядом и пожимает плечами с той обезоруживающей простотой, которая свойственна только ему, пожалуй.        — Так она же вроде с сестрой летала, при чем тут мужик? Ну… я в тиктоке видел, — тут же поясняет он, наткнувшись, видимо, на особо свирепый Петин взгляд. — Видимо, уже вернулись. А ты надеялся, что она там останется?        Петя в ответ только фыркает. Про сестру-то он и не подумал, а в тиктоке и вовсе не имеет привычки торчать, как тот же Владик. Интересное наблюдение.       — А здесь... ну, работает, наверное. Хотя микрофона у нее нет… — продолжает рассуждать вслух Влад уже тише.       Но Петя больше не слушает даже —  он жадно, с каким-то мазохистским упоением сканирует её фигуру издалека, чувствуя, как внутри рушатся выстроенные им с таким трудом все хрупкие стены отчужденности.        Она как-то изменилась, что ли. Вроде времени прошло всего ничего с того их душещипательного разговора в его машине, но выглядела она уже иначе. Похудела будто. Не до болезненной, пугающей хрупкости, нет — её идеальная фигура осталась при ней. Но в ней появилась какая-то новая, опасная острота. Скулы, тронутые жестким контурингом, казались высеченными из мрамора, а её красота — всегда яркая, притягательная, — вдруг стала колючей, драматичной.        И одета с той безупречной, сдержанной роскошью, которая кричит теперь о её новом статусе громче любых логотипов — короткая шерстяная юбка графитового цвета, идеально облегающая бедра, черная водолазка и высокие, доходящие до колен замшевые сапоги на шпильке.        Но больше всего Петю поражает в моменте даже другое. Волосы.        Ещё летом Алина отрезала свою привычную длину, сделав стильное, графичное каре. Так и ходила с ним все это время, и вроде бы и не собиралась отращивать. А сейчас на её затылке высоко собран тяжелый, густой хвост из, очевидно, нарощенных волос, спускающийся почти до талии.        При виде этого хвоста у Пети внутри всё болезненно сжимается, а в памяти мгновенно, без спроса, запускается файл из их прошлого.  ...Осень. Его квартира. Они лежат на смятых простынях, тяжело дыша. Петя, зарываясь пальцами в её коротко стриженный затылок, с ленивой, сытой усмешкой тянет: «Знаешь, Загитова, каре — это, конечно, стильно. Но я иногда скучаю по твоим длинным волосам. Раньше их так удобно было наматывать на запястье, когда ты... слишком много выпендривалась». Алина, сбросив с себя остатки покорности, хищно перекидывает ногу через его бедро, прижимаясь к нему всем телом, и язвит в ответ, запускает ладони в его собственные отросшие волосы, наматывает игриво гладкую прядь на палец: «У тебя так быстро растут твои локоны, Петечка, они давно уже длиннее моих… так что ещё немного, и я сама буду наматывать твой хвост на кулак. Посмотрим, как тебе понравится такая смена ролей...»       Этот едкий грязноватый юмор, понятный только им двоим, этот пинг-понг взаимных подколок — всё это было их уникальным кодом общения. А теперь этот код был безнадежно мертв.        Петя сглатывает вязкую слюну, отгоняя наваждение.        Присматривается внимательнее — Алина вроде и вправду не работает в кадре, и это немного утешает. Не будет этого цирка в разбивках для её влога, где придется натягивать на себя невозмутимую улыбку. Она то стоит чуть в тени, скрестив руки на груди, то помогает не знакомым Пете работникам, наклоняясь к какому-то ноутбуку, то болтает с продюсером, нахмурив брови, то водит буквально за руку какую-то девушку, словно показывая ей особые тонкости.       Петя хмурится, и его мозг, привыкший к аналитике, начинает выстраивать логические цепочки.        Она отказывается от роли ведущей видеоблогов? Отдает кому-то свое эфирное время? Зачем? Решила, что бегать по подтрибункам за потными после прокатов фигуристами — это недостаточно статусно теперь? Или... или ей просто настолько невыносимо находиться здесь, дышать с ним одним воздухом, что она готова добровольно уйти в тень, лишь бы не пересекаться с ним в микст-зоне больше?        Эта мысль ударяет под дых неожиданно колко и ощутимо болезненно, и Петя стискивает невольно кулаки, впиваясь ногтями в ладони.        В этот момент, словно почувствовав его тяжелый, прожигающий насквозь взгляд, Алина поворачивает голову в сторону спортсменов.        Расстояние между ними довольно внушительное — через весь суетливый коридор, заполненный людьми и аппаратурой. Но все равно все видно как на ладони, и их взгляды скрещиваются почти намертво, словно примагниченные. Её темные глаза, подведенные черным, спотыкаются о его собственные.        Загитова не отводит глаз, и ни один мускул не вздрагивает на её безупречном лице, но Петя, успевший уже выучить ее прекрасно, безошибочно считывает в этом зрительном контакте то, что она, очевидно, пытается спрятать как можно дальше. За этой злой, драматичной красотой, за этой дорогой шерстяной юбкой и надменной осанкой скрывается что-то надломленное и выхолощенное. Она напоминает ему отреставрированный роскошный фасад здания, внутри которого всё выгорело дотла.        Она смотрит на него, он машинально поправляет волосы, выбившиеся из хвоста на влажный лоб, и он почти физически ощущает, как между ними искрит напряжение, от которого плавится воздух.        — Гуменник! — резкий голос Вероники Анатольевны выводит его из оцепенения. Тренер подходит к нему сзади, и он, повернувшись, видит, как она сурово сдвинула брови. — Ты ворон считать сюда пришел или прыгать? Или расслабился, что не в первой разминке? Соберись сейчас же, Петя. Время пролетит только так.       Петя наклоняет голову вбок, словно пытаясь сбить это наваждение и медленно, нехотя разрывает зрительный контакт с Алиной.        — Все в норме, Вероника Анатольевна, — цедит он, отворачиваясь полностью и, коротко вздыхая, возвращает к себе самообладание.       Возвращается к своей разминке, сосредотачивается на ощущении мышц, мысленно уже готовя себя к старту. Выгоняет невыносимое, выжигающее все внутри желание подойти к ней, вжать её в бетонную стену и заставить ответить за каждую проклятую слезу, которую, как он подозревает, они оба выплакали за этот месяц.

