Начало

      Дождь шёл уже несколько часов. Он не был бурным — лишь равномерным, тягучим, будто вода намеренно размывала границы между домами, звуками, лицами. Стены штаба промокли насквозь, деревянные подоконники впитывали сырость, а по стеклу лениво стекали капли, одна за другой, создавая тревожный, но усыпляющий ритм.       Комната, в которой сидел Эрвин, была окутана полумраком. Камин давно потух, свечи не зажигались. Он не двигался, сидел в кресле, будто впал в размышления, но на самом деле просто ждал. Несколько часов. В тишине.       Раздался тяжёлый шаг. Без стука, без колебаний, дверь отворилась, и в помещение вошёл Леви.       Мокрый до нитки. Вода стекала с его плаща, по рукавам, с капюшона. Волосы прилипли ко лбу, плечи напряжены, лицо — как камень. Он не сказал ни слова, подошёл и тяжело опустился на стул напротив, нога на ногу, капли с сапог оставляли следы на полу.       — Присаживайся, — без тени иронии произнёс Эрвин, но тот и так уже сидел. Леви не ответил.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Один — спокойный, ровный, другой — раздражённый до предела.       — Помнишь, я отправлял людей на один из приёмов? — начал Эрвин. — Нужно было узнать больше о делах аристократии.       — Ближе к делу, — отрезал Леви, будто выкинул фразу в пространство, не глядя в глаза.       Эрвин чуть нахмурился, но продолжил тем же ровным голосом:       — Так вот. Появилась информация о неких документах. Предположительно — важнейших для нас.       Молчание. Только капли дождя стучали по стеклу. Леви смотрел на него. Ни интереса, ни удивления — лишь сосредоточенность. Тонкая, настороженная.       — Я не могу с уверенностью сказать, связаны ли они с разгадкой природы титанов, — признал Эрвин, — но…       Скрипнули перчатки.       — Ближе, — процедил Леви, — к делу.       Эрвин выдержал паузу, а затем посмотрел прямо в его глаза.       — У меня будет задание. Для тебя.       По лицу Леви читалось всё раздражение, на которое только был способен человек, не поднимающий голос. Губы сжаты, взгляд колючий, пальцы постукивали по подлокотнику, будто он отсчитывал секунды до того, как встанет и уйдёт. Эрвин проигнорировал выражение лица — он знал, что будет хуже.       — Речь идёт о семье Рейлин Обер, — начал он ровным голосом. — Один из старейших и самых закрытых родов трёх стен.       Леви не ответил. Только смотрел. Без эмоций, но уже не с тем отвращением, как в начале.       — Несколько лет назад наследник рода трагично умер. Следом за ним повесился глава семейства — не пережил потерю. Госпожа Рейлин осталась одна. Полностью. По всем описаниям — её психика пострадала непоправимо. Она… просто сошла с ума.       Эрвин сделал паузу, но Леви не вмешался.       — Странная. Одинокая. Почти не выходит. Но её семья хранит немалое состояние… и, по некоторым сведениям, документы. Старые. Тайные. В них могут быть упоминания о жизни за пределами стен.       Тут Леви всё-таки сдвинулся, чуть подался вперёд. В глазах появилось что-то, напоминающее интерес. Едва заметное, но живое.       — Она сумасшедшая, — сухо произнёс он.       — Да, — кивнул Эрвин. — Но ты понимаешь, дело серьёзное.       — Не тяни. Нормально скажи, что за план.       Эрвин выдохнул. Словно сам не хотел этого произносить.       — План в том, что я должен на ней жениться.       Леви резко повернул голову, даже приподнялся:       — Шутишь?       — К сожалению, нет. Это единственный способ приблизиться к архиву семьи. Других путей нет.       — А если она действительно безумна?       — Тогда, — спокойно ответил Эрвин, — я отправлю её в монастырь для душевнобольных. По закону муж может это сделать. И тогда дом перейдёт в мои руки.       