Вишня

      Этой ночью, как и многими другими, я сидел один. В своей тесной каморке, где ни дня, ни ночи, лишь гул крови в висках и стены, сдавливающие со всех сторон. За эти дни я, кажется, начал терять рассудок. Сам того не замечая, привык к ней. Хотя какое там «привык» — это уже похоже на зависимость. Один день она позволяет подойти ближе, чем дозволено, другой — будто растворяется в стенах, и хоть весь особняк обыщи, не найдёшь. Эти качели ломают не хуже пытки. Я понимаю, что нахожусь здесь по заданию, что всё это ради дела. Но стоит ей бросить на меня короткий взгляд, и внутри будто что-то срывается с цепи.       Это ведь не похоже на любовь. Нормальные люди так не влюбляются. Любовь — это тепло, это выбор. А то, что творится со мной, больше напоминает болезнь. Какую-то тёмную силу, от которой не отмахнёшься. Она может молчать целый час, сидеть неподвижно, словно кукла, а мне будет достаточно мельчайшей перемены в её лице, чтобы спину пробежали мурашки. От каждой меланхоличной улыбки, такой блеклой и пустой, — внутри будто вспыхивает искра.       И это пугает меня сильнее всего.       Я сбился со счёта, сколько времени провёл в этих стенах. Старый календарь на стене давно выцвел, цифры размыло сыростью, и я перестал что-то отмечать. Теперь просто живу день за днём, как пёс у двери, сторожащий хозяйку с подбитой головой. Хозяйку, которая, кажется, получает особое удовольствие от того, что травит меня своим существованием.       Я научился различать её звуки сквозь дверь. Вот она идёт босиком, ступни едва шуршат по полу. Вот что-то с глухим стуком падает — наверное, подушки. А вот этот скрежет — ногти по древесине. Сначала я думал, что это сводит с ума, теперь ловлю себя на том, что различаю каждую мелочь так же чётко, как дыхание перед ударом.       Сегодня к ней явился мужчина. Я не знаю кто он — гость, знакомый, или просто случайный прохожий, которого пустили за ворота. Элеонор ясно дала понять: «не высовывайся». И я послушался, остался в комнате.       Ну и прекрасно. Пусть разбираются сами, лишь бы меня не трогали. Только вот почему тогда я, как последний идиот, сижу под дверью, затаив дыхание, и пытаюсь уловить хоть обрывок? Хоть звук, хоть тень их разговора. Она в опасности? Или, что хуже, ей хорошо?       Голос у него низкий, зрелый, не юнец. Ясно слышно — старше меня. Каждое слово отдаётся в стенах так, будто нарочно. Я ненавижу то, что прислушиваюсь. Ненавижу то, что не могу оторваться.       До меня долетали лишь обрывки. Что-то про инцидент… что-то про её покойного брата. Но слова размывались в воздухе, уходили в щели, словно нарочно от меня прятались. И всё равно — одно я услышал отчётливо, словно оно было произнесено прямо у моего уха: «не вини себя, моя любовь».       В этот миг у меня во рту хрустнул зуб. Настолько сильно я сжал челюсти, что кусок эмали откололся и остался на языке. Металлический привкус ударил по нёбу, и я понял — если ещё миг посижу тут, я сорвусь.       Руки сами потянулись к дверной ручке. Дальше… пустота. Я не мог двинуться, не мог вломиться внутрь, не мог даже выдохнуть. Я застрял между яростью и чем-то ещё, куда опаснее ярости.