***

      Математика фигурного катания, та самая, что отвечает за техническую базу, всегда была, пожалуй, безжалостной и лишенной всякой сентиментальности сукой. И в первый же день Прыжкового турнира, в личном зачете, Петя убеждается в этом — прямо на на собственном, измотанном холодом и тянущей болью в пояснице от обилия многооборотных элементов организме.        Его личный турнир заканчивается в четвертьфинале, и это досадное поражение оборачивается звенящим раздражением. Оно пульсирует в висках в такт тем басам, что до сих пор долбят из колонок такого привычного уже «Юбилейного».       Ожесточившаяся конкуренция в мужском одиночном выбила его рано из борьбы, но раздражало еще и то, что ошибки, преследующие его по ходу сезона, вышли как-то все разом и прямо на самом соревновании. И ему не хватило буквально чуть-чуть, чтобы пройти дальше, хоть он и успел на последний секунде выехать не получившийся с первой попытки каскад. Но победили в том раунде все же не запредельные высота, сложность и риск, а банальная стабильностью. Пока Петя, чья внутренняя система по-прежнему работала на токсичном топливе из злости и желания доказать всем и все, шел ва-банк на усложнение и предсказуемо смазал выезд, некоторые оппоненты прыгали контент дешевле, но выезжали его так чисто, что судьям оставалось лишь щедро насыпать им надбавки, а он получал свои минусы и терял базу.        Алгоритм дал сбой. Риск не оправдался. Базовая стоимость проиграла чистоте исполнения.        И теперь Петя сидит в раздевалке, яростно сдирая тейпы с лодыжек, и волосы, которые он распустил, желая сбавить напряжение, раздражающе падают на покрытое бисеринками пота лицо, и он то и дело откидывает их. Обида жжет гортань привкусом желчи — если раньше на этом турнире он оставался в призах, точно так же как и на национальных, то теперь даже и до финала не дополз.        Это сильно било по самолюбию. Он не строил воздушных замков и не рисовал себя в воображении чемпионом, понимал, что слишком много факторов должно сложиться, но после России отчаянно хотел продержаться подольше, и оказаться как можно выше в турнирной таблице.        Но вместо этого он вылетел в полуфинале. Вот такая вот горькая ирония.       А завтра уже им предстоял командный турнир.        Организаторы, одержимые телевизионными рейтингами и шоу-форматом, сформировали команду Санкт-Петербурга, и капитаном, по какой-то особой садистической логике Первого канала, назначили Сашу Галлямова.        Галлямова. Парника. Человека, чья любовь к эпатажу, рэп-цитатам и громким заявлениям на публику была до смешного обратно пропорциональна Петиной интровертности.        Они по-прежнему, уже несколько лет как, собственно, тренировались на одном льду, виделись каждый день, кивали друг другу в коридорах, но друзьями не были и быть не могли. Их разделяла непреодолимая пропасть темпераментов, характеров и интересов — Петя, холодный и предпочитающий скрывать свои эмоции за строками кода и ледяной вежливостью, и Саша — экстраверт до мозга костей, шумный, яркий и абсолютно уверенный в собственной неотразимости.        Но дело было не только в разнице характеров.        Петя не был злопамятным в прямом смысле этого слова, но все равно отчетливо видел эту лежащую тень между ними — ту самую, у которой была идеальная фигура и темные глаза, так легко способные превратить играючи мужскую самооценку в пепел.       Больше чем полтора года назад между ним и Галлямовым пробежала черная кошка. Вернее, пантера даже — грациозная и стервозная.       Непрошенные образы из прошлого заставляют Петю морщится — к чему сейчас вообще эти мысли? Выходит, что и не актуально даже как-то, но с тех самых пор, с того шоу в Китая и их с Алиной ссоры из-за Галлямова уже потом, он уже не мог не замечать в себе эти подспудные мелкие иголочки раздражения, когда взаимодействовал с ним.       Петя скрипит зубами, разозленный тем, как быстро его мозг выстраивает ассоциации, и зашвыривает моток использованного тейпа в мусорное ведро с такой силой, что пластик с железными креплениями жалобно лязгает.        Саша Галлямов, пребывая в блаженном, железобетонном неведении относительно того, на чью именно территорию он пытался посягнуть, тогда долго и довольно настойчиво подбивал к Загитовой клинья. Это началось еще до того, как их с Петей спонтанная искра переросла в мучительные, тайные отношения. Но даже когда Алина уже делила с Петей кровати в гостиничных номерах и по их квартирам, Саша не сдавался.        И это было тяжело наблюдать, и тогда напоминало ему китайскую пытку водой, которую Петя вынужден был терпеть с непроницаемым лицом.        Он все равно отчетливо помнил, как больше года назад стоял в микст-зоне, опираясь на бортик, и смотрел, как Галлямов, сверкая своей белозубой улыбкой, нависает над Алиной, шутит, приобнимает её за плечи якобы для фото и откровенно пялится на неё. Петя видел, как Алина вежливо отстраняется, как в её глазах мелькает капля настороженности, но она все равно улыбалась — это было её обычное состояние под прицелом камер.        