Пыль на пульсе

      Он медленно подошёл — не то чтобы снять её с окна, не то чтобы удостовериться, что она реальна. Скорее — чтобы проверить, не обманули ли его собственные глаза. Мозг всё ещё упрямо спорил с тем, что видел: призрак… или живая? Чёрт побери, ты настоящая? Девушка сидела на подоконнике босая, в тонкой белой ночной рубашке, ноги поджаты под себя. Ветер с улицы касался её янтарных волос, играл прядями, будто шёлковыми лентами. Она наблюдала за ним с неподдельным, почти детским интересом, склонив голову набок, как будто пыталась рассмотреть не человека — экзотику. Странную птицу за стеклом.       — Эй, слезайте. Упадёте, — голос его был ровным, хотя внутри уже начинал подниматься знакомый спазм опасения.       Она не ответила. Только опёрлась на откосы — и вдруг встала. Медленно, но с каким-то странным, бесшумным упрямством. Он сжал челюсть — в этом движении было что-то неправильное. Не телесное. Слишком плавное. Слишком тихое.       — Господи… — выдохнул он, а про себя добавил: точно не в себе.       — Ты кто? — её голос прозвучал неожиданно мягко, меланхолично, как будто она спрашивала не про мужчину в своей спальне, а про погоду за окном.       Он вздохнул. Плечи будто сами по себе напряглись.       — Охранник. Новый.       — Мм… А зовут как?       Голос — лениво-сонный, будто всё это не имеет никакого значения, но вежливость требовала соблюсти ритуал.       — Леви, — коротко, твёрдо. Взгляд не отвёл.       В её глазах на миг сверкнуло — искра, крошечный отблеск узнавания, будто внутри что-то щёлкнуло. Но тут же погасло. Бесследно. Как будто и не было.       По спине Леви прошёл ледяной шорох. Её ноги мягко коснулись пола — она спрыгнула, бесшумно, будто не весила вовсе. Бледные ступни, аккуратные, словно вылепленные. Девушка прошлась по комнате медленно, с интересом, как будто видела её впервые. Подошла ближе, остановилась на расстоянии нескольких шагов. Его настороженность только усилилась.       — Что это был за визг? — спросил он, переходя к сути.       Она приподняла брови, взгляд её скользнул не по нему, а сквозь него, будто он был частью фона.       — Визг? Какой?       Он не отводил взгляда. Не моргнул.       — Такой, от которого стены дрожат.       Она замерла, словно действительно не понимала. А потом вдруг будто вспомнила. Легко выдохнула.       — А-а… — подошла к окну, указала тонким пальцем наружу. — Видишь вишеньку?       Он скосил взгляд, прищурился.       — Ну?       — Мой отец на ней повесился. В особенно тёмные ночи… я постоянно вижу, как он качается.       Он снова посмотрел на дерево. И вправду — что-то шевелилось. Неясная тень, будто чья-то фигура. В этот момент она снова визгнула — коротко, резко.       Он дёрнулся, почти отпрянул.       — Что?       Она, всё с тем же лицом, указала в ту же сторону.       — Вон.       Леви прищурился, выцепляя в темноте силуэт. Мелькнуло чёрное пятно. Движение. Пёрышки.       — Это ворона, — выдохнул он, облегчённо.       Девушка прошлась вокруг него — тихо, как призрак. Босые ноги касались пола так легко, будто она скользила. Но взгляд не отрывался от него ни на мгновение — изучающий, почти научный. Словно она никогда раньше не видела человека живьём.       — Ты будешь за мной наблюдать? — спросила она, склонив голову.       Он остался недвижим, словно прибит к полу:       — Да.       Она будто хотела улыбнуться — уголки губ чуть дрогнули, но не сложились в улыбку.       — Как за животным?       — Как за человеком.       Она рассмеялась. Тихо. Лёгкий смешок, будто тушь по шёлку. Он не звучал — он оставлял след.       — Как благородно, — почти прошептала она, словно хранила чужую тайну.       Он уже собирался уйти. Всё внутри требовало покинуть эту комнату. Быстрее.       — Если всё хорошо, я пойду, — сказал он, разворачиваясь к двери.       — Побудь со мной.       Фраза прозвучала неожиданно. Просто. Без просьбы, без приказа. Она смотрела прямо ему в глаза. Никакого вызова, только что-то неуловимо личное.       — Мне снятся кошмары. Часто. Мне страшно. А я тут одна… Поэтому…       Он не успел ответить. Её ладонь коснулась его запястья. Лёгкое касание, почти невесомое. И он… пошёл за ней. Без усилия. Без логики.       Она не тянула. Просто развернулась и прошла вперёд. Легла на кровать, небрежно, по-хозяйски, уставившись в пустую стену. Он сел рядом. Не знал, куда деть руки, что сказать, как сидеть.       С одной стороны — приказ от начальства.       С другой — полнейший бред.       Такого он не видел даже в аду.       — Знаешь, Леви… ты можешь быть свободным в этом доме. Хочешь — ругайся. Хочешь — воруй. Хочешь — исчезни.       Она сделала паузу.       — Но никогда не лги.       Он удивился. В голосе — ни давления, ни просьбы. Просто утверждение. Странное, выбивающееся из всего разговора.       — Что?       — Ненавижу, когда врут, — объяснила она, всё тем же меланхоличным, спокойным голосом. Как будто делилась воспоминанием, а не принципом.       Он казался внешне спокойным. Но внутри…       Может, сигануть с окна? Добегу ли до корпуса, если прямо сейчас?       В груди бурлила злость.       Но лицо оставалось ровным.       — Расскажи немного о себе, — продолжила она.       Эрвин, твою мать…       — Я… с юга стены Мария, — произнёс он. — Потерял всех после первой атаки. Последние годы жил в Тросте.       Она медленно кивнула. Глаза оставались прикрытыми, голос стал мягче:       — Понимаю… Это больно. Я тоже всех потеряла.       Задумалась. Потом почти усмехнулась, но без веселья:       — Живу одна. На всём белом свете.       Он сжал челюсть. Внутри колотилось: Она же как дитё. Инфантильная. Глупая до чёртиков… Неужели Эрвин действительно это сделает?       Он молчал. Сидел рядом, не двигаясь, и с каждым её словом ощущал, как что-то внутри него сопротивляется. Всё это — против его природы. Против принципов, против логики. Он никогда не был тем, у кого была жалость. Ни к детям, ни к женщинам, ни к себе. Эмпатия — чуждое слово. Он не спасал. Он не жалел. Он выживал, потому что иначе — смерть.       Но сейчас… это всё пахло чем-то очень неправильным.       Он понимал, ради чего это делается. Ради чего он здесь. Это и только это удерживало его в этой комнате.       — Почитаешь мне? — вдруг спросила она.       В голове закружилось: Я — Леви Аккерман. Я разрезал титанов пополам, я шёл по кишкам, я слышал предсмертные стоны, я видел смерть так часто, что она мне кивал — но… Почитать?       Он выдохнул, как от пощёчины.       — Почитать? — переспросил, глядя на неё, будто она только что предложила ему станцевать.       Просто убейте меня.       Она внезапно чуть оживилась. Поднялась, подползла к прикроватной тумбочке, аккуратно достала книгу, обернула её в руки, как что-то ценное, и протянула ему:       — Это помогает мне уснуть.       Он взял. Взгляд скользнул по обложке.       — Вы… не умеете читать?       — Умею, — ответила она просто. — Просто очень не хватает чьего-то голоса рядом.       Он молчал. Сжал челюсть. Думал, что вот сейчас — точно скажет «нет». Но рука сама раскрыла книгу. Губы сами начали читать.       Слова плыли. Он не вникал. Но голос его был ровным. Чистым. Глубоким. Спокойным. Если бы можно было влюбиться в голос — это был бы тот случай.       Он читал, не глядя, не дыша лишнего. Каждое слово звучало как заклинание. Каждое — будто не для неё, а для того, чтобы самому не распасться.       Минут через пять он поднял глаза.       Она спала.