Аккерман откинулся на спинку стула. Было видно, что он уже жалеет, что пришёл. Но когда он собрался встать, Эрвин тихо, но чётко добавил:       — Это не всё.       Он снова сел. Медленно. Напряжённо.       — План заключается в том, что ты поедешь туда первым. Под прикрытием. Якобы на работу. Твоя задача — подготовить почву. Внедриться. Сблизиться. Поговорить с ней. Выяснить, что за человек. И… помочь ей заинтересоваться во мне.       — Я, по-твоему, похож на актрису?       — Ты сильный и доверенный мне человек. И у нас нет времени. Потому что не один я претендую на эту женитьбу.       Леви нахмурился. Эрвин продолжил:       — До смерти отца она была обещана одному старику. При деньгах. При влиянии. Ходят слухи, что он жесток. Властный. Мы не можем допустить, чтобы он получил доступ к документам. Поэтому ты должен быть там раньше.       Леви сидел молча, сжимая подлокотник, и не мог понять: он действительно это слышит? Или всё-таки в него попала молния по дороге сюда? Он смотрел на Эрвина, как на сумасшедшего. Или на предателя. Или и на того, и на другого сразу.       — Ты хочешь, чтобы я устроился к ней на работу и заставил её в тебя влюбиться, а потом дружно кинуть её в психушку? — медленно произнёс он, слова будто отдавались в висках металлическим звоном.       Эрвин замялся. Опустил взгляд. Пальцы сцепились в замок на столе.       — Грубо говоря… да. Но главное не это. Самое важное — ты должен быть рядом. Следить за ней. Быть её охраной. Тот мужчина, которому она была обещана, опасен. У него давно на неё планы. Нам нужно выхватить её первой.       Словно про игрушку говорят, — подумал Леви. Не про человека. Про вещь. Отвратительно.       Эрвин продолжал говорить. Тихо, не глядя ему в глаза. И именно это показалось Леви самым странным. Он всегда смотрел в лицо. А сейчас — нет. И от этого в груди что-то сжалось.       — Она молода. Глупа. Очень инфантильна. Словно ребёнок в теле женщины.       Леви сцепил зубы. Говорил медленно, почти сквозь них:       — Я с головореза в няньку переквалифицировался?       Эрвин выдохнул. По-прежнему не смотрел.       — Просто ври. Не говори, что ты из разведки. Придумай легенду. Скажи, что прислан из центра. Или с севера. Всё равно. Ни слова, что знаешь меня.       Леви встал. Стоял в тишине. Смотрел на него.       И в этот момент чувствовал себя так, будто в груди лежит камень. Не оттого, что задача сложная. А оттого, что она — гнилая.       Эрвин всё ещё не поднимал взгляда, но голос его стал тише, и в нём прозвучало то, что редко позволяло себе вырваться наружу:       — Пойми… от этого зависит судьба человечества. Никому другому я не могу доверить эту миссию. Это чрезвычайно важно.       Он говорил спокойно, но глаза потускнели. Словно сам понимал, насколько мерзко это звучит, и всё равно — настаивал.       Леви не ответил. Только сжал зубы. Резко встал, стул заскрипел. Его движения были настолько жёсткими, что казалось — ещё секунда, и он разобьёт что-нибудь голыми руками.       Он вышел. Нет, вырвался.       Грубый, яростный шаг, будто намеренно пытался проломить пол. Захлопнул за собой дверь с такой силой, что стены штаба дрогнули. Воздух в коридоре сжался от этого звука.       В груди стучало не только злость — отвращение. Эта миссия шла вразрез со всем, во что он верил. С каждым кодом, по которому жил. Пусть она и могла решить многое. Слишком многое.       Он шёл по пустому коридору, словно пытался отстучать гнев подошвами, но внутри сжималась тишина.       Чёртова женитьба. Чёртов Эрвин. Чёртова игра в людей.