Он успокаивал себя, потому что знал — уже через час она напишет ему какие-то дурацкие нежные смски, а вечером он проскользнет тенью к ней в номер.        Но Галлямов этого не знал. Для него, как и для всего остального мира, Алина была свободной и недосягаемой медиа-дивой, которую нужно было просто завоевывать.        А Петя... Петя не имел права сказать ни слова.        Они не были нормальными парнем и девушкой. Они были связаны негласным, трусливым контрактом «друзей с привилегиями». Никаких статусов. Никаких публичных сцен ревности. Никаких претензий. Они скрывали свою связь тщательно, не замечая даже, как прорастают друг в друга все больше, и как меркнут рядом все другие люди.       Именно поэтому, когда Галлямов в очередной раз подкатывал к Алине с мерзкими шуточками в телеге или где-то в личном пространстве, Петя мог лишь молча сжимать кулаки до хруста в костяшках, чувствуя, как внутри разливается горячее и выжигающее что-то. Он не мог подойти к Саше, взять его за грудки и процедить в лицо: «Отойди от нее, она моя. Она сегодня утром варила мне кофе в моей футболке».               У него не было на это прав. У него не было статуса.        И это не могло не бесить его порой до пелены перед глазами — не то что бы он считал, что они могли бы соперничать, его бесило собственное бессилие, скорее. Бесили эти ублюдские правила игры, которые они с Алиной сами же и установили, которым он потакал.        Потом, правда, у Саши как-то всё затихло... И Петя не думал об этом уже давно, иногда лишь по инерции мысли приходили, да на России зимой он словил какой-то неприятный флешбек, но в целом, было спокойно.       Он думал, что так будет и дальше.       А вообще, сколько Петя помнил Сашу Галлямова, так тот всегда, пожалуй, был существом, сотканным из амбиций и маниакальной жажды доминирования. В особенности это соперничество обострялось, когда на горизонте маячил Дима Козловский. И то, что именно Козловского назначили на этот турнир капитаном противоборствующей команды Москвы, стало очередным спусковым крючком для Сашиных нервов. Для Галлямова Козловский был не просто соперником, а почти что классовым врагом словно, антиподом, чья высокомерная самоуверенность и острый язык вызывали у Саши, как подозревал Петя, жгучее желание перманентно раскатывать его в мелкую пыль. И желание это даже не ограничивалось одним только доминированием на стартах.       Ежу было понятно, что организаторы турнира специально столкнули их лбами. Силы команд распределились с примерной симметрией: у Петербурга был мощнейший состав парней-одиночников, у Москвы же наготове привычно было много юных девочек-квадисток, чья пугающая стабильность на многооборотных прыжках могла похоронить любую мужскую команду, если они вдруг решат расслабиться и развалиться.        Вся математика сводилась к одному — решающее слово в этом командном безумии будет за одиночниками. Если парни начнут валять дурака, срывать каскады и бабковать сплошь и рядом, то питерской команде не поможет ни одна виртуозная парная поддержка Галлямова.       Именно поэтому Саша уже в день личных соревнований, нацепив на себя незримую капитанскую повязку в виде докапывания до других ребят и поддержки своих друзей, типо Глеба Лутфуллина, патрулировал технические коридоры с грацией напряженного питбуля. И, видимо, срывы в личке и Пети конкретно не могли оставить его равнодушным.       В конце концов, даже несмотря на провалы по сезону, Петя был и оставался одним из топов, владеющих самыми сложными техническими элементами и их комбинациями.       Петя, уже переодевшись, перешнуровывает кроссовки в узком, плохо освещенном коридоре, как вдруг ловит это ощущение — почти что кожей чувствует на себе тяжелый, липкий сканирующий взгляд.       Галлямов успевает выплыть из-за угла довольно-таки стремительно.       И, судя по тому, с каким мрачным, откровенно мстительным удовлетворением он сейчас тяжело приближается, у него к Пете затаилась личная, очень глубокая обида, явно касающаяся не только его падений с квадов накануне командника.        — Эй, Петро! — Саша как-то бесцеремонно даже для него, с нарочитой грубостью пинает ножку скамейки рядом с носком Петиного кроссовка, от чего Петя уже чисто инстинктивно сжимает челюсти. — Пойдем-ка, отойдем. Надо поговорить.        Он медленно поднимает голову — вид у Галлямова нехороший какой-то, Петя видел такое сто раз и на тренировках, и вне их. В те моменты, когда его начинало нести, и он не мог контролировать ни выражение лица своего, ни интонацию, ни базар ну совершенно. Петя не отвечает ничего, лишь молча встает, чувствуя, как напряжение внутри все зреет, и шагает за Галлямовым за поворот — в слепую зону, куда не было места ни объективам телекамер, ни случайным посторонним, ни, как он подозревал, камерам наблюдения даже.        