***

      На следующее утро всё было не так. Хотя с виду — всё по-прежнему. Тишина, та самая вязкая, как пыль в воздухе. Ни скрипа, ни шороха. Как будто дом вымер. Даже шагов служанки не слышно — только где-то вдалеке проскальзывали едва уловимые звуки. Но именно в этом мертвом спокойствии чувствовалось: что-то не так. Слишком ровно. Слишком стерильно. Как затишье перед чем-то большим.       Он сидел на узкой кровати, уставившись в стену, в то самое пятно, где штукатурка треснула и напоминала оскал. Потянулся к настенному календарю. Отогнул уголок.       14 октября.       Щелчок в голове. Сегодня он приезжает. Эрвин.       Леви выдохнул и поднялся. Привычным движением натянул жилет, застегнул ремни. Пальцы будто сами работали, без участия мозга. Всё это — автоматизм. То, что спасает, когда думать нельзя.       Он почти дошёл до двери, когда услышал шаги. Женские. Лёгкие, быстрые, уверенные.       — Госпожа Рейлин, пора собираться. Командор Эрвин должен прибыть через час.       Голос был приглушён, как и всё в этом доме. Но достаточно внятный, чтобы выдернуть из мыслей. Леви замер. Попадаться сейчас — последнее, чего он хотел. Решил переждать. Прижался к стене, словно стал её частью, слился с тенью. Всё, чему учился в подземке, пригодилось здесь — в особняке, где стены дышат за спинами.       Щелчок двери напротив. Скрип. Служанка вошла. Он не двинулся. Только прислушивался, как охотник за мышью. Через минуту всё снова стихло. Но по ту сторону перегородки ожила тихая, почти театральная сцена.       Служанка что-то раскладывала. Ткани шуршали, шелестели. Платья. Мягкие, дорогие, ненужные. Он почти видел, как Рейлин смотрит на них с тем самым выражением, что он уже начал узнавать — пустым, не заинтересованным. Не отстранённым — нет, это было что-то другое. Как будто ей и правда всё равно. Не по позе. По сути.       — Госпожа, какое выберете? — прозвучал робкий голос служанки.       Пауза. Долгая.       — Можешь быть свободна. Я справлюсь.       Тон — безукоризненно вежливый, но… холодный. Как если бы королева разрешила подданному умереть.       Скрип двери. Служанка ушла. И снова — тишина.       Он приоткрыл дверь. Осторожно. В коридоре никого. Вроде бы самое время выйти. Но, сделав шаг, остановился.       Она стояла у зеркала. Уже в платье, но с распущенным корсетом. Спина — обнажённая. Белая, гладкая. Плечи тонкие, хрупкие. Не двигается. Не поворачивается. Как будто не замечает его вовсе.       Он сжал челюсть, выдохнул носом, зарычал почти беззвучно:       — Госпожа… вам бы дверь научиться закрывать.       — Затяни мне его, — ответ был спокойный, как будто речь шла о чашке чая, а не о его собственных нервах.       Он приподнял бровь.       — Что?       Ни движения. Ни повторения. Только она. В зеркале. Стоит. Ждёт. Как будто и не было этих слов. Просто молчит — и этим всё говорит.       Он сделал несколько шагов. Каждый будто отдавался в голове, как шаг к виселице. Подошёл. Она не шелохнулась. Только убрала волосы вбок, как бы мимоходом — давая доступ. Он машинально отметил: волосы чистые, пахнут лавандой. Дьявол.       Он посмотрел на спину. На лопатки. На то, как кожа ложится на кости. И понял — она не просто стоит. Она как будто ждёт приговора. Не просьбу. Не помощь. Именно приговор.       Он коснулся верёвок. Намотал. Начал тянуть.       — Сильнее, — прозвучало ровно, без эмоций.       Он потянул чуть больше.       — Ещё.       — Достаточно?       — Нет.       — Если я потяну ещё, то кишки полезут через рот. Не находите такую смерть глупой?       — Ещё.       