***

      Снова дождь. Осень, злая и липкая, навалилась на город тяжёлым покрывалом, в котором не было ни намёка на уют. Ветер хлестал по крышам, камни мостовой блестели, как масляная кожа, а тьма стекала с карнизов чёрными струями. Город погрузился в ночь — не в ту, что зовёт к покою, а в ту, от которой хочется укутаться в оружие.       Карета двигалась медленно, но не мягко. Колёса стучали по булыжникам с глухим металлическим звоном. Снаружи, под дождём, сидел кучер — молча, закутанный, будто часть самой конструкции. Внутри же — Леви. Один.       Он сидел в полумраке, руки сложены, взгляд усталый, но не закрытый. Снова и снова пытался откинуть голову, прикрыть глаза хотя бы на десять минут, дать себе краткий провал в небытие. Но каждый раз, как только веки тяжелели, колесо находило очередную кочку, и тело подбрасывало вверх, будто над ним издеваются. Он лишь сцеплял зубы и матерился мысленно. Иногда — и вслух. Всё живое попадало под раздачу.       Карета тряслась, будто в лихорадке. Скрип дерева, гул копыт, хлюпанье луж — всё это складывалось в звуковой фон, от которого хотелось сбежать, а не уснуть. За окном — тьма. Лес. Слишком тёмный, слишком плотный, и казалось, будто он никогда не закончится.       Стекло, разделявшее Леви снаружи, давно запотело. От дыхания. От усталости. Он провёл ладонью по внутренней поверхности — капли разошлись, оставив мутный след, но не вернули видимость.       Дыхание становилось всё тяжелее.       Он не знал, что ждёт его впереди. Но точно знал: с каждым километром в груди копилось нечто, что больше не называлось «приказом». Это было… что-то личное. Уже слишком.       Каждый раз, когда карета останавливалась, он на долю секунды выпрямлялся, надеясь: ну вот, наконец-то. И каждый раз — тот же голос, хрипловатый, ленивый:       — Мистер, ещё не близко. Можете поспать.       Леви молчал. Закрывал глаза. Открывал. Злился. Уже не знал — больше на себя или на дорогу.       Голова пульсировала, словно под черепом завёлся старый механизм. Тело затекло от напряжённой посадки, мышцы ныли от того, что он ни разу не позволил себе расслабиться. Душно. Воздух липкий. Даже собственное дыхание казалось слишком громким.       И главное — не тишина. Какие-то шорохи снаружи. Фантомные крики, будто голос сквозь сосны. Всё это, скорее всего, накрутил себе сам, но от этого было не легче.       Рука машинально скользнула к ножу в кармане. Пальцы обхватили рукоять с такой силой, будто это был единственный способ не сойти с ума.       Он даже не заметил, когда окончательно перестал пытаться закрыть глаза. Не спал. Ни секунды.       Часы тянулись мучительно. Мир за окнами был одинаково чёрным, одинаково глухим. И когда карета в очередной раз дёрнулась — он уже не поверил. Просто остался сидеть.       Но на этот раз всё было иначе. Она остановилась намертво. Копыта стихли. Дверь со стороны кучера приоткрылась.       Тишина.       Он выпрямился.       Кажется, приехали.       Кучер соскочил с места и открыл дверь, прикрываясь рукавом от дождя. Холодный воздух сразу ударил в лицо. Леви выдохнул с облегчением, будто вылезал не из кареты, а из камеры пыток. Тело было свинцовым. Он тяжело спрыгнул вниз и поднял воротник, скользнув взглядом вперёд.       Перед ним раскинулось поместье. Большое. Тёмное. Иное.       Ни одно из зданий, которые он когда-либо видел, не походило на это. Здесь не было привычного для знати парада света и архитектурной бравады. Оно возвышалось как глыба, как руина, застывшая в вечности. Стены — каменные, влажные, в трещинах, будто сам дождь разъедал их веками. Тонкие окна, вытянутые вверх, словно плачущие глаза. Башенки, где не хватало света. Всё в этом доме было готичным, почти зловещим. Не просто старым — древним. Словно он не построен, а вырос.       Леви подошёл к воротам, ступая по мокрому камню. Тяжело постучал по чёрным железным прутьям — глухой звук разнёсся эхом.       Несколько секунд — тишина. И вдруг — звук.       Мелкие шаги. Где-то за дверью.       Затем — щелчок замка. И скрип. Тяжёлый, глухой, будто дом сквозь ворота выдыхал: входи.       Ворота медленно открылись внутрь.       