Как только они оказываются без свидетелей, Саша резко разворачивается, перекрывая проход.        Интересно. — Ну, и…? Что за херня у нас случилась в личном, а, Петь? — голос Галлямова сочится липким сарказмом, губы кривятся в странноватой ухмылке. — Вроде на последних тренировках ты летал как боженька, стабилизировался, был прямо образцовым роботом, все дела. Неужели кто-то сбил прицел?        Он делает шаг ближе, нагло вторгаясь уже непосредственно в личное пространство Пети.        — Может быть, кто-то конкретный? — он понижает голос почти до шипения. — Кто-то из сытой Москвы, например? С новеньким статусом, женихом и дорогущим кольцом на пальчике? Видел я её сегодня в подтрибунках. Не снимается вроде. Приехала, видимо, заценить, как ты валяешься на льду?        Петю, в принципе, нельзя назвать особенно наивным. Он прекрасно знает, что в фигурке сплетни разносятся со скоростью оптоволокна. Да и то, что такие персонажи, как Галлямов, всегда стоят в первых рядах за свежими слухами, Петю не удивляет. Удивляет другое: как этот не очень-то и обремененный наблюдательностью и проницательностью парень умудрился все-таки сложить два и два?        Впрочем, эти беглые мысли не мешают ему среагировать остро и бескомпромиссно — мгновение, и его правая рука летит вперед с пугающей скоростью. Он намертво перехватывает Галлямова за воротник синей олимпийки, с силой дернув на себя.        Охуение, возникшее на лице его, Петя подмечает мельком практически с мстительным удовлетоворением. Впрочем, он и сам едва ли ожидал от себя — прямые разборки вообще не в его стиле, но тут все его существо будто среагировало на чистых сырых инстинктах.        Как и Сашино — его крепкая хватка почти тут же в ответ сковала затылок.       Так они и замирают в полумраке. Оба высокие. Оба переполненные адреналином. Только Саша разве что раскачаннее, шире в плечах, с массивной, тяжелой фактурой, в то время как Петя легче и высушеннее — он понимает, что парник может его так ощутимо прихлопнуть, но сейчас чувствует себя почему-то как никогда сильным.       Словно весь негатив, копившийся так долго, упорно нашел истончившуюся защиту и старательно расширял эту брешь в самоконтроле.       Саша, очевидно, все еще тайно продолжал беситься от унизительного факта: недосягаемая Загитова, которая отшивала его, вдруг выбрала какого-то непонятного гика. Петя же вспыхнул как спичка из-за того что этот самовлюбленный идиот посмел залезть грязными ногами в его личный ад.        — Тебя, Сань, — голос его слышится тихим, обманчиво ровным, мне но в нем вибрирует что-то гораздо более опасное, чем простой тупой подъеб. — Это вообще ебать не должно ни под каким углом. Свои влажные фантазии прибереги для Козловского.        Он пытается стряхнуть его, но Саша упирается, как скала, оттягивая его кофту.        Впрочем, Петя и так знает, что заднюю он никогда не дает, и готов упираться даже в самой тупой херне до последнего.       — Да ну? Почему же фантазии, Петенька? —  его такой нарочито елейный тон бьет по нервам. — По сборной давно слушок ходит, что Загитова спит с Гуменником. Я сначала думал — бред сивой кобылы. Где чемпионка всего на свете, а где ты. Но на России я пригляделся. То, как вы вошкались под пледом. То, как вы переглядывались. Я, может, и не гений информатики, Петь, но когда телку хотят так, что аж искры летят, я это вижу, — Саша презрительно фыркает, с силой отталкивая руку Пети, и они отступают на шаг, но напряжение мышц выдает то, что следующее столкновение уже может быть куда более опрометчивое. — Но не расстраивайся, Ромео. На тебе лица нет с того момента, как мы вернулись на лёд в январе. Поиграла девочка и нашла себе нормального мужика. Так бывает. Только завтра не смей проебывать, понял? Свои сопли будешь после турнира по льду размазывать.        Каждое слово вызывает мелкую дрожь, растворяясь в крови каплями яда, парализующего нервы. Воздух словно сгущается между ними, трещит буквально  от статического электричества. Но красная пелена злости стирает все страхи, все эмоции — а собственного накопленного яда и у него самого всегда более чем достаточно.       — О, не волнуйся так, «капитан», — он нарочито выдает последнее слово презрительной интонаций, подходя к нему ближе, демонстративно складывая руки на груди и бессознательно выпрямляясь ещё больше. — Команду я не подведу. А ты... так сильно позавидовал, что решил позориться? Это просто жалко настолько, что аж стыдно, — Петя делает ещё полшага вперед, не разрывая зрительного контакта, добавляет вкрадчиво нарочито издевательски: — Потому что мне-то хотя бы удалось залезть к ней в кровать, а не пиздеть об этом в раздевалке, выдавая свои мечты за реальность. Она сама ко мне пришла. И ей охуеть как нравилось. А вот кого-то она послала нахер с первого же дня. Кого же? Помнишь?       