Он застонал про себя. Закатил глаза. Чёрт с тобой.       Затянул до предела. Настолько, что даже он бы не дышал. А она — ни звука. Ни дрожи. Как статуя.       — Спасибо, — сказала она. Спокойно. Так, будто он просто закрыл за ней дверь.       Он отступил на шаг. Она обернулась. Лицо всё то же. Пустое. Спокойное. Как будто говорить было не обязательно.       — Леви, — начала. — Сегодня приедет человек…       Он изобразил удивление. Как умел. С натянутой мимикой, которую никогда не любил использовать.       — Кто?       — Командор Эрвин Смит.       Он почти не дрогнул.       — Командор разведки?       — Да. Просто… — она замолчала. Глаза скользнули вниз. Не от стеснения — будто там, внизу, что-то важное, чего он не поймёт.       — Он вроде бы хороший… но немного пугает меня.       — Пугает?       — Не знаю, как объяснить. Он правильный. Но будто не до конца настоящий. Как маска, за которой кто-то другой.       Он посмотрел прямо.       — Иногда наши сомнения — просто усталость. Про него много хорошего говорят.       Она кивнула. Слабее, чем обычно.       — Наверное, ты прав…       Он развернулся. Вышел. Быстро. Как будто спешил на операцию, а не просто вон из комнаты.       Чёртов Эрвин. Чёртово задание. Кого ты из меня делаешь, ублюдок?..

***

      Карета прибыла с опозданием. Даже лошади, кажется, знали, что не стоит торопиться к этому дому.       Гул колёс раздался не сразу, сначала — будто где-то в другом времени. Словно сцена из сна, где ты понимаешь, что что-то случится, ещё до того, как это случилось.       Леви уже стоял у ворот. Каменные, чёрные от дождей и пыли. В затылок пялился мрачный особняк, впереди — дорога, теряющаяся в зарослях вязов. Возле него — она. Рейлин. Всё такая же невозмутимая. В её взгляде не было ни ожидания, ни тревоги. Будто она знала, что уже проиграла, и теперь просто смотрела на расплату в лошадиных упряжках.       Он не смотрел на неё. Ему хватило её спины, корсета и голоса. Он знал: если начнёт глядеть — не выдержит. А ему сейчас нужно было быть камнем. Тенью. Не человеком.       Карета подкатила, скрипнула тяжёлым железом, остановилась, и Леви услышал знакомый ритм шагов.       Слишком чёткие. Слишком выверенные. Даже походка у него — как парад.       Эрвин вышел из кареты, как с театральной сцены. Чист, выглажен, как будто не проехал десять миль по грязи, а сошёл с обложки пропагандистской газеты. Он знал, что его будут встречать. И, разумеется, выглядел соответствующе. Чуть пафосно. Чуть слишком.       Рейлин склонила голову. Легко. Едва заметно. Почти издевательски. Он наклонился, коснулся губами её руки — деликатно, как положено. Без страсти. Но и без тепла.       — Госпожа Рейлин, вы… изумительны, — произнёс он, с тем самым голосом, которым мог бы продавать яд под видом эликсира.       Она не ответила. Просто снова кивнула, как будто принимала дар, но заранее знала, что он отравлен.       Эрвин выпрямился и встретился взглядом с Леви.       На его лице не дрогнул ни один мускул. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Это была не встреча. Это был шахматный ход. «Я здесь». «Я знаю». «И ты знаешь».       Леви смотрел в ответ. И в его взгляде было всё — и кинжал, и ненависть, и желание сломать кому-то нос. Желательно — дважды. Но руки были по швам, челюсть сжата, а губы молчали.       Они пошли вперёд — к фонтану. Древнему, выщербленному временем и корнями. Вода в нём давно не лилась, но он по-прежнему стоял в центре двора, как памятник всему, что умерло, но не исчезло.       