Леви стоял, не двигаясь, и думал только одно:       Зачем ты меня сюда послал, Эрвин…       Ворота приоткрылись с глухим скрипом. За ними, как будто выросшая из тумана, стояла женщина. Старушка, лет за шестьдесят, с седыми волосами, собранными в низкий аккуратный пучок. Одежда простая: тёмное платье, чистый фартук, никаких украшений. Только один элемент выделялся — её взгляд. Спокойный. Сдержанный. Почти равнодушный.       — Добро пожаловать, мистер, — произнесла она. Голос был мягкий, ровный, безэмоциональный. — Вы будете…?       — Новый охранник, — отрезал Леви, даже не пытаясь скрыть раздражения в голосе.       Она кивнула, словно это подтверждало догадку. Но взгляд её на секунду задержался ниже — на его руке. На ноже, который он всё ещё сжимал.       — Извините, мистер, — всё тем же тоном продолжила она, — но вы не можете пройти в поместье со своим оружием. Всё необходимое для службы предоставляется внутри. Позвольте… я должна его забрать.       Леви молчал. Внутри уже накатила волна раздражения. Твою ж мать… Значит, если что — остаётся надеяться только на опыт, инстинкт и кулаки. Он несколько секунд смотрел на неё. Без слов. Не угрожающе, а будто пытаясь понять: она правда говорит это серьёзно?       Женщина лишь спокойно протянула ладонь вперёд.       Наконец он подошёл ближе, остановился прямо перед ней, бросив на неё каменный взгляд. Медленно поднял руку с ножом, разжал пальцы — лезвие с мягким щелчком упало в её ладонь.       Она не вздрогнула. Только кивнула одобрительно, будто сдала очередную смену на кухне.       — Проходите, мистер.       Они вошли во двор. Темно, дождь всё ещё моросил, сбегая тонкими струйками с крыш, но к его удивлению здесь всё было… ухожено. Камни под ногами вымыты, газон аккуратно подстрижен, кусты выровнены как по линейке. Госпожа, похоже, не любила беспорядок — даже во тьме.       Под окнами возвышался старый фонтан. Заброшенный, покрытый мхом, без воды — но не разрушенный. Он стоял, как памятник времени, окружённый прохладой, словно давно не знал, что значит радость. За ним росло большое дерево. Высокое. Молчащее. Ветви которого доставали до третьего этажа, и в темноте оно казалось не деревом, а стражем.       Леви замер, окинул всё взглядом, но служанка мягко вырвала его из мыслей:       — Как я могу к вам обращаться?       — Леви, — коротко ответил он.       — Вы можете называть меня Элеонор, — кивнула она.       Он снова посмотрел вокруг, задержал взгляд на каменной кладке, на свете, вытекающем из высоких узких окон. Она уловила это.       — У госпожи необычный вкус. Достался от отца… а тот, в свою очередь, унаследовал его от своего прадеда.       Он шумно выдохнул. Не от удивления — от усталости.       — Это единственный подобный особняк во всех трёх стенах, — продолжила Элеонор. — Госпожа Рейлин любит готику.       Он ничего не ответил.       Они вошли внутрь. Двери за ними закрылись с мягким гулом, как крышка саркофага. Холод ударил сразу — изнутри. Воздух был тяжёлым, влажным, и будто напоминал: здесь ничто не греет, кроме тела.       — Прошу, — сказала Элеонор. — Снимите обувь и плащ. Госпожа не выносит лишней влаги в доме.       Он не стал спорить. Снял мокрый плащ — тот зашуршал, как кожа, и остался висеть на крючке, будто мёртвое животное. Сапоги снялись тяжело, будто не хотели отпускать.       Под ногами — чёрный пол. Холодный.       И в этот момент он впервые почувствовал, как дом… дышит.       Они шли по коридору, длинному, узкому, глухому. На стенах — окна, вытянутые и высокие, но света от них не было. Казалось, будто стекло давно выдохлось и забыло, как пропускать солнечные лучи. Всё здесь было в оттенках пепла: камень, дерево, тени. Воздух пах сыростью и чем-то пряным, что застревало в носу.       Элеонор лепетала с привычной механичностью, не сбавляя шага:       — В этом доме есть свои правила. В случае воровства, интриг, личных конфликтов — вас выставят в тот же день. Без разговоров.       Леви скосил взгляд на какую-то старую вазу у стены — узорная, запылённая, с выщербленным краем. Подумал мрачно:       Воровать? Да тут каждая ваза выглядит так, будто прихватишь её — и унесёшь с собой родовое проклятие.       Он кивнул. Больше для себя, чем ей — Элеонор шла впереди, чуть торопясь, спина её была прямая, шаг — уверенный.       — Ванные комнаты для прислуги находятся на первом этаже, — продолжала она. — Столовая там же. Вы можете принимать пищу в общей.       