В глазах Галлямова мелькает болезненное и тревожное узнавание — тот самый, прошлогодний провал, за который его потом и высмеяли между собой. А быть посмешищем он ненавидел.       Лицо его искажается некрасивой гримасой уже глухой ярости, багровый румянец заливает пятнами его скулы, толстые вены на шее вздуваются. Он издает какой-то скомканный низкий звук и рвется вперед, тяжело замахиваясь отнюдь не скромным ударом.       Петя успевает перехватить его на каком-то чистом везении, чувствуя, как горят боль окаменевшие мышцы, столкнувшись с реальной силой.       И в этот самый момент из-за угла с громким смехом, матом и тяжелым топотом высыпается толпа — Дикиджи, Семененко, Угожаев, Янченков, ещё парочка каких-то фигуристов вдалеке…       Влад мигом взметается между ними пулей, очевидно, сходу оценив ситуацию, Янченков же, тоже парник, да ещё и из Перми, наученный грубой силой, основательно впечатывает обе ладони в грудь Галлямова и отбрасывает его к стене с особо витиеватой матерной конструкцией, сгребая в крепкую хватку, потому что тот рвется обратно. Коля же, считывая Петю, тут же подскакивает к нему сзади, отталкивает его в сторону.        Женя Семененко встает рядом с Владом и ошарашенно переводит взгляд с разъяренных парней.       — Вы что, совсем?! — в его голове звучит какая-то непривычная злость, словно этот мужской адреналин, пропитавший воздух, по умолчанию заставляет у всех кровь кипеть и быстрее бежать по венам, посылая самые отчаянные импульсы в мозг.  — У нас завтра решающий день командника, а вы драку устраиваете?! Из-за чего, мать вашу?!       Они не выдают сути своего разговора — хотя Петя ожидает от Галлямова вообще уже все что угодно, и вперивается красноречивым взглядом, обещая все мыслимые и немыслимые кары, пока Коля стискивает его каменные от напряжения предплечья до боли.       Но, видимо, остатки здравого смысла не покинули Галлямова окончательно — да и одно дело вываливать Пете его же грязный секрет, и совсем другое — закапывать себя при парнях, выставляя жалким ревнивым дураком, которому не досталась девчонка.       — Да так… да пусти ты, блять, Янченков! Все!  — хрипло выплевывает Саша. Он резко вырывается из ослабевшей хватки Матвея, тяжело дышит и нервно поправляет воротник вместе со своими неприлично растрепавшимися волосами, которые он так любит укладывать. — Разошлись во мнениях по поводу... тактики. А Петька слишком нервный после слитой лички. Эмоции шалят.        Ещё какой-то год назад, оказавшись в такой ситуации, Петя, возможно, внутренне напрягся бы и спасовал перед агрессией Галлямова. Саша был старше, от него исходила совершенно иная, примитивная, давящая самцовая энергетика — грубая бычья сила, умноженная на наглость. Петя никогда не был таким, его оружием всегда оставались тонкий интеллект, холодный сарказм и язвительность, но никак не попытки прямого физического столкновения.        Но сейчас, глядя на тяжело дышащего парника, он вдруг с кристальной, звенящей ясностью осознает, что вообще его не боится больше — ни злого языка его, которого всерьез опасался раньше, ни публичных выпадов, ни грубой силы этой.       Боль, через которую его протащила Алина, выжгла в нем все остатки юношеских комплексов, выковав на их месте что-то жесткое и безжалостное.        Он вырос. Возмужал окончательно, пройдя через свою персональную мясорубку. И теперь вместо прежней интровертной отстраненности он чувствовал в себе лишь пульсирующее, хищное желание размазать его в кровавую кашу.       — Я спокоен как труп, Сашенька, — ледяным, пропитанным чистейшим ядом тоном цедит Петя, нервно сбрасывая с себя Колю, который, впрочем, далеко от него не отходит.  — И тактику мы выяснили предельно ясно. Но блять, ещё раз исполнишь такую хуйню, или растрепишь, пожалеешь об этом просто пиздец как.       — Какую? Какую хуйню он исполнил? — Женя нетерпеливо поворачивается к Пете, но тот лишь сжимает челюсть, совершенно не готовый больше ничего объяснять никому. Упрямый Женя же продолжает вперивается, резко оборачиваясь уже к Галлямову. — Ты же капитан, блять! Ты забыл об этом? Вы завтра вообще как собрались выходить вместе? Хотите всех, нахуй, подставить? Разборки оставьте свои на потом.       — Жень, ну хорош, ты-то куда… — к другому плечу Пети подходит Влад. — Завтра нормально будет.        — Ой бля, ну какие вы сопливые здесь, в столицах, ну фу-у, — вдруг громко и совершенно непосредственно фыркает Матвей, расплываясь в своей широкой улыбке, закидывая руку на плечо Галлямову уже в каком-то другом, медвежьем около-дружеском и шутливом объятии, от чего тот шипит от неожиданности, краснеет от очевидно особо крепких матвеевских рук и с задушенными матами пытается вырваться — явно ему все еще не до шуток. — Ну порамсили немного парни, с кем не бывает? Господи, если бы у нас разбирали на серьезных щах каждый тычок, тренировочный процесс вообще бы нахуй встал.       