Рейлин села на его каменную кромку. Медленно. Будто у неё были века. Эрвин — рядом. Близко. Слишком близко. Леви шёл чуть сзади. Ни слова. Ни жеста. Только сдержанная поступь охранника, которому очень не нравится, кого он охраняет.       Он сел чуть поодаль, на скамью под деревом. Так, чтобы видеть всё. И никем не быть. Просто тенью с глазами.       И наблюдал.       Эрвин говорил. Много. С увлечением. Его руки двигались — слегка, но с той самой точностью, что делает жест убедительнее слов. Он был мастером этой игры. Умел очаровывать, как змея, в которой яд пахнет лавандой. А она… она слушала. Иногда кивала. Иногда улыбалась — вежливо, пусто, как будто вспоминала, что так делают люди.       Слов Леви не слышал. Но смыслы читал между пальцами.       Вот Эрвин наклоняется ближе, говорит что-то — явно интимное, или важное. А может, просто деликатную ложь.       Вот он касается её руки.       Леви сжал кулаки. Не от злости. От ощущения, что всё это — фарс. Что его, головореза, запихнули в чужую пьесу и велели играть благородного рыцаря. Только вот шпаги нет. И дамы тоже нет. А есть комок в груди и фигура в платье, которая пугает своей мягкостью.       Она убирает руку. Не сразу. Но убирает. И лицо не меняется, но он видит — ей это не нравится.       И вот тогда… тогда в Леви просыпается не ненависть. Не ревность. А жалость. Чёртова, проклятая жалость.       Она глупая. Инфантильная. Но не заслуживает монастыря. Не такой.       Голос Эрвина звучит вдруг громко:       — Госпожа Рейлин, позвольте, я распоряжусь, чтобы лошадям дали воды. Подождите здесь.       Она не отвечает. Даже не смотрит в его сторону. Только сидит, как будто и не было всей сцены. Как будто всё происходящее — не с ней.       Эрвин поднимается. Направляется к Леви. И тут…       Леви встаёт.       Резко. Молча. Без слов — хватает его за ворот. Подтягивает к себе.       — Найди себе кого-то другого, — процедил сквозь зубы. — Я не собираюсь в этом участвовать.       Эрвин не дёргается. Только смотрит. Спокойно. Как всегда. Улыбается, будто это игра.       — Я понимаю. Но ты знаешь, что это нужно.       — Мне нужно не это, — рычит Леви.       Оба бросили взгляд в сторону. Рейлин всё так же сидела. Ни одного движения. Ни взгляда в их сторону. Будто разговаривали двое призраков, и она была не здесь.       — Потерпи, — говорит Эрвин. — Всё скоро закончится.       Леви отшатывается. Почти шипит:       — Воды лошадям?..       — Будь добр, — с кивком. Словно он ему вежливо заказал кофе.       И потом — последнее:       — Помни. Тебе нужно её расположить. Настроить. Будь осторожен.       Расположить? Настроить? Он едва не рассмеялся. А что потом? Усыпить и отправить в ящик с пометкой «не беспокоить»?       Он молча разворачивается. Уходит. Спиной. Не оборачиваясь. Если обернётся — взорвётся.       Он дал воду лошадям. Медленно. Механически. Привычными движениями. Проверил сбрую, погладил морду одной из кобыл — она фыркнула, но не отступила. По крайней мере, животные ещё честны. Среди них нет Смитов. И костюмов. И шёпота за спиной.       Когда он вернулся — всё было по-прежнему. Фонтан. Эрвин. Она. Театральная сцена без зрителей. Диалог, в котором он не участвовал, но слышал каждый подтекст.       Он не пошёл к ним. Сел на лавку за спиной. Где положено. Где видно. Где не слышно. Вытащил сигарету. Закурил. Медленно. Горечь затянула лёгкие.       Ненавижу эту дрянь… Но в такой ситуации…       Дым стелился, как его мысли. Горько. Медленно. Обволакивающе. Всё внутри — сжалось. Но лицо оставалось маской.       Он ждал. Пока это закончится. Или он сам.