***

      Пять дня назад.       Дом оживал особенным звоном — не тот, что бывает утром, когда пахнет свежим хлебом и мокрым сеном, а вечерний, усталый, вязкий. Служанки метались по коридорам, одни волокли охапки белья к сушке, другие торопливо раскладывали ночные рубашки и постели, третьи — возились у госпожи в покоях, помогая ей готовиться ко сну.       Ванная сияла паром. Посреди комнаты возвышался круглый чан, из которого струился белёсый туман, вьющийся под потолком. Вода внутри поблёскивала мягким светом, и вся эта роскошь выглядела чем-то совершенно невозможным для простого люда — чуждой, сказочной. Такие ванны можно было встретить разве что в домах знатных господ или при дворе королевской семьи.       Тот, кто вырос среди простолюдин мог только мечтать хоть раз увидеть подобное — и то во сне. Здесь же это было обыденностью, частью ритуала конца дня, роскошью, которой служанки касались лишь кончиками пальцев, а потом спешно отдёргивали руки, будто боялись обжечься чужим богатством.       Кто же знал, что и мне когда-нибудь придётся прикоснуться к «богатой жизни». От бездарного лежания на своей жёсткой койке меня вырвал сухой голос Элеонор:       — Леви, поднимайся. Нужно носить вёдра в ванную госпожи.       Я только тяжело выдохнул. Хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи, но какая от этого польза? Если раньше сквозь эти тёмные коридоры хотя бы изредка пробивалось солнце, то теперь, казалось, оно навсегда испарилось с неба. Целая неделя сплошного мрака и холода.       Вода грелась на огне в медных чанах, пузырясь и выпуская клубы пара, словно из самой преисподней. И угадай, кому предстояло перетаскивать это всё наверх? Правильно. Мне.       Я поднялся, стиснув зубы, и взял первое вёдро. Вес сразу врезался в руки, будто хотел разорвать сухожилия. Шаг за шагом по скрипучим ступеням, среди духоты и влажного пара, который лип к коже, — и вся эта роскошь почему-то ощущалась не благословением, а ещё одним испытанием.       — Напомни мне, — выдавил я сквозь зубы, поднимая тяжёлое ведро с первого этажа на третий, — почему охранник должен заниматься подобным дерьмом?       Элеонор, стоявшая у лестницы с тем же видом, будто командует армией, только холодно прищурилась:       — Потому что госпожа и так неплохо платит. А таскать такие тяжести кроме тебя тут всё равно некому.       Я скрипнул зубами, не дав себе сорваться, и двинулся дальше. Каждая ступень жалобно скрипела под моими шагами, а пар из вёдер лип к коже, превращая простую работу в пытку.       За три подхода медный чан в ванной лишь едва прикрыл дно. Я выдохнул сквозь сжатые зубы и посмотрел на это жалкое зрелище. До «роскошной купели» ещё было, как до стены Мария пешком.       Каждый мой подъём на третий этаж сопровождался одним и тем же — навязчивыми мыслями, от которых я сам же и морщился. Ноги делали своё дело, вёдра плескались, плечи ныли, а голова — будто нарочно — возвращала к одному: я ловлю себя на том, что хочу увидеть её. Хочу, чтобы она мелькнула в дверях, чтобы задержала на мне взгляд, хоть как-то показалась. Дурь. С каждым новым шагом вверх становилось только противнее от этих мыслей. Мерзко. Она же, можно сказать, почти невеста Эрвина, а я веду себя как мальчишка, которому достаточно улыбки, чтобы сбить с толку.       И будто сглазив, на девятый раз, когда плечи уже горели, а ладони дрожали от тяжести, она появилась. Просто вышла в коридор — лёгкий, почти прозрачный халат в пол, шаги босые, тихие. А я стоял, обливаясь потом, с вёдрами, как проклятый. Она даже не удостоила меня взглядом. Мимо. Словно меня тут не существовало вовсе. И внутри, как назло, кольнула обида: «я тут полдня воду таскаю, хоть бы бровью повела, хоть кивнула — мол, старался не зря». Но нет. Ничего. Ей, как и всегда, было всё равно. Абсолютно. И, наверное, именно в этом и крылась вся её сила — равнодушие, от которого почему-то хотелось вцепиться зубами, лишь бы она хоть как-то отреагировала.       С губ почти сорвалось признание — «как же я тебя ненавижу», — но язык будто прилип к нёбу, и я лишь стиснул зубы, следуя за ней в ванную с очередным ведром. Я и сам не заметил, как превратился в её пса, прислугу, раба — без всяких приказов. Одного её взгляда хватало, чтобы я выполнял всё, что угодно.       