Сочетание широкой дураческой улыбки Матвея и отчаянно пытающегося стереть с лица гримасу искренней злости Галлямова оказывает тот самый нужный эффект — атмосфера потихоньку разряжается, парни уже тихо смеются, расслабляясь. Петя и сам чувствует, как этот красный ослепляющий пик спадает, и к нему вновь возвращается привычное самообладание.       Хоть остаточный адреналин все равно бьет по вискам и требует какого-то выхода, если честно.       Дальше обрывки уже более нейтральных и привычных разговоров о насущном вроде прыжков и завтрашнего дня заполняют эту неловкую тишину, все приходят в себя, расползаются по своим делам. Галлямов же вообще убегает как подорванный, где-то вдалеке краем глаза Петя видит, как его ловит Мозалев. Сам же он игнорирует пытливые взгляды Влада и, теперь уже, очевидно, Коли, кивает что-то вроде «потом», и, к счастью, они не наседают — видят, что ему все равно надо прийти в себя и обмозговать что-то крайне личное.       Петя уходит, как и собирался изначально — парням же ещё предстоят дела на арене, как спортсменам, занявшим призовые места.       Внутри же все равно зреет буря, которая обещает все снести на своем пути — но не отчаянно разрушительная, а такая, какой, сегодня, возможно, немного и не хватило для спортивного запала.       В конце концов, команду он никогда не подводил. А сброшенные наконец маски обнажают уже правду — может, это хлипкое товарищество пало окончательно, но зато он чувствует себя ощутимо свободнее.

***

      Опустевшие коридоры Юбилейного в конце первого соревновательного дня напоминают какую-то выпотрошенную театральную декорацию, какие Алина видела, когда смотрела на изнанку шоу изнутри, мечтая еле только продюсировать их самостоятельно. Толпа обезумевших от эмоций зрителей потихоньку рассасывается, уставшие телевизионщики лениво мотают толстые, похожие на черных змей кабели, а в спертом воздухе тяжело висит тот самый специфический, въедающийся под кожу запах большого фигурного катания — гремучая смесь мелкодисперсной ледяной пыли, застарелого адреналина, жженой резины и чьего-то дорогого селективного парфюма, тянущегося с самой микст-зоны.        Алина стоит в густой тени массивной бетонной колонны, недалеко от служебного выхода, плотно кутаясь в полы своего безупречно скроенного кашемирового пальто. Ей не слишком холодно физически, но её все равно бьет мелкий, какой-то противный внутренний озноб. Большим пальцем левой руки она нервно, почти до красноты на коже, то и дело прокручивает на безымянном пальце правой руки тяжелое кольцо. То самое, которое она хладнокровно купила себе сама полтора месяца назад, чтобы разыграть самую жестокую, самую топорную и самую разрушительную сцену в своей безупречной жизни.        Она искренне верила, что спасает его для его же достижений.        Но сегодня днем, когда она, вцепившись ногтями в ладони, смотрела, как он срывает прыжки в  личном турнире и падает, Алина и сама словно физически чувствовала, как внутри нее что-то с оглушительным грохотом обрывается в бездну.        Впрочем, причина её затянувшегося присутствия здесь, в полумраке служебки, — сугубо деловая и довольно банальная.        Сроки ее шоу, в котором изначально все шло совсем не по плану, катастрофически горели, смета пухла на глазах, постановщики пили валерьянку литрами. И именно вчера вечером, в ходе нервного зум-колла выяснилось, что толстая крафтовая папка с финальными, утвержденными ею лично эскизами партии костюмов ручной работы — без единой цифровой копии или скана последних, самых важных вариантов — бесследно исчезла, а она была у нее, вообще-то.        Но несмотря на пропажу Алина до спазма в горле сразу же точно вспомнила, где именно находится эта папка.        В конце ноября, когда между ними всё еще было многообещающе и неплохо, она сама притащила эти свежие наброски в Питер, так как летела тогда на крыльях любви буквально с работы прямо в аэропорт.        Она закрывала глаза и кристально ясно почти что видела, как раскладывала тогда шелестящие листы прямо на полированной крышке его старого черного фортепиано в  гостиной с высокими потолками. Оно было тогда в творческом беспорядке — крышка открыта, потому что она то и дело, нервно всматриваясь и записывая отчеты, бездумно перебирала пальцами по клавише.       Петя не возмущался даже этой звуковой дисгармонии, хотя тоже работал в этот момент, но она помнила, как он бесшумно подошел сзади, дождался, когда она закончит с голосовыми. А потом небрежным движением сдвинул важные бумаги в сторону, подхватил её под обнаженные бедра и одним сильным рывком усадил прямо на холодные клавиши.        Инструмент отозвался тревожным, диссонирующим, тяжелым аккордом, который повис в воздухе вместе с их хихиканьем за секунду до того, как его горячие губы впились в чувствительную кожу на её шее.        