***

      Прошло уже несколько часов с того момента, как Смит покинул особняк, но гул мыслей в голове не стихал. Напротив — становился гуще, как дым в закрытом помещении. Леви сидел у себя — в узкой коморке, где не было видно ни дня, ни ночи, ни даже времени. Только старые доски, стены, хранящие тишину, и ощущение, что воздух не двигается совсем.       Он пытался заснуть. Закрывал глаза. Лежал. Вставал. Бесполезно.       Всё тело было напряжено, будто он так и не вышел из боя. Хотя формально — боя и не было. Только разговор. Только фонтан. Только женщина с лицом, как у фарфоровой куклы, и командор с руками, полными лжи. Но он ощущал усталость не как физическую — как чужую кожу, в которую его засунули насильно.       Выдохнув, он поднялся, шагнул к двери и на секунду задержался, вглядываясь в щель. В коридоре было темно, только слабый свет от окна. За ним — вишня. Сквозь ночной туман листья её казались чернилами, размазанными по стеклу. Пейзаж был мертвенно-спокойным. Таким, в котором можно было или застыть навсегда, или начать двигаться.       Он выбрал второе.       Если не можешь заткнуть мысли — отвлеки их.       В голове всплыло единственное место, где можно было хоть ненадолго затеряться: библиотека. Там хотя бы были слова. Бумага. Запах пыли и чернил. Не лица. Не взгляды. И не… вина.       Он накинул куртку и вышел. Коридор был пуст. Половицы под сапогами не скрипели. Дом, казалось, замер — и смотрел ему в спину.       Дверь в библиотеку поддалась с мягким, почти ленивым щелчком. Сквозняк тут же влетел внутрь, будто давно ждал, чтобы прорваться, и оплёл ноги Леви холодным дыханием. Комната встретила его тишиной — глухой, тягучей, как на дне колодца. Высокие потолки терялись в тенях, освещённые лишь случайными вспышками пламени свечи в его руке. Пол под ногами скрипел приглушённо, словно нашёптывая: ты здесь чужой. Уходи.       Он шагал медленно. Левую ладонь озарял дрожащий огонёк — неровный, будто и сам боялся сказать лишнее. Вдох — и в нос ударил запах старых чернил, пыли, высохшей кожи переплётов. Воздух был плотным, почти неподвижным. Ни шороха. Ни жизни.       Он брёл между стеллажами, не думая, зачем. Просто… чтобы идти. Чтобы не стоять. Чтобы не чувствовать, как внутри всё сжимается от бесполезности этой роли. И вдруг — то самое, что всегда срабатывало. Щелчок в спине, в животе. Чутьё. Что-то не так.       Он остановился.       Из-за одного из стеллажей, в полосе света, где едва-едва таяла тень, она. На полу.       Тонкая, почти до неестественности хрупкая, как вырезанная из белёсой бумаги. Босая. В той же ночной рубашке, будто вынутая из чужого сна. Сидела скрестив ноги, с книгой на коленях и смотрела… не в книгу. В никуда. Как будто внутри неё не осталось ни звука, ни пульса. Рядом — прозрачная баночка. Без этикетки. Полупустая.       Он нахмурился. Приблизился на шаг.       И в этот момент — её пальцы подняли одну из таблеток. Небрежно. И так же, не думая, просто… бросили в рот.       Секунда.       Глаза Леви расширились. Сердце рвануло вверх.       — Госпожа?! — голос прозвучал хрипло, сорвано, сквозь сжатое горло.       Он метнулся к ней. Свеча качнулась в руке, едва не выпала, огонь с дрожащим пламенем едва не лизнул пол. Он опустился на колено, схватил банку, поднёс ближе к глазам — но на стекле остались лишь мутные разводы, следы клея, размытые символы. Ничего читаемого.       — Что это?.. — прошипел он, глядя на неё. — Выплюньте.       Она не двигалась. Ни звука. Ни жеста. Веки полуопущены. Дыхание… он не был уверен, есть ли оно. Тело — прямое, неподвижное, как у спящей куклы.       — Выплюньте, чёрт побери, — повторил он тише, но с тем же напором, будто словом мог выдрать из неё жизнь.       Неужели Эрвин ей настолько не нравился?.. Господи…       Она не шевелилась.       Сумасшедшая… — прошипел он, но голос прозвучал тише, чем хотелось. Не ругань, не обвинение — глухое, острое отчаяние, прорывающееся наружу сквозь стиснутые зубы.       Он резко подался вперёд. Ладони уверенно взяли её лицо, пальцы крепко обхватили челюсть, заставляя ту приоткрыться. Ни мягкости, ни вопросов — только рефлекс, только страх, тот самый, о котором не говорят. И прежде чем она успела что-либо сказать или даже осознать, его пальцы скользнули внутрь — грубовато, чуждо, нарушая все границы. Он не думал. Он действовал.       И тогда… она посмотрела на него.       Глаза Рейлин широко раскрылись. Впервые за всё это время в них не было меланхолии, ни привычной стеклянной пустоты. Только удивление, почти испуг. Живое. Резкое. Настоящее. Она замерла, не отпрянула, не дёрнулась. Только сидела, как вкопанная, с его рукой во рту и дыханием, срывающимся в груди.       Всё остановилось. Комната исчезла. Остался только этот кадр — теплота кожи, лёгкое дрожание её плеч, пульс под её тонкой шеей, невесомое касание её губ к его пальцам. Он продолжал искать — осторожно, скользя по нёбу, по языку, почти боясь признаться, что и сам уже не знает, что ищет. Паника отступала, сменяясь странным притяжением, обволакивающим, мягким и невыносимым.       Их лица были так близко, что он чувствовал, как щекочет её дыхание. Не жаркое — тёплое. Живое. Он взглянул в её глаза — они были неподвижны, большие, в тени. Но теперь в них что-то горело.       Он всё ещё держал пальцы у её губ. На автомате. Словно тело не успело понять, что мозг уже давно отдал команду «отступить». Медленно провёл подушечками по её зубам — лёгкий, почти смешной стук костяшек об эмаль прозвучал глухо, будто упрёк. Никакой таблетки он не нащупал.       Она чуть отпрянула. Сглотнула — так, что едва заметно дёрнулась тонкая шея — и произнесла, не поднимая взгляда от пола, глухо, будто разговаривала с собой:       — Это… просто… успокоительные, — произнесла она, тихо, не глядя на него. — И они уже во мне.       Леви замер. На секунду. Только теперь взглянул на свою руку — влажную, блестящую. Его пальцы. Её рот. И вся эта сцена, как кадр из сна на грани бреда.       Внутри что-то сжалось в комок.       Хочу сдохнуть прямо сейчас.       Рука так и осталась висеть в воздухе. Бестолково, жалко, чуждо, как и гробовая тишина, такая плотная, что, казалось, даже книжные полки отвернулись от них в осуждении.       Он прокашлялся. Тихо. Не от простуды — от стыда, который не укладывался в слова.       Она не посмотрела. Потянулась куда-то вбок, нащупала салфетку и молча протянула. Не глядя. Как бы между делом. Он так же, не глядя, взял.       — Просто выполняю свою работу, — выдавил он, будто это могло хоть как-то вернуть достоинство в этот момент.       Тишина снова затянулась. Пауза затянулась почти до мучительного.       Она, наконец, повернула к нему голову. Посмотрела. Взгляд был не читающим, не холодным — каким-то другим. В нём было всё: и усталость, и принятие, и лёгкий, почти незаметный смешок в глубине, будто она уже написала в голове короткий рассказ об этом инциденте.       