Каменные стены отражали голос с задержкой, будто дом сам переваривал каждое слово.       Они начали подниматься по ступеням. Шаги эхом отдавались вверх, и с каждым уровнем становилось всё тише. Не потому что звуки стихали — просто дом как будто глушил их. Специально.       — Ваша комната будет рядом с комнатой госпожи, — произнесла Элеонор, не оборачиваясь. — Будьте осторожны, у неё очень чуткий сон. Последствия стресса, врачи говорят. Часто снятся кошмары. Поэтому лучше не шумите.       — Разве по правилам охрана должна находиться так близко? — хмуро уточнил Леви.       — Леви, — она наконец повернулась, бросила взгляд через плечо, — вы охраняете не особняк. Вы охраняете госпожу Рейлин.       Он нахмурился. Не от дерзости — от самого факта. Это уже звучало как ограничение, как смена ролей, на которые он не подписывался.       Коридор всё тянулся. Поворот за поворотом, и каждый из них казался одинаковым — как будто они кружили по петле.       — Госпожа не общительная, — продолжила Элеонор. — Она не любит выходить. Не любит контактировать. Поэтому… — её голос стал мягче, почти дружелюбным, — будет лучше, если вы просто будете выполнять свою работу. Тихо. Без инициативы. Без попыток наладить что-то. Не попадайтесь на глаза — и всё будет спокойно.       Леви поднял брови. А не всё так уж и плохо, — подумал.       Они дошли до тупика. Во всяком случае, так казалось — дальше не было дверей, только окно. Узкое, высокое, с видом на дерево во дворе. Но Элеонор сделала шаг в сторону и указала на низкую дверь слева. Почти невидимую в полумраке.       — Это ваша комната, — сказала она и резко открыла дверь, которая больше напоминала выдвижную деревянную ширму.       Комната… если это можно было назвать комнатой.       От стены до стены стояла одна кровать. Тумбочка — прибитая к полу. Свеча на ней дрожала от малейшего сквозняка. Ни окна. Ни уюта. Ни тени на приветливость.       Леви молча осмотрелся.       Она хотела сказать «будка»? — мелькнуло в голове.       Элеонор немного склонилась, одарив его взглядом, в котором вежливость плотно соседствовала со строгим предупреждением:       — Вы можете отдохнуть. Но прошу, будьте тише… и не тревожьте госпожу.              Леви скривился. Не внешне — внутри. Мысленно прошипел:       За кого она меня принимает?..       Элеонор не добавила ничего. Развернулась, шагнула в сторону и почти бесшумно скрылась в коридоре, как будто сама была тенью этого дома. Дверь за ней не скрипнула — просто исчезла из внимания.       Он остался один. Тишина сгустилась.       Леви бросил взгляд на соседнюю дверь. Та самая. Напротив. Госпожа.       Пугало его даже не это место. Не мрак, не холод, не готические стены, не этот проклятый интерьер, который словно собирался дышать у него за спиной. Нет. Пугало то, что за тонкой дверью жила неизвестная женщина. Непредсказуемая. Со странностями. И, по слухам, с повреждённой психикой.       Незнакомка с архиважными документами и детской головой…       Неизвестность грызла. Но… и тянула.       Он подошёл чуть ближе. Скосил взгляд на замочную скважину. Бровь чуть дрогнула — и в какой-то момент он почти хотел заглянуть. Не из вуайеризма. Из логики. Из осторожности.       Но как только он наклонился вперёд — из-за двери раздался тихий, еле слышный звук. Скрип половиц. Ни шаг, ни падение. Просто… движение. Как будто кто-то только что тоже подошёл к двери с другой стороны.       Леви выровнялся мгновенно. Спина прямая, мышцы в тонусе. Ни одного взгляда в сторону ручки. И без лишних колебаний он свернул в свою «комнату».       От греха подальше.       Не хватало ещё вырубить её в первый день с испугу, — подумал он, прикрывая за собой дверцу ширмы. И даже свечу не стал зажигать. Пусть будет темнота. С ней как-то честнее.       С наступлением утра в доме мало что изменилось. Всё так же — мрачно. Только теперь этот мрак был слегка освещён слабым, неуверенным солнцем, просачивающимся сквозь тяжёлые, бархатные шторы, будто сам свет не был уверен, стоит ли ему сюда входить.       Дом не проснулся. Он просто перешёл в дневную фазу сна.       День прошёл… обычно. Обычно странно — что и предполагалось от таких условий жизни.       