Поморщившись от таких мыслей, Алина ежится, словно теряя что-то теплое внутри, но зато понимает точно — нужная ей вещь  осталась там, и дай бог, чтобы она никуда не делась. Но зная Петю, скорее всего, она так и покоилась там, присыпанная его нотных тетрадями и распечатками с учебными материалами разве что. В окружении её собственных, хаотично разбросанных в потаенных уголках квартиры вещей.        Вряд ли бы он их выкинул — Алина знает, что во время сессии ему не до уборки, он из тех, кто порядок предпочитает поддерживать, а не наводить бесконечно, как она сама.       Да и ее абсолютно не волновало забытое на полочке в его ванной какое-нибудь дорогущее гидрофильное масло или тонкое кружевное белье, так и оставшееся в нижнем ящике его комода. Но вот эти проклятые эскизы были нужны ей позарез.        Написать ему в мессенджере она не может при всем желании — Гуменник, этот принципиальный, мыслящий алгоритмами айтишник, очень скоро кинул её в тотальный блок во всех соцсетях. Посылать курьера на адрес, который официально числился только за ним, было как-то глупо, беспардонно и рискованно. Поэтому пришлось лететь и  караулить самой, глотая собственную гордость — разговора не избежать в любом случае из-за ее невнимательности.       Тихие, тяжелые шаги по резиновому покрытию коридора вырывают её из липкой паутины воспоминаний.        Петя медленно выходит из-за поворота, небрежно закинув на одно плечо массивную спортивную сумку. Высокий, широкоплечий, затянутый в глухой черный джемпер, который, словно вторая кожа, подчеркивает его строгую подтянутую изящность. Его длинные, всегда такие послушные и мягкие под её перебирающими пальцами темные волосы сейчас небрежно рассыпаны по плечам, а несколько влажных от пота прядей прилипли к островатым скулам.        Алина инстинктивно задерживает дыхание, до боли впиваясь ногтями в кожаную подкладку сумочки. Её натренированное сердце, игнорируя всякую анатомическую логику, бьется где-то намного выше ребер как будто — еще чуть-чуть, и точно захлебнется им.       Она внутренне сжимается, ожидая увидеть раздавленного обидным проигрышем и личными драмами спортсмена. Но от этого Пети Гуменника, который сейчас неумолимо приближается к ней в полумраке, веет чем-то совершенно иным.        Почти что пугающим.        От него исходит густая, какая-то непривычно темная и тяжелая, осязаемая словно мужская энергетика. В нем как будто и не осталось этой слегка язвительной и уютной мягкости, которую она так жадно впитывала, когда они оставались наедине.        Сейчас он ощущается скорее грациозным хищником, наэлектризованный адреналином.        Взбудораженный и злой даже — но не той истеричной мальчишеской злостью, от которой ломают коньки об лед, а выверенной, расчетливой яростью человека, который только что осознал свою подлинную разрушительную силу.        Она не может знать о том, откуда в нем появилась эта пугающая аура, но инстинктивно чувствует эту перемену каждой клеточкой кожи.       — Петя, — она делает резкий шаг ему наперерез, перекрывая дорогу и заставляя остановиться.        Гуменник замирает, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Его лицо, высеченное словно из темного мрамора, остается непроницаемым — ни единый мускул на нем не выдает удивления или боли. Зеленые глаза, в которых она когда-то читала слепую, абсолютную, всепоглощающую нежность, сейчас смотрят на нее так, словно она пустое и неживое место. Словно перед ним стоит не девушка, ради одной улыбки которой он месяц назад готов был сорваться в Москву посреди ночи, а статичный, раздражающий в своей внезапной дисгармонии объект интерьера.       — О, привет, — его голос звучит ровно и низко, без малейшей примеси фирменного сарказма, без надрыва и даже ожидаемой и справедливой обиды. Какой-то абсолютный, стерильный ноль. — Какими судьбами на наших болотах?        Эта его ледяная и безупречно выверенная  отстраненность ударяет Алине под дых гораздо сильнее и больнее, чем если бы он начал ей вдруг что-то выговаривать, едко спрашивать или швырять ей в лицо обвинения в предательстве. Она мысленно приготовилась уже держать глухую оборону, приготовилась к его острому языку, но он просто, одним движением пришиб всю ее болезненную собранность.        Она с силой сцепляет зубы на мгновение, заставляя себя выпрямить спину и держать идеальную, царственную осанку, решив не касаться самого болезненного.        — Я... я не буду ничего говорить про сегодняшнее. Ты сам всё знаешь, и тебе вряд ли нужна моя жалость, — начинает она, тщательно, как сапер на минном поле, подбирая каждое слово.        — Очень мудрое решение, — так же ровно, с убийственным, вежливым равнодушием кивает он, даже не моргнув. — Что-то еще? Я спешу.        Алина чувствует, как под его тяжелым, сканирующим взглядом по её позвоночнику медленно ползет противный холодок.        Боже милостивый, как же он изменился все-таки.        