Пар стлался по полу, густой и тягучий, будто скрывал нас обоих от глаз мира. Руки дрожали от тяжести, и вода в ведре грозилась выплеснуться, стоило хоть на секунду потерять равновесие. Я медленно поднёс его к чану, чувствуя, как напряжение вместе с каплями пота скатывается по вискам. Гулкое журчание, когда вода влилась внутрь, на миг заглушило мысли.       А затем — лёгкий шелест ткани. Белый халат скользнул по её плечам и упал на пол, беззвучно, словно тень. Передо мной предстало тонкое, почти призрачное тело, изящное, хрупкое, будто вырезанное из фарфора. Ни дрожи, ни стыда — только спокойствие, как у статуи, у которой и спрашивать разрешения бессмысленно.       В тот миг ведро в моей руке качнулось сильнее, и едва не вылилось всё, что я нёс. Я зло втянул воздух, пытаясь удержать и воду, и себя.       Я не мог оторвать взгляда ни на секунду, пялился на неё, как пятнадцатилетний на первую в жизни обнажённую девушку. Впрочем, этой фразой можно было описать всё моё отношение к ней — болезненное, неловкое, неправдоподобное. Она сделала шаг, другой, и плавно опустилась в воду, будто скользнула в зеркало, растворяясь в клубах пара. Янтарные пряди распустились по поверхности, постепенно темнея и утяжеляясь, пока не исчезли в глубине. Свет луны пробивался сквозь оконное стекло и смешивался с дрожащими огоньками свечей, и в этом зыбком мерцании я различал её силуэт. Хрупкая фигура, бледная кожа, очертания, будто созданные, чтобы мучить и дразнить взгляд. Холодный сквозняк, проникший в щели, колыхал пламя, и казалось, сама реальность дрожит вместе со мной.       Она положила ладони на холодные бортики, медленно приподнявшись в воде, и устремила на меня взгляд — прямой, неожиданно цепкий.       — Леви…       Я едва не вздрогнул. Послышалось? Или она и вправду произнесла моё имя? После более чем недели показного равнодушия, в котором я, кажется, начал тонуть, каждое её слово прозвучало как выстрел в тишине. Я ничего не ответил, лишь смотрел, не веря, что она и правда обратилась ко мне.       — Устал? — последовал её тихий вопрос, будто между прочим.       «Устал? Устал ли я? Да ты смеёшься», — хотелось выдать вслух. Но вместо этого я выдохнул хрипло, сухо, словно проверяя самого себя на прочность:       — Пока живой.       Она оттолкнулась от бортика, будто освобождая место — спокойная, как вода вокруг.       — Присоединяйся. Отдохнёшь, — произнесла ровно, без улыбки, просто как факт.       Ведро выскользнуло из моих пальцев и рухнуло на плитку с гулким звоном. Этот звук разрезал пар, как нож — туман, а мне нечем было прикрыться. Впервые за много лет я не нашёл ответа. Только воздух вырвался из груди коротким, рваным выдохом.       Шаг. Ещё шаг. Свечи дрожали — от сквозняка или от моих сомнений — и тени плясали по стенам, пряча её, снова выдавая. Лицо всплыло из пара — бледное, гладкое, с большими зелёными глазами, в которых не было ни просьбы, ни насмешки. Только спокойствие. И ожидание.       Я остановился у края. Вода звенела тишиной.       Она чуть приподнялась в воде, и пар мягко скользнул по её телу, обрисовывая линии так, будто сам воздух пытался её укрыть. Пальцы легко коснулись моего воротника, будто играючи, задержались на пуговице. Я замер. Одно её невинное движение оказалось сильнее любого приказа или угрозы. Глухой, низкий звук вырвался у меня из груди, и я понял: теперь дороги назад нет.       Я наклонился ближе, чувствуя влажное тепло её дыхания. На кончиках пальцев пульсировало напряжение, кожа будто горела от близости. Она не отводила взгляда, её глаза оставались спокойными, меланхоличными, но под этой поверхностью теплилось что-то другое — будто в самой глубине, в тени её души, тлел огонь.       Моя рубашка сползла с плеч, ткань тяжело упала на пол, и вместе с этим я ощутил странное освобождение. Она легко потянула меня ближе, и я, не сопротивляясь, оказался у самого бортика. Вода коснулась моей кожи — горячая, жгучая, как будто впускала меня в её мир, в её пространство, в которое никому и никогда не было позволено входить.       Я скользнул в ванну, вода вздрогнула вместе с моим телом. Она чуть отодвинулась, оставляя место, но глаза её не дрогнули. Между нами не было резких движений — только медленное, осторожное приближение, как будто мы оба боялись разрушить хрупкую ткань момента.       Мои пальцы коснулись её ключицы — скользнули вверх, к шее, задержались, словно проверяя, жива ли она, или передо мной всего лишь отражение в воде. Она чуть прикрыла глаза и едва заметно склонилась навстречу. Сердце гулко ударяло в висках, каждое биение будто отдавалось эхом в этой тесной комнате, в каждом вдохе, в каждой капле, скользящей по её плечу.       Я опустил голову ближе, и наши лбы соприкоснулись. Это было не похоже ни на что: слишком близко, слишком честно. В этом соприкосновении было всё — и её молчаливые вызовы, и моя злость, и то странное чувство, от которого хотелось и бежать, и держать до последнего.       Я чувствовал, как её дыхание касается моего лица, едва заметное, но сводящее с ума. Мы всё ещё сидели напротив, но пространство между нами исчезло. Мои пальцы, до этого робкие, скользнули по её щеке, по линии подбородка, вниз — к ключице. Она не шелохнулась, лишь прикрыла глаза, словно доверяла мне что-то большее, чем собственное тело.       Я медленно провёл ладонью по её плечу, ощущая влажное тепло кожи, будто сама вода пыталась укрыть её, но не могла спрятать от меня. Она слегка вздрогнула, но не отстранилась. Напротив — её руки вдруг легли на мою шею, тонкие пальцы чуть впились в кожу, и это невинное касание оказалось сильнее любого удара.       Мы сблизились. Сначала лоб к лбу, потом я почувствовал её губы — мягкие, осторожные, будто она сама училась в эту секунду. Неуверенный поцелуй превратился в жадный — она тянулась ближе, я не отстранялся, лишь крепче держал её за спину, прижимая к себе. Вода колыхнулась, разливаясь по краям, будто тоже не выдерживала напряжения.       Её тело было хрупким, но в этой хрупкости скрывалась странная сила. Когда она поднялась чуть выше и устроилась на моих коленях, я ощутил, как каждая мышца в моём теле напряглась, но не из страха — из того самого желания, которое я никогда не позволял себе испытывать. Я словно впервые понял, что значит зависеть не от приказов, не от долга, а от прикосновения человека.       Мои руки скользнули по её талии, осторожно, будто я прикасался к чему-то слишком хрупкому, способному исчезнуть. Она чуть выгнулась, позволив себе легкий стон — тихий, едва слышный, но от этого ещё более пронзающий. Вены на моих руках будто разорвались от напряжения.       Я целовал её снова — шею, плечо, мокрые волосы прилипали к губам, но мне было всё равно. Она дрожала, не то от холода, не то от близости, и каждая эта дрожь отзывалась во мне, как собственная.       Слова тут были лишними. Было только дыхание, вода и ощущение, что если я сейчас отступлю, то потеряю всё.       Её губы едва оторвались от моих, и вдруг, прямо в ухо, тихо, но отчётливо прозвучало:       — А командор Эрвин будет меня так же касаться?       Я словно камнем пошёл ко дну. Все мышцы сжались, пальцы вонзились в её талию сильнее, чем следовало, будто я хотел удержать её здесь, в этой секунде, и не позволить ей принадлежать никому другому.       — Да… — выдохнул я сквозь зубы, глухо, с хрипом, и в этом «да» не было ни капли согласия, лишь бессильная злость и тоска.       Мои движения изменились — больше не осторожные, а резкие, порывистые. Я прижал её к себе так близко, что между нами не осталось воздуха. Прикосновения стали твёрже, хватка крепче, поцелуи — настойчивее, почти грубые. Она откинула голову назад, открывая горло, позволяя мне целовать его, словно подставлялась под эту резкость, словно в ней самой жила тоска, отзывающаяся на мою.       Она не произнесла ни слова, но её тело отвечало: пальцы, которые до этого осторожно касались, теперь вцепились в мои волосы, ногти прошлись по коже на затылке. Она выгнулась в воде, впуская каждое моё движение, принимая, будто именно такой силы ей и не хватало.       Толчки становились всё увереннее, и вода вокруг нас билась о края, тихо расплёскиваясь, словно подтверждая эту внезапную бурю. Она задыхалась, но не отталкивала — наоборот, её дыхание стало чаще, прерывисто, губы то и дело находили мои.       Я чувствовал её дрожь — не от страха, не от холода. Она дрожала от этой силы, от моей ярости, от грусти, с которой я не умел быть мягким, но умел держать так, будто от этого зависела жизнь.       Утро встретило меня тяжёлым, будто изнутри звенящим. Я проснулся у себя, но постель казалась чужой, тело — пустым. Во рту до сих пор жёг привкус её губ, её кожи, и он будто не хотел уходить. Перед глазами всё время вспыхивал один и тот же образ: её глаза, её руки, тонкое тело в воде, которое теперь преследовало меня даже с закрытыми веками.       Я проклинал себя за тот день, когда согласился на это чёртово задание. За ту минуту, когда впервые увидел её. Тогда ещё казалось, что это всего лишь работа, — охранять, наблюдать, отчитываться. А теперь… теперь она вытравила всё остальное, оставив в моей голове только себя.       Я влюбился. Необычным, неправильным, почти болезненным способом. Влюбился так, что каждый её жест прожигает меня изнутри, а каждое воспоминание о ней превращает грудь в сплошную рану. И я не знаю, что с этим делать. Всё слишком поздно. Я по уши утонул в ней — и пути наверх больше нет.       Идя по каменной дорожке, я уже заранее знал, какой кошмар мне предстоит пережить. У ворот остановилась карета — слишком чистая, слишком громкая для этих мест, и я сразу понял, кто сидит внутри. Человек, которого я хотел разорвать на тысячи кусочков.       Эрвин Смит собственной персоной. Безупречный, гордый, выглаженный до тошноты. Его походка уверенная, улыбка — ровная, будто вырезанная ножом из мрамора. А я стоял поодаль, чувствуя, как внутри всё рвётся в клочья.       Рейлин ожидала его у ворот. Слишком спокойная, слишком готовая. И вот он берёт её руку, склоняется, целует, одаривает её безупречно подобранными словами, от которых любая женщина дрогнула бы. Любая… кроме неё. Или, может, она и дрогнула — а я не хотел этого видеть.       Я поймал себя на мерзкой мысли: будь у меня хоть капля того, что есть у него — его улыбка, его уверенность, его чистые глаза — может, я тоже имел бы право на её руку. Но у меня ничего этого нет. У меня только злость, клинки и дым в лёгких.       Я не хотел на это смотреть. Развернулся, шагнул прочь, надеясь, что уйду достаточно далеко, чтобы не видеть, не слышать, не знать. С виду они исчезли — наверное, тоже куда-то двинулись. Я блуждал по саду, как потерянный, и всё же наткнулся на них.       В лесу, на покрывале, среди подмёрзшей травы и ржавых осенних листьев. И в тот миг что-то внутри меня оборвалось. Словно железный кулак ударил в рёбра, вышибая воздух. Я прикусил губу так сильно, что вкус крови разлился по языку. Замер, пряча дыхание, будто от этого мог стать невидимым.       Она сидела рядом с ним. Такая красивая, такая наивная, такая… чужая. Её ноги легко лежали поверх его коленей, она позволяла ему держать её руку, позволяла его ладони скользить по её коже. А он всё что-то лепетал про любовь до гроба, и мне казалось, что эти слова царапают меня изнутри, оставляя шрамы.       Когда их лица начали приближаться, я не стал ждать конца. Развернулся и ушёл. Я не хотел видеть. Не хотел знать. Никого здесь, кроме меня и моей злости, быть не должно.       Ноги подо мной стали ватными, каждая — будто не своя. Я вернулся в поместье, руки дрожали так, что едва достал сигарету. Щёлкнул зажигалкой, затянулся так, словно вдыхал яд. Горло жгло, но это было лучше, чем боль внутри.       Дальше всё плыло как в тумане. В голове будто набат — гулко, бесконечно. Только на следующий день я смог восстановить обрывки диалога, будто смотришь испорченную книгу: слова мелькают, а смысл ускользает.       Эрвин. Его голос, ровный, чужой. И его слова — что-то про мою работу, про то, что я справляюсь «недостаточно качественно». Ясное дело — он видел меня. Видел мою реакцию. Видел всё, что я хотел скрыть. И именно это сводило с ума.       Сквозь зубы, сдерживая то ли ярость, то ли отчаяние, я ухватил его за воротник и тараторил, будто сам себя убеждал: — У меня нет другой работы. Моя работа — охранять её.       Не знаю, что ответил он. Его слова — как сквозняк, не держатся в памяти. Но одно я помню слишком отчётливо. Его улыбку. Беззвучную, спокойную, как у человека, которому известно слишком многое. Как у чёртова психа, наслаждающегося моим бессилием.       Я готов был сорваться, готов был превратить его безупречное лицо в кровавое месиво. Если бы не шаги в коридоре. Кто-то приближался — и это единственное, что остановило меня.       Я выпустил воротник, словно обжёгшись, и отступил на шаг. Но руки дрожали. Не от страха. От ярости.       И с этого момента я решил — забыть её. Вычеркнуть. Подавить всё, что копилось, пока ещё не поздно. Лежа на диване, уставившись в потолок, я вбивал себе в голову одну и ту же мантру: ты сильный, ты пережил дерьмо похуже, переживёшь и это.       Я проглотил все чувства, заставил себя застыть, превратиться в бездушную куклу хотя бы снаружи. Пусть внутри рвёт и жжёт, но снаружи — камень. Я поклялся себе не прогибаться… или хотя бы пытаться не прогибаться.       Но стоило закрыть глаза, как мысли возвращались к нему. К тому, что он с ней сделает. Это убивало меня изнутри медленно и мучительно. Я твердил: это во благо человечества, так надо, она будет в порядке.       Но эти слова рассыпались, стоило вспомнить блеск её глаз в темноте, меланхоличный голос, тянущийся сквозь гул ветра, или прикосновение её руки к моей коже. Всё это било в самое сердце, рушило защиту, делало пустыми все клятвы и обещания самому себе.       Я почти не выходил из комнаты всё это время. Дни стекали сквозь пальцы, а я, словно в изгнании, сидел среди чужих стен и пытался отвлечься книгами из библиотеки. Ирония в том, что большая часть из них оказывалась сопливыми романами, от которых начинало мутить. Словно сама жизнь насмехалась: вот тебе, Аккерман, читай про любовь, про счастье, про то, чего у тебя никогда не будет.       Я сам себе не мог объяснить, что это за чувства. Ненависть? Страх? Боль? Или безумная, слепая влюблённость, которая сожгла все мои цели, все желания, всё, ради чего я вообще здесь. Если это и было любовью — то такую я и врагу бы не пожелал.       В день у меня уходило по полторы пачки сигарет. Не свойственно для этих мест, где на всё дефицит, но я всё равно тянулся к ним снова и снова. Отказываясь от ужинов, я словно питался ими, вдыхал горький дым вместо хлеба и воды. «Чёрная вишня», с горьким привкусом ягод и стойким запахом, въедающимся в пальцы и одежду. Сигареты стали и едой, и снотворным, и наказанием одновременно.       Докуривая сигарету до фильтра, я уже собирался придавить её о край пустой кружки, когда уловил звук. Колёса? Нет, тяжёлое, глухое — словно карета въехала на гравийную дорожку. Сердце дёрнулось. Эрвин?.. Но голос был не его. Чужой, низкий, уверенный.       Я приоткрыл дверь, едва приоткрыв щель — и сразу же наткнулся на Элеонор. Она появилась точно из воздуха, в её взгляде был тот самый немой приказ: «сиди и не высовывайся». Дверь почти хлопнула мне в лицо.       В горле встал ком, сквозь зубы едва не сорвалось: «кого там, чёрт возьми, принесло и почему охрана должна сидеть как крысы по комнатам?». Я замер. Оставалось слушать.       Доносились голоса из её покоев. Мужской и её. Я различал только обрывки, половинчатые слова, будто стены нарочно издевались, скрывая всё лишним эхом. «…брат…», «…инцидент…». Ничего связного. Только догадки, только злость.       Я сжал пачку сигарет в руке так, что она хрустнула.       Но одно я услышал отчётливо, будто само проклятое здание решило донести до меня это:       — «Не вини себя, моя любовь…»       Голос был омерзителен, тягучий, слишком уверенный, в нём не было ни капли отцовской заботы, лишь липкая претензия на право. Похолодел, будто кто-то сжал горло изнутри.       Я сидел у двери, пульс гнался куда-то за двести, будто сердце хотело вырваться наружу и всё испортить. Рука сама потянулась к ручке. Схватила её. Замерла. Я сжал пальцы так, что костяшки побелели.       И тут послышалось. Шорох. Отвратительный, влажный, мерзкий звук, словно что-то запретное происходило там, за стеной. Скрип. И вдруг — тихое, отчаянное «нет», сорвавшееся с её губ.       Мир покраснел. В ушах шум, гул, злость.       Дальше я уже не контролировал себя: дверь распахнулась с треском, словно вырвавшись с петель, ударила в стену. Вторая — ведущая в её комнату — последовала за первой. Я шагнул внутрь, даже не думая, что увижу.       Сквозь туман в глазах, в бешеной, первобытной ярости, будто у меня из рук вырывали то единственное, что уже стало моим — я увидел её. Она лежала на смятой простыне, беспомощная, сжалась в комок, словно хотела стать меньше самой себя. По щеке тянулась одинокая слеза, сверкая в свете свечей.       — «Грег, нет…» — еле слышно сорвалось с её губ.       Старый мерзавец нависал над ней, уже готовый стянуть штаны. Его грубая ладонь лежала у неё на груди, и в тот миг что-то внутри меня оборвалось.       Я даже не заметил, как оказался на другой стороне комнаты. Только глухой треск, и через секунду так называемый Грег уже валялся на полу, лицо залито кровью, зубы катились по доскам. Я бил, пока руки не начали дрожать, и всё равно было мало.       Ещё мгновение — и я бы сломал ему шею. Я хотел. Я клялся, что сделаю это. Но тогда — лёгкое, почти невесомое прикосновение к моему плечу.       Я застыл. Как нож в сердце — её пальцы. Тёплые, дрожащие.       И только это удержало меня от того, чтобы убить его прямо там.       Я остановился — будто меня кто-то вырвал из этого звериного транса. Лёгкие горели, грудь ходила ходуном, я сидел прямо на полу, вцепившись пальцами в собственные колени, чтобы не сорваться снова.       Мерзавец зашевелился. Сначала глухо застонал, потом кое-как приподнялся на локтях. Выплюнул на дорогой ковёр сгусток крови вперемешку с зубом, вытер лицо дрожащей рукой. Я даже не смотрел в его сторону — в голове стоял только гул, и если бы я задержал взгляд хоть на секунду, он бы оттуда уже не ушёл живым. Но как-то всё-таки ушёл… или его увели. Для меня это было одно и то же.       А она сидела передо мной. Совсем близко. Опустилась на колени, склонилась надо мной. Её тонкие пальцы осторожно, с какой-то мучительной нежностью вытирали костяшки моей руки от крови. Я не сразу понял — моей ли, его ли, всё сливалось воедино.       Я поднял взгляд. На секунду. Удар в сердце. В её глазах — ни страха, ни осуждения, а тихое, до боли трезвое присутствие. Как будто всё, что только что случилось, было не с ней, а со мной. Как будто теперь она утешала меня.       И в голове, сквозь бешеный гул, возникла только одна мысль: «Опять играешь со мной?»       Я не думал — просто потянулся, будто сам воздух вытолкнул меня вперёд. Наши губы столкнулись, и я вложил в этот поцелуй всё, что разрывало меня изнутри: ярость, боль, отчаяние, страх потерять её. Это было не нежно, а жадно, почти отчаянно — сминая её губы так, будто от этого зависела моя жизнь. Я всё ещё старался удержаться на грани, чтобы не причинить ей боль, но пальцы предательски сжимали её плечи, будто она могла исчезнуть в любую секунду.       Она отвечала. Отвечала так, что меня прошиб холодный пот. Я почувствовал, как её губы подрагивают чаще, чем обычно, будто каждое касание было испытанием. Её грудь вздымалась неровно, судорожно, словно она задыхалась не от недостатка воздуха, а от того, что внутри вот-вот прорвётся что-то большее. И слёзы — я видел, как они собирались в уголках глаз, готовые сорваться, как будто её хрупкая броня трещала прямо под моими руками.       На миг я испугался — не её, не себя, а того, что мы вместе сделали этот шаг. Что теперь не будет возврата, и ни одно слово «забудь» уже не сможет перечеркнуть того, что между нами только что случилось.       Вечером я сидел у окна, глядел на сад, где мокрые ветви вишни тянулись к небу, и снова тянулся к сигарете. Дым горчил во рту, но настоящая горечь разъедала где-то глубже. Эта вишня стала для меня символом беды, моей личной карой — каждый раз, как смотрю на неё, внутри что-то рвётся.       Я почти задремал в своей горечи, но что-то странное заставило меня подняться. Тишина. Тишина, которая резала слух, как нож. Слишком мёртвая для этого дома.       Шаги сами вывели меня в сад. Луна висела низко, рассеянный свет ложился на камни дорожки. А под вишней я увидел то, что сперва мой мозг отказался принять. Её силуэт. Верёвка. Белое платье, растворяющееся в темноте, и лицо, бледное, как сама луна.       Мир пошатнулся. Я рванулся вперёд, пальцы разорвали узел, словно в них вселилась ярость всего человечества. Она рухнула мне на руки — лёгкая, дрожащая, с горлом, оставленным в красных следах от петли.       Её дыхание сбивчивое, всхлипы рвутся наружу, она бьётся в моих руках, как пойманная птица. Я держу её крепко, слишком крепко, чтобы не вырвалась обратно к дереву. А она, сквозь слёзы, почти рыдая, толкает меня в грудь, кричит так, что сердце надрывается:       — Ты должен был сдохнуть!.. Сдохнуть, капитан Леви Аккерман!       Я замер. Все силы ушли в землю. Она знала. Она знала всё это время.       Слёзы катились по её лицу, превращая его в искажённую маску боли и гнева. А я смотрел на неё и не мог понять, что сильнее — желание прижать её крепче, чтоб не рвалась, или отпустить, чтобы избавиться от этого ужаса.       Кто бы мог подумать, что любовь всей моей жизни окажется самой настоящей сукой.