Он успел сходить в душ — тусклый свет, холодный кафель, скрип трубы. Позавтракал — молча, среди пары служанок, которые даже не поднимали взгляда. Позже вышел во двор, размялся, потренировался на заднем участке, где земля была плотная, а трава — усталая. Подкидывал нож, прислушивался к тишине, работал с дыханием.       В особняке не было ни души. Только редкая прислуга, носящаяся по коридорам с простынями, тарелками, ведрами. Все — тихо. Все — на полусогнутых.       Хозяйки видно не было. Ни голоса. Ни движения. Ничего.       Ну, может, оно и к лучшему.       Во всяком случае, так решил Леви, сидя на старом фонтанчике. Фонтан был сухим, тронутым мхом, но всё ещё крепким — как воспоминание, которому некуда уйти. Он сидел на камне, опершись локтями о колени, и смотрел на небо.       Заняться вообще нечем, — подумал он. Ни угроз, ни докладов, ни улиц, ни титанов.       Вокруг — лес. Густой, немой, и слишком близкий. Единственное место, которое не казалось жутким, — это сад. Маленький, ухоженный, с цветами, как будто случайно забытыми здесь кем-то из прошлого.       Скука хуже, чем бой.       К вечеру он обошёл почти всю территорию. Сторожить тут было решительно некого. Максимум — от жуков, случайно забредших на владения Рейлин. Ни угроз, ни внешней активности. Даже птицы летали где-то в стороне, будто избегали периметра.       Возвращаясь в комнату, он шёл по коридору с привычной хмуростью. В руке — свеча. Чисто чтобы не споткнуться об очередную тумбу, которых здесь, казалось, больше, чем людей. Воздух — как в подвале: тяжёлый, в нём не хватало движения.       Третий этаж. Поворот. Молчание. Только шаги и шорох пламени.       Он уже хотел было дотянуться до ручки двери, когда взгляд выхватил странное: на полу — следы. Мокрые, босые, небольшие. Оставленные аккуратно. Не хаос — путь.       Он замер.       Свеча дрогнула.       Следы вели от окна. Чуть по диагонали. Исчезали в темноте дальше по коридору.       Не служанка. Те не ходят босиком.       Она выходила?..       Леви поёжился. Словно кто-то прошёлся холодной рукой по позвоночнику. Он взглянул на окно — за стеклом тот самый силуэт вишни, тёмной, как размытая тень, где-то в глубине сада.       Он постоял пару секунд, вглядываясь в пол, но решил не зацикливаться.       Мало ли. Ходила. И что теперь.       Он зашёл в свою комнату, прикрыл дверь. И даже не стал сдувать пламя свечи.       Просто сел на край кровати. Слушал тишину. Слишком плотную. Он уже был готов раздеться, наконец-то лечь, хоть ненадолго вырубиться — как вдруг воздух содрогнулся.       Визг.       Громкий. Человеческий. Режущий, отчётливый, до звона в черепе. Женский. Стены вздрогнули. Пламя свечи резко качнулось, как испуганный зверёк.       Леви дёрнулся. Мгновенно. Сердце — сжалось, мышцы — напряглись. Всё тело сработало быстрее головы. На миг он замер, инстинктивно потянулся к ножу… и схватил воздух. Пусто.       — Чёрт, — выдохнул он и чертыхнулся, уже на бегу.       Думать было некогда.       Он вылетел из своей комнаты, как выстрел, шагов не слышно — только удар по полу. Дверь напротив — та самая — открылась с трудом, тяжёлая, словно сопротивлялась, как будто и сама не хотела впускать чужого в ту ночь.       Он толкнул её плечом. И вошёл.       Дверь распахнулась с глухим стуком, и перед ним открылась комната — большая, вытянутая, с высоким потолком и множеством аккуратных деталей. Шкафы вдоль стен. Большая кровать, устланная светлым бельём. В углу — ванна с закрытыми шторами, будто сцена, за которой разыгрывается личная драма. Вся обстановка была слишком безупречной, словно вымеренной под линейку — но в этом было что-то не по-человечески ровное.       Он сразу понял, откуда пришёл крик.       Его взгляд упал туда — к огромному окну. И замер.       На подоконнике, босая, в длинной белой рубашке, сидела девушка. На корточках, будто зверёк. Длинные, янтарные волосы струились по плечам и закрывали тонкую спину. Кожа — светлая, почти фарфоровая. И в свете луны она казалась нереальной. Не бледной — прозрачной.       Она смотрела прямо на него. С интересом. Без испуга. Лицо — спокойное, красивое до абсурда. Губы слегка приоткрыты. Ни паники. Ни сумятицы.       Просто сидит. И смотрит. Будто ждала.       Он только выдохнул, растерянно:       — Ч-что произошло?..       Точно ненормальная…       — Слезайте.