Глава 5. Между страхом и доверием.

Шипение утюга едва слышно доносилось из дальнего конца помещения — уборщица сушила наши вещи. Звук был монотонным, почти убаюкивающим, но в моей голове он сливался с гулом тревоги, не давая расслабиться ни на секунду. Я сидела в кресле, укутавшись в один халат, пока капли воды медленно стекали с волос. Фен, который мне выдали, едва работал, но я упорно пыталась высушить волосы. Движения получались нервными, дёрганными — так я пыталась не развалиться на части, удерживая себя в реальности. Рядом на тумбочке сидел Паша. Он молчал, только изредка сжимал и разжимал кулаки — будто боролся с желанием что‑то сказать или сделать. Напротив, облокотившись о железный шкафчик, стоял Костенко. Полотенце было небрежно перекинуто через его плечо, капли воды блестели на шее и висках. Мы молчали. Лишь дореволюционный фен, будто на последнем издыхании, натужно гудел, пока наконец не справился с моими волосами. Выключив его, я неловко отложила прибор и подняла взгляд на Вершинина. Тот всё это время испепелял Костенко взглядом — казалось, на месте Сергея уже должна была образоваться дыра. – Да не смотри ты на меня так, пацан,– как ни в чем не бывало наконец отозвался тот.– Не хотел я их всех убивать. Твой друг сам не остановился, когда я ему сказал. А потом и выстрелил в меня. Если б не жилет, он бы убил меня. – А Игоря, того парня внизу, ты тоже не хотел убивать?! – срывается на последней ноте голос Вершинина, костяшки его белеют. –Да не ори ты! – строго осаждает его пыл Костенко, пока уборщица настроженно переводит взгляд на нас. По коже бегут мурашки. Я смотрю на женщину, всем видом показывая, что меня здесь нет. Жутко некомфортно. – Я должен был показать вам, что всё серьезно, а вы не поняли.. Или, – он усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что мне становится не по себе,– поняли, но как-то не так. В общем, так вышло. – Так вышло? Ты четырех друзей моих убил, мразь! Ты о людях говоришь...– Паша вскакивает, срывается с места, намереваясь подойти к "полколвнику". – Сядь!– тихо выплевывает Костенко, подходя вплотную. Вершинин, хоть и выше бывшего офицера, но под его натиском сдаётся и медленно садится назад. Конечно, только Сергей контролирует ситуацию. Я лишь безучастно наблюдаю, продолжая делать вид, что меня не существует. Да и они не обращают на меня никакого внимания. Костенко наклоняется к Паше, но мне всё прекрасно слышно: – Знаешь, сколько людей из-за этой аварии погибнет? Четыре человека – это маленькая жертва, чтобы всё попытаться предотвратить. – Он наклоняется к Паше ещё ближе, глаза темнеют, голос звучит почти с рыком: – И мне насрать, что ты по этому поводу думаешь. Ты для меня никто. Я поднимаю взгляд, пытаясь понять, одному ли Паше были адресованы эти слова. Костенко ловит мой взгляд и не отпускает. В его глазах что‑то мелькает — то ли усталость, то ли сожаление, — но тут же гаснет, сменяясь привычной холодной маской. Мои волосы только-только высохли, руки до сих пор горят от ран и ссадин, но я всё же решаюсь задать вопрос: – Теперь ты доволен? Слова, словно яд, вырываются из уст, пока я сглатываю тугой ком в горле. Я чувствую себя преданной. Опять. Преданной тем, кто, как мне казалось, должен был защищать. Новоиспечённый полковник делает шаг ко мне. Не успев даже протянуть руку, он видит, как я, словно ошпаренная, отскакиваю от него. Прижимаюсь полностью к спинке кресла и дышу неровно. Нет. Не хочу. Может, даже боюсь. Как, в конце концов, можно доверять человеку, который преследовал тебя всю жизнь? Офицер это понимает: на секунду во взгляде что‑то мелькает — будто его надежда, его мир рухнул. Но он быстро берёт себя в руки, надевает каменную маску и отступает. Однако я вижу, как он в растерянности сжимает кулаки. Сердце бешено бьется, пока я пытаюсь совладать с собой, хотя бы сделать вид, что сейчас все хорошо. Мне нужно держаться. Паша ведь держится. — Буду доволен, как только остановим аварию, — холодно смотрит на меня Костенко. — Мать, подскажи, сколько времени сейчас? — обращается он к уборщице. Та смотрит на настенные часы и отвечает: – Полдесятого. Так, это время, когда нас выкинуло из прошлого. Получается, всего мгновение назад я сидела у капитана в камере. – Четыре часа до аварии, времени вполне достаточно. Через сколько нас отсюда выкинет? – Через столько же. Плюс-минус час,– отвечает Вершинин.– Но ты ничего не сможешь изменить, мы уже пытались. — Я поумнее вас буду, Павел, — Костенко делает паузу, берёт сумку и мельком смотрит на меня. — И Аврора. Он что-то достаёт и бросает на стол: удостоверение полковника, советский паспорт и права. — Как ты узнал, в какой день? — не унимается Паша. — На фото, сделанном в день вашего исчезновения, включённый телефон. Там дата. Вершинин догадывается: — Это ты нас всё время преследовал? Твой джип? Костенко коротко кивает. — Мне нужно было доставить вас в целостности и сохранности. И уж поверь, сделать это было непросто. Я не знаю, что приключилось с ними по дороге сюда — ребята не успели мне рассказать. Мы встретелись совершенно случайно. Но я точно знаю, что эта машина преследовала меня всю жизнь. Чёртов ангел‑хранитель какой‑то... или палач? Я вздрогнула и прогнала прочь эти мысли. — Ты довёл всех до места и всех убил, — Паша берёт меня за руку. Чувствую поддержку, это даёт мне сил собраться.