Куда, в какую пропасть исчез тот искренний, немного застенчивый парень, который смущенно прятал глаза, когда она ласково дразнила его за слишком заумные, заученные ответы на интервью? Этот новый, окончательно возмужавший, покрытый невидимой броней Гуменник пугает её до дрожи в пальцах и одновременно с этим… будоражит так, что ее всю перекручивает еще больше. Это абсолютно неправильно, порочно, это ломает все ее так старательно выстроенные барьеры, но её предательское тело реагирует на его новую, холодную доминантность как-то совершенно невменяемо.        — Я по делу, Петя. Касательно моего летнего шоу, — она заставляет свой голос звучать максимально сухо и выверенно, хотя внутри всё скулит и дрожит от дикого, неконтролируемого желания сделать шаг вперед, уткнуться носом в жесткую ткань его черной водолазки, жадно вдохнуть запах его горячей кожи, дотронуться до него, сжать его мышцы. — Когда я… была у тебя. Я тогда, кажется, имела неосторожность оставить на пианино крафтовую папку. Там оригиналы эскизов костюмов. Нужных сканов нет, а дизайнеры-староверы рвут на себе волосы, да и я тоже. У нас критически горят сроки.        Петя чуть склоняет голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его чуть потемневшие глаза скользят по её идеальному лицу, задерживаясь на приоткрытых губах на какую-то неуловимую микросекунду, которую Алина ловит лишь чудом воспаленного сознания, и снова медленно поднимаются к её глазам. Тем временем, в глазах его это мимолетное нетерпение будто гаснет, и маска безразличия опять удивительно гармонично срастается с его лицом.       — Крафтовая папка. С черными завязками, — безразлично констатирует он, глядя сквозь нее. — Вроде я видел ее где-то на крышке, между Рахманиновым и моим барахлом.        — Да, именно там, — Алина судорожно сглотыват пересохшим горлом, изо всех сил пытаясь смотреть на него не слишком жадно и отчаянно. Но её глаза против воли сами собой цепляются за разворот его широких плеч, за бьющуюся жилку на смуглой шее, за пальцы, крепко сжимающие лямку рюкзака. Те самые чуткие пальцы, которые…        Господи, конченная, просто прекрати даже думать об этом.        — Ты… сможешь посмотреть? — ее голос все-таки срывается на постыдную дрожь.       — Посмотрю, — так же ровно, механически отвечает Петя, словно речь идет о чужом, ненужном зонтике, забытом случайным посетителем в кафе. — Скоро буду дома, проверю. Если она там, я захвачу её завтра на утреннюю раскатку. Заходи, передам.        Он не хочет её видеть — это ясно,  как день. Он методично, кирпич за кирпичом выстраивал и успел уже выстроить между ними глухую каменную стену с колючей проволокой, издевательски оборачивая её в его идеальную и непробиваемую вежливость.        — Спасибо, Петя, — очень тихо шепчет Алина, чувствуя, как к горлу неумолимо подкатывает горячий, удушливый ком чего-то. — Для меня это правда... очень важно.        — Не за что. Бизнес есть бизнес, — Гуменник коротко, формально кивает ей, словно малознакомой, скучной коллеге. — Желаю удачи тебе все доделать.        Он неспешно огибает её, даже не задев плечом, не оставив ни единого шанса на случайное физическое касание, и мерным, тяжелым, хищным шагом направляется к стеклянным дверям выхода, на ходу доставая ключи от машины и растворяясь в полумраке.        Алина остается стоять абсолютно одна в стылом воздухе коридора, кутаясь в свое дорогое пальто и немигающим взглядом глядя ему вслед.        Они не проронили ни слова о прошлом. Не стали обсуждать свои разрушенные  отношения. Она так и не нашла в себе смелости признаться ему в том, что кольцо — это дешевая пустышка, а её «взрослый жених» — это просто выдуманный фантом, созданный её собственным идиотским, трусливым страхом за его блестящую спортивную карьеру.        Лихорадочные мысли о том, как ей лучше теперь поступить, двигались от одного полюса к другому. Стоит ли вообще пытаться склеить то, что она сама так безжалостно раздробила кувалдой? Имеет ли она вообще моральное право снова лезть к нему под кожу?       Но, глядя на его удаляющуюся, затянутую в черное широкую спину, Алина с горькой, сводящей челюсти отчаянной досадой признается сама себе в самом страшном поражении.        Её великий спасительный план с треском провалился. Она не спасла его — просто заставила его мутировать, превратив теплого, любящего парня в холодную машину. Зато она уничтожила себя. Потому что именно сейчас, жадно вдыхая тающие в холодном воздухе остатки его парфюма, чувствуя, как от его ледяного, убийственного равнодушия мучительно ноет всё тело, она понимает одну абсолютно непреложную истину.        Она не хочет никого, кроме этого парня, который за один проклятый месяц вдруг оказался мужчиной, способным переломить об колено и её саму. И она с ужасающей ясностью осознает, что вряд ли когда-нибудь в своей безупречно-успешной московской жизни сможет полюбить кого-то так же болезненно и сильно.