И потом, не меняя интонации, без пафоса, будто говорила о погоде:       — Командор Эрвин… меня замуж позвал.       Леви нахмурился. Не резко. Не демонстративно. Просто взгляд стал плотнее. Лоб — чуть напряжённей.       — Это… хорошо. Вы подходите друг другу, — произнёс он глухо. Как реплику, выученную на зубок. Без веры. Без вкуса.       Слова прозвучали как плохо выученная реплика. Слишком механично, слишком туго, слишком… не от сердца. Он и сам это понял.       Рейлин повернулась к нему. В её взгляде мелькнуло нечто — не упрёк, не обида. Грусть. Чистая, не размазанная. Как лёгкий след пальцев на стекле.       — Правда?       Он молча кивнул. Потом, чуть тише:       — Вы не хотите?       Она не сразу ответила. Посмотрела в сторону, как будто искала правильное слово среди книжных полок.       — Не знаю… Просто… — её голос стал почти прозрачным. — Мне… беспокойно.       Он выдохнул через нос. Сел ровнее, будто снова вернулся к роли наблюдателя.       — На вид он неплохой. Заботится.       — Да, — кивнула она. — Но… я никогда не была с мужчиной. Не знаю, что такое отношения. А уж тем более — брак…       Эти слова ударили как что-то слишком честное. Без паузы, без фильтра, без манипуляций. Просто правда. Слишком наивная для этого мира.       Он отвернулся. В голове зазвучало: глупая… Не в презрении — в раздражении. От того, как можно быть такой чистой в такой грязной игре.       — Научитесь, — произнёс он на выдохе. — Ничего не приходит сразу.       Она вдруг посмотрела на него. Неожиданно. Ровно, спокойно, но в этом взгляде было что-то мягкое — не изучающее, а спрашивающее. Пальцы её едва коснулись его руки. Легко. Ненавязчиво. Будто проверяя, можно ли.       Он замер. Тело отреагировало быстрее сознания. Он не отдёрнулся. Просто… остался. Смотрел на её лицо, а в голове уже сыпались фразы, одна глупее другой. Она произнесла тихо:       — Леви… какого это… отношения?       Он перебрал в голове сотню вариантов ответа. Ничего не подошло. Всё звучало бы фальшиво, всё было бы не тем. В конце концов, он просто выдохнул:       — Не знаю я.       Она опустила глаза. Голос был тише:       — Тоже одинок?       Он не сдержался. Цокнул. Не раздражённо — скорее устало:       — Это не так важно.       Взгляд скользнул вниз — на её босые ноги, вытянутые на холодном полу. Внутри снова зазвенела злость. Не к ней. К ситуации. К тому, что он видит всё это и не может не реагировать.       — Не сидите тут, — буркнул он. — Пол ледяной.       Она не ответила. Только приподняла бровь. Легко, лениво. Словно смотрела, как далеко он зайдёт.       Он встал. Вздохнул. На автомате. Сделал шаг.       — Идите отдыхать, госпожа.       Молчание. Она осталась сидеть.       Он снова выдохнул, уже тише. Голос стал глуже:       — Не заставляйте меня вас тащить.       И она… снова ничего. Ни слова. Смотрела, будто в ней не было ни грамма сомнения, что он это сделает.       Он и сделал.       Подошёл. Молча. Подхватил. Легко, будто она была сделана из воздуха, а не из костей и кожи. Она резко вдохнула — как человек, которого неожиданно обдало ветром. Замерла. Не дёрнулась. Ни единого движения. Только дыхание. Ровное. Слишком ровное.       Он нёс её по коридору. Шаги — глухо. Воздух вокруг — тяжёлый. И в голове лишь одна мысль, как короткий смешок:       Почитал, блин.