— А нас теперь что, тоже убьёшь? Что? Костенко лишь усмехнулся: – Зачем? Теперь это не имеет никакого смысла. Ты мне поможешь, цель у нас с тобой теперь одна. Про меня – ни слова. Ну и к лучшему. Наверное. – Готово,– раздается из другого конца коридора. ...... Тихая ночь расстилается по городу. На улице спокойно, будто всё погружается в царство морока. Точно затишье перед бурей. Воздух кажется густым, почти осязаемым, а фонари мерцают с перебоями, отбрасывая неровные тени. Я иду позади всех, шмыгая носом и глядя под ноги. Лужи отражают тусклый свет, и в каждом отражении мне мерещится что‑то зловещее. Не хочется ничего говорить, не хочется никого слушать. Просто иду, надеясь, что провалюсь сквозь землю. Шли молча, пока Паша не сказал: – Ноги все равно мокрые. – Ничего, ночи теплые. Я улыбаюсь. Впервые за столько времени. Просто позабавила ситуация. Ведь сразу, как мы вышли из бассейна, Сергей чуть ли не силой надел на меня свой плащ, от которого я отбивалась. Дошла бы и в своей майке. Хотя, как ни хочется мне это отрицать, в плаще идти намного теплее и спокойнее. Но как такое может быть после всего, что он сделал? «Точно на голову долбанулась», — думаю я, но улыбка всё равно не сходит с лица. – Куда мы идем-то?– спрашивает Вершинин. Разговор постепенно завязывается. – К тому дому,– кивает головой Костенко. – А кто там живёт? Только тогда я наконец поднимаю голову и понимаю, что это за здание. Но ответ не застает себя долго ждать: – Я. Но меня всю ночь дома не будет. Заодно и просохнем.– бросает бывший капитан. ..... Костенко включает свет – квартира озаряется приятным желтоватым свечением от люстры под абажуром. Тут все так, как прежде, ничего не изменилось. Хотя это для меня прошло всего лишь пару часов, для Костенко – 27 лет. Мы с Пашей проходим вперед, встаем плечо к плечу и попадаем в гостиную. Комната кажется одновременно чужой и знакомой. — Садьте на диван, можете просушить ботинки и носки, — командует Сергей, указывая рукой. — Я сейчас. И уходит на кухню. И всё же атмосфера изменилась: квартира теперь ощущалась пустой, одинокой и покинутой. Будто тут никто не живет. Взгляд цепляется за мелочи — чашку на столе с засохшими остатками чая, тарелку, в которой лежили пирожки. Чёртовы пирожки! Мурашки пробежали по спине от неловкого воспонимания. – Что делать будем?– спрашиваю Пашу тихо, пока мы молча осматриваемся, не зная, куда себя деть. – Не знаю,– отвечает, опуская взгляд.– Пока будем ему подыгрывать. Может, нам действительно удастся предотвратить аварию. Может, он нас отпустит. Но если что – беги, когда я тебе скажу. Он садится на диван, скрещивая руки на груди. Его поза напряжённая, готовая в любой момент сорваться с места. Я же не могу найти себе места, поэтому подхожу к окну. За ним — тихая улица, фонари, редкие прохожие. Всё выглядит так обыденно, что от этого становится ещё страшнее. – Что ты задумал?– интересуюсь я, пока смотрю на улицу, будто ни разу не видела её. Эта мысль заставляет почувствовать укол совести: я нагло врала Паше, вру и сейчас. Я ведь была здесь совсем недавно, даже спала на мягкой кровати, пока они все сидели там. – Слушай,– только я захотела сказать Вершинину, что всё совсем не так просто, как заходит Сергей с бутылкой и тарелкой в руках. Интересно, что в бутылке? Я кусаю губы и заламываю руки – так сильно нервничаю. – Ну и кто ты теперь?– интересуется Пашка, пытаясь скрыть напряжение за насмешливым тоном. – Частное охранное предприятие,– ставит тарелку с колбасой и хлебом на стол, после чего продолжает.– В Харькове. – Бандит?– переспрашивает с усмешкой мой друг. Тогда Костенко замирает, а потом поворачивается к нам. – Да,– спокойно кивает.– Благодаря вам. Ноги дрожат, поэтому я сажусь на диван. Подальше, в самый угол. Но и это мне не помогает. – Ешь. Сначала я не поняла, кому именно это было сказано, пока не увидела, что его взгляд был направлен на меня. Но я совсем не хотела есть. На стрессе мне кусок в горло не лез, о какой еде здесь можно говорить? – Спасибо, я не голодна,– лишь сухо выговариваю я. — Это не вопрос, — твёрдо отвечает он, ставит тарелку рядом со мной и делает глоток прямо с горла бутылки. Конечно. Он привык подчинять всех вокруг, раздавать приказы. Но я не могу думать о еде! Поэтому придется ему перетерпеть свои желания: кидаю на еду безразличный взгляд, упрямо смотря на пол. – И прекрати шугаться каждого моего вдоха,– смотрит на меня как на ребенка.– Я не собираюсь тебя убивать, если тебе от этого легче. Тогда волна возмущения захлестнула меня: – Ну уж извини, что я такая трусливая! И как я могу так плохо про тебя думать?!– пару раз хлопнула ресницами для придания театральности. Чертов индюк! Сама невинность, блин. Иногда я забываю, что он старше меня в 2 раза. Костенