Карамель и запах сигарет

      Пасмурное утро даже не делало попыток быть красивым. Небо висело низко, как выжатая тряпка, серое, уставшее, почти вровень с черепичными крышами особняка. Ни солнца, ни тумана — просто плотный, затаившийся свет, от которого день казался нерешительным, будто передумал начинаться. Лишь лёгкий ветер шевелил листву старой вишни, оставляя на гравии тёмные, вялые круги — как чьи-то потёртые следы.       Госпожа Рейлин шла по аллее так, будто этот унылый день был вовсе не сер, а торжественен. На ней — бледно-голубое платье, у ворота тонкая вышивка, подол длинный, свободно скользящий по камню. Цвет её платья напоминал шёпот дождя. Ткань не путалась, не цеплялась, будто сама знала маршрут.       Шагала уверенно, с той отрешённой грацией, что бывает у людей, выучивших дорогу до автоматизма. Она не смотрела под ноги, не оборачивалась, не задерживалась. Леви шёл следом — хмурый, как небо над головой, держа в руке зонт. То ли от дождя, которого всё не было, то ли от солнца, которого уже давно никто не ждал. Зонт он держал раздражённо, как нечто нелепое, распахнутое, мешающее быть.       — Смотрите под ноги, госпожа, — буркнул он в третий раз за утро.       Ответа не последовало. Только лёгкое движение плеча, словно ветер прошёл по коже.       Он прищурился, наблюдая, как её туфли скользят по камню — безошибочно, легко, будто сцена под ногами, а не двор. Она ступала, как актриса, знающая паркет на ощупь.       — Конечно, зачем смотреть под ноги, если у тебя встроенная карта, — пробормотал он себе под нос, поднимая зонт выше.       Ветер подхватывал край её подола, и на миг казалось, что она не идёт — плывёт. Как отстранённая тень женщины, не прикованная к земле. В этом было что-то абсурдно ироничное: девушка с диагнозом, а походка — как у королевы. Ей бы памятник ставить, а не устраивать тайные помолвки.       Он скосил взгляд, снова буркнув:       — А потом удивляется, что ноги мёрзнут.       Но продолжал идти. Молчал. И держал зонт.       Лес начинался сразу за садом — без границы, без предупреждения. Один шаг — и клумбы превращались в мох, гравий — в корни, вишнёвый аромат — в запах сырой земли и хвои. Воздух был плотный, будто в нём плавали тени. Прохлада липла к коже даже сквозь ткань.       Леви брёл за ней и чувствовал с каждым шагом, что не хочет знать, куда они идут. Он нёс зонт, который уже не спасал ни от солнца, ни от дождя, но оставался в руке просто потому, что отказываться — значит признать, что всё это бессмысленно.       — Зачем нам в лес? — спросил он, нахмурившись.       — Гуляем, — ответила она спокойно. — В саду стало скучно. После ухода прошлого охранника приходилось довольствоваться исключительно им.       — Ушёл?       — В мир иной, — уточнила Рейлин с тем же выражением лица, с каким сообщают прогноз погоды.       Он вскинул бровь. Интересный поворот событий.       Она подняла руку, указала между деревьями — там, где земля была приподнята, а деревянный крест стоял криво, будто сам не знал, надолго ли.       — Вон там похоронили.       Леви замедлил шаг. Взгляд сузился. Он пригляделся.       Увидел.       И пожалел.       Сырой холмик. Крест, будто слепленный наспех. Имени почти не различить — смыто дождями. А воздух… изменился.       Он выдохнул — долго, тяжело.       И ножа у меня нет. Просто великолепно.       Они шли по узкой тропе, вырезанной временем и ветром. Земля — неровная, вспухшая мхом, будто кто-то однажды вдохнул под ней — и не выдохнул. Тишина леса липла к одежде, как влага. Ветки тянулись за подолом, но она не замечала. Или делала вид. Она шла, как по собственному прошлому.       И вдруг — остановка.       Сняла перчатку, сунула руку в карман и извлекла маленькую конфету в блестящей обёртке. Распаковала небрежно, положила в рот. Бумажку засунула обратно в карман. Леви, шедший позади, бросил косой взгляд — как бы случайно.       Она заметила, конечно. Улыбнулась краем губ, не поворачивая головы:       — Ты когда-нибудь ел сладкое?       Он фыркнул:       — Там, откуда я родом, только кошачий хвост сахаром посыпают. На праздник.       — На юге стены Мария настолько всё плохо? — впервые за несколько минут она обернулась.       Он кивнул:       — Настолько.       Рейлин снова полезла в карман. Порывшись, достала ещё одну конфету. Развернула. Протянула ему — просто. Без пафоса. Будто всегда делала это.       — Попробуй. Хоть что-то сладкое.       Леви замер. Посмотрел на её руку. На крошечную конфету. Потом — на её лицо. Оно не менялось. Всё та же ровная маска спокойствия. Он чуть приподнял бровь. Неуверенно огляделся по сторонам, будто опасался, что за кустами затаился весь разведкорпус с блокнотиками: Аккерман. Замечен с карамелькой.       Но взял.       Конфета была тёплая от её руки. И в этом — что-то странное. Ненужное. Но — живое.       Он положил её в рот. Фантик — в карман.       Мёд. Или лимон. Какая разница?       Сладко.       И почему-то… спокойно.       Она поймала его выражение лица. Там, где обычно пряталась его вечная, похоронно-хмурая маска, впервые за всё это время проскользнуло что-то… расслабленное. Теплее обычного. Мягче. Будто конфета действовала не только на рецепторы, но и на мышцы лица. И, не дожидаясь ни реплик, ни разрешений, залезла рукой в карман платья, вытащила оттуда ещё горсть карамелек и ловко — с точностью хирурга — засунула их ему в карман куртки. Плотно. Как послание. Как подарок.       — Кушай на здоровье, — сказала с невозмутимым видом и пошла дальше.       Он остался на секунду, уставившись ей вслед. Потом — пошёл. Конечно пошёл.       Лес по-прежнему был влажный, тёмный, непонятный. Путь — без цели. Без направления. Они шли, как вглубь несуществующей главы.       И вдруг:       — Как твоя мать умерла? — спросила она. Спокойно. Как бы между делом.       Он вздохнул. Долго. Тяжело.       — Заболела. Умерла. Я был ребёнком.       Она кивнула. Потом, почти шепотом:       — Моя… когда рожала меня.       Он взглянул на неё. Не прямо. Краем глаза. Осторожно.       — Часто думаю: лучше бы не рождалась, — продолжила она, так же буднично. — Из-за меня она умерла.       Он ускорил шаг. Обогнал. Ему нужно было видеть её лицо.       — Ребёнок не виноват, что родился, — сказал он.       Она остановилась. Он обернулся. Встретил взгляд. Спокойный. Статичный. Но не пустой.       — Нельзя винить себя за то, в чём у тебя не было выбора, — повторил он тише.       Она не ответила сразу. Смотрела. Потом уголок губ слегка приподнялся, неуверенно, будто от вкуса конфеты, которую пробуешь впервые.       — Возможно, ты прав…       Помолчала.       — Нельзя винить, если у тебя не было выбора. — повторила медленно, как бы на вкус. — Интересные слова.       Затем резко свернула с тропы, будто решила, что именно сейчас пора идти дальше.       — Пойдём, — бросила через плечо.       Он пошёл.       Полянка всплыла неожиданно. Как глоток воздуха. Среди травы — три памятника. Каменные. Простые. Слегка покрытые мхом, но ухоженные.       Рейлин подошла к первому.       — Отец, — сказала, не глядя на него.       Ричард Обер.       — Мама, — добавила, ступив в сторону.       Ванесса Обер.       Он молчал. Смотрел.       Третий.       Она присела на корточки. Провела рукой по камню.       — Брат. Самая сильная боль.       Готье Обер. 820–843.       Двадцать три?       Ей было восемнадцать? Девятнадцать?       — Ему было всего двадцать три. Старший брат. Мы были не разлей вода.       Леви смотрел не на памятник. На неё. На то, как плечи чуть выпрямились, будто присутствие брата до сих пор держит её за лопатки. На то, как она не плачет — не потому что не больно, а потому что плакать не туда.       Она выпрямилась, шагнула к нему — медленно, будто между ними была не пара шагов, а целая жизнь. Смотрела в упор. В лицо. Словно хотела что-то прочитать в морщинах у глаз, в линии бровей, в изгибе губ, которые всегда поджаты слишком крепко. Он замер. Невольно. Просто потому что так на него ещё не смотрели.       Её лицо было всё тем же — фарфорово спокойным, с той самой мёртвой улыбкой, будто её оставили здесь ещё на похоронах брата и с тех пор не трогали.       Она подняла взгляд к небу, где серое начало срываться на капли.       — Дождь накапывает, — сказала почти шепотом. — Пойдём назад.       Он кивнул молча. Потому что так было проще.       Они двинулись обратно — сквозь лес, по той же тропинке, что привела к мертвецам, но теперь в ней не было тревоги. Было… странное успокоение. Лес больше не шептал. Он просто наблюдал. Капли срывались с веток на плечи, по зонтy барабанило, как барабаны в похоронной процессии — не грозно, но ритмично.       Когда они вышли к саду, ливень усилился. Хлопал по дорожкам, по траве, по щекам. Леви поднял зонт над ней, сам намокая, но не заботясь — привычка. Защищать — автомат.       Рейлин осмотрела двор, как будто оценивая уровень стихии, и ткнула пальцем в сторону.       — Там, — коротко. — Укроемся.       Небольшой домик у парника. Бревенчатый, тёмный, забытый, будто вырос сам из земли. Неказистый, но с крышей — а это сейчас важнее любого пафоса.       Он снова ничего не сказал. Только пошёл следом.       А дождь бил по спине, как чужие мысли.       Они влетели в летний домик, как нарушители чужого уединения. Дверь за ними захлопнулась с лёгким скрипом, а снаружи дождь будто взбесился, хлеща по стеклу, по крыше, по земле, как барабанщик, потерявший счёт. Воздух внутри был влажным, пах цветами, землёй и чем-то забытым — будто кто-то когда-то жил здесь с мечтами, а потом ушёл, оставив их пылиться.       Леви остался стоять у порога. Мокрый насквозь, как с повешенного сбит. Вода капала с волос, со складок рубашки, даже с ресниц. Он убрал пряди с лица, отфыркнулся, как разозлённая кошка, и метнул взгляд вперёд.       Рейлин уже сидела на диване. Закинув ногу на ногу, как будто дождь не коснулся её вовсе.       — Оказывается, и ты промокаешь, — бросила она невозмутимо.       Он хмыкнул:       — В смысле?       — Думала, ты из гранита, — выдохнула, скользнув по нему взглядом.       Он пожал плечами:       — Я и есть.       Она чуть склонила голову:       — Странный камень. У него щеки краснеют.       Он не ответил. Вытащил зонт, поставил сушиться в угол и перевёл взгляд на стеклянную стену парника, угадывающуюся за мутным окном.       — Огурцы сажаете?       — Почти, — ответила она с лёгким вдохом. — Это был зимний сад. Когда-то. Мать выращивала фиалки. Сейчас… только пыль.       Он сел на край деревянного стола, скрестив руки на груди:       — А посадить новые?       — Не хочу, — её голос был мягким, но в нём сквозила усталость. — Пусть будет пусто. Так легче.       Он кивнул. Медленно.       — Проще ухаживать за пустотой, чем за живыми, — произнёс тихо.       Она повернулась к нему, взгляд — на секунду удивлённый, даже не шок, а щелчок внутри.       — Леви, — выдохнула. — Ты жуткий.       Он едва заметно склонил голову:       — Кто бы говорил.       Снаружи дождь усилился. Барабанил по крыше так, будто отмерял ритм их странной, нелепой близости.       Он вдруг усмехнулся, глядя в угол потолка:       — Летний домик и зимний сад. Вплотную. Странная архитектура.       — Тебя развеселила моя планировка? — Она приподняла бровь. — У тебя чувство юмора горчит.       — Съешьте конфетку.       — Я тебе все отдала.       — Все? — приподнял бровь. — Назад не получишь.       Она хмыкнула, закатила глаза — но без раздражения.       Минуты шли. Дождь не утихал.       Он пересел ближе. Не слишком. Но рядом. Плечи не касались, но воздух между ними уплотнился, как натянутая нитка.       — На столе не комфортно? — спросила она, не глядя.       — Не-а, — отозвался он.       Тон — как у сбежавшего с уроков мальчишки. И она это почувствовала.       Девушка чуть поёжилась, не резко — еле заметно, как лист, шевельнувшийся под дуновением. Но он уловил. Конечно уловил. Он вообще замечал больше, чем хотел бы.       Молча встал, подошёл к старому шкафу у стены, порылся. Достал плед — тяжёлый, в клетку, пахнущий немного деревом, немного — временем. Неуклюже накинул ей на плечи, даже не прикасаясь. Почти бросил, как одеяло на мебель, которую не хотят запылить.       Она хмыкнула, чуть повернув голову, взгляд искоса:       — Хоть от холода защитишь. Спасибо, охранник.       Он вернулся на прежнее место, невозмутимо, почти с ленцой:       — Защищу.       — Даже когда я не в опасности? — её голос был мягкий, почти ленивый, но с этой фирменной нотой.       Он чуть скосил взгляд:       — Опасность — это вы.       Она усмехнулась.       — Милo.       Пауза. И потом — так же просто, без надрыва:       — Ты думаешь, я сумасшедшая.       Он посмотрел на неё — прямо, честно, без попытки выкрутиться:       — Да.       — Ну, хоть не врёшь.       Она кашлянула — коротко, сухо, как будто подводя черту. Поднялась тихо, вальсируя пальцами по краю пледа, и направилась к окну. Движения были почти неслышными — словно боялась разбудить тишину.       Он провожал её взглядом, опёршись на старый, скрипучий стол… и тут же скривился, почувствовав под ладонью пыль, въевшуюся в дерево десятками лет. Сморщился, вытер руку о какую-то тряпку, будто отмахнулся от реальности.       И в этот момент — щелчок. Чиркнула спичка. Леви поднял глаза. Она стояла у окна с сигаретой, словно вырезанная из старой фотографии — красивая, в голубом платье, с чуть отрешённым взглядом, как будто её не было здесь вовсе. Только дым был настоящим.       — Давно курите? — спросил он, голос прозвучал глуше, чем ожидал. Как будто здесь, под крышей, нельзя было говорить громко.       Она не обернулась. Сделала медленную затяжку, выдохнула в стекло, за которым струился дождь.       — Не помню, когда начала… — произнесла с тенью улыбки в голосе. — Кажется, это… романтично.       Он усмехнулся уголком рта, с привычной хрипотцой:       — Не романтизируйте гнилые лёгкие.       Она слегка качнула головой, будто с ним невозможно поспорить. Но и соглашаться — нет смысла.       Дым растекался по комнате, пряча их обоих в полупрозрачном коконе, как в какой-то чужой истории, которую они случайно начали проживать. Тонкими кольцами пополз вверх, растворяясь в сыром воздухе. Она провела пальцами по подоконнику, так небрежно, будто собирала пыль в узор.       — Я же сама видела, как ты куришь, — заметила негромко, словно между прочим, и снова выпустила дым.       Леви стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Плечи напряжены, взгляд вниз — как будто в полу был ответ на всё.       — Это бывает редко, — коротко бросил он.       Она наконец повернулась, прищурилась. На лице лёгкая усмешка, та самая, которой невозможно понять, то ли насмешка, то ли признание.       — Именно поэтому от тебя постоянный запах сигарет, — протянула она, и в её голосе не было укора, только ленивое констатирование факта.       Леви хотел было возразить, но лишь усмехнулся краем губ, не поднимая взгляда. Внутри почти просилось наружу: «тут и без того хватает дыма, чтобы свести с ума». Но он проглотил слова.       Она будто и не заметила недосказанности — или сделала вид. Улыбнулась чуть теплее, чем обычно, а её взгляд, впервые за долгое время, смягчился так, что в комнате стало тише, чем сам дождь за окнами.       Он достал смятую пачку, словно решив, что спорить с ней — всё равно что спорить с дождём за окном. На выдохе подошёл ближе, к окну, где уже стояла она, облокотившись о подоконник так, будто это её трон.       Они даже не обменялись взглядами — будто отрепетировано заранее. Она вытянула руку, чиркнула спичкой по коробку, и пламя мягко озарило её лицо, высветив янтарные глаза. Не сказав ни слова, поднесла огонь к его губам, к сигарете, будто это был их общий ритуал.       Леви не моргнул. Придержал сигарету пальцами, сделал вдох — и огонёк коротко вспыхнул, затрепетав в её ладони. Словно в этой тишине два человека, не сговариваясь, сыграли привычную сцену, где каждая роль известна и исполнена без лишних движений.       Дым поднялся в воздух, перемешался с её — и оба будто сделали вид, что ничего не произошло. Но напряжение повисло между ними, не хуже тумана за окном.       Она произнесла это так буднично, будто спрашивала, сколько времени займёт дорога до города.       — А что бывает, когда мужчина и женщина остаются наедине? — прозвучало тихо, но каждое слово упало в воздух тяжёлым камнем.       Леви кашлянул, словно дым вдруг встал комом в горле. Пальцы крепче сжали сигарету. Она, всё так же глядя в дождливое окно, продолжила:       — Если мне… придётся выйти за командора Эрвина… Что он со мной сделает?       На миг в комнате стало слишком тесно. Леви прикусил щёку, сжал зубы до скрипа. Тишина давила, как если бы сам дождь слушал их разговор. Он не сразу нашёл слова — да и какие тут найдёшь?       Сигарета тлела у его пальцев, кончик ярко вспыхнул, когда он резко втянул дым, будто пытаясь спрятаться за этой паузой. Он опустил взгляд вместе с головой, и пепел с сухим шорохом упал на деревянный пол.       — Уверен, что ничего плохого, — выдавил наконец, голос хриплый, будто и он сам не верил в сказанное.       Она всё так же сидела у окна, не моргая, словно говорила сама с собой, а не с человеком рядом. Тонкие ресницы подрагивали, и пепел от сигареты, сорвавшись с края, лёг серым пятном на подол её небесно-голубого платья. Ни капли раздражения на лице — будто даже это мелкое осквернение ткани казалось ей закономерным.       — Я слышала, как служанки шептались, что когда мужчина и женщина остаются наедине, между ними происходит особый контакт… — её голос был спокоен, тих, но от этой тишины у Леви внутри всё перехватило.       Он резко отвернулся, сделал очередную затяжку, чувствуя, как дым обжигает лёгкие и будто отсекает его от этой реальности.       — В этом вопросе я не могу ничем вам помочь, — пробурчал он, стараясь, чтобы слова звучали отстранённо.       Она откинула пепел в сторону, сделала короткую затяжку и, наконец, подняла на него глаза. В её взгляде не было насмешки или смущения, только странная открытость. Леви на это лишь добавил:       — В делах романтики я не профи.       Его взгляд встретился с её, и в этот миг стало слишком тихо — будто сам дождь за окном ослабил шум, чтобы услышать, что она скажет дальше.       Она не сказала ни слова, и на её лице не дрогнуло ни одной мышцы. Казалось, Леви уже привык к этой ледяной невозмутимости, но всё равно где-то внутри тянулось ожидание — что вот-вот, хоть на миг, сквозь эту маску прорвётся что-то живое: гримаса боли, искра раздражения, тень улыбки. Но ничего не происходило.       Она спокойно затянулась в последний раз, и когда пепел, предательски осыпавшись, коснулся нежной кожи, на запястье остался крошечный ожог — резкий, некрасивый след.       Реакция Леви была мгновенной. Он перехватил её руку, сдул горячую крупинку, словно это могло стереть боль. Внутри же пронеслось что-то чужое для него — раздражение, вперемешку с тревогой. Он тут же поднялся, взгляд метался по летнему домику в поисках хоть чего-то холодного. Но кроме пыли, стёкол и запаха сырой земли за стенами — ничего. Ни куска ткани, ни кувшина с водой, словно весь этот дом существовал лишь для того, чтобы оставить его беспомощным.       В голове Леви всё ещё клубился хаос, но её внезапное движение разрезало его, как нож ткань. Она выдернула руку так резко, будто возвращала его в действительность одним рывком. Он успел только бросить взгляд на ожог:       — Обожглись же… — вырвалось у него.       Она опустила глаза, шагнула ближе — слишком близко, тревожно близко. Леви будто прирос к полу. Внутри всё сжалось, мышцы напряглись, словно тело само готовилось к удару или захвату, но бежать не позволял странный холодный интерес.       Её пальцы легко коснулись его шеи, ногти едва-едва провели по коже, словно проверяя — можно ли впиться глубже. И в тот миг в её глазах мелькнул огонёк, короткий, как вспышка лезвия на свету, и такой же опасный. Что-то в этом взгляде было тревожно хищным, и Леви успел ощутить, что этот жест мог превратиться в хватку, способную разодрать ему горло.       Но вспышка угасла. Взгляд её смягчился, дыхание коснулось его кожи. Он не двинулся ни на шаг, не позволил себе даже моргнуть, будто любая реакция могла решить, во что обратится этот момент — в тихую близость или внезапное нападение.       Её взгляд был таким прямым, что казалось, она заглядывает внутрь, выискивая там что-то своё. Пальцы прошлись по линии волос, скользнули по щеке и остановились у подбородка. Дистанция растворялась — ещё одно дыхание, ещё доля секунды, и всё было бы решено без слов.       Но Леви очнулся раньше. Его ладонь перехватила её руку, остановила движение на полпути. Не грубо, но твёрдо, с тем холодным самоконтролем, за который его ненавидели враги и ценили те немногие, кто знал ближе. Она смотрела прямо в его глаза — ни тени раздражения, ни смущения, будто всё это было для неё естественно.       — Дождь кончился, — сказал он низко, будто с усилием проталкивая слова сквозь застывшее горло. — Думаю, пора идти.       В комнате повисла пауза, слишком долгая, чтобы быть простой. Только потом он медленно отпустил её руку, и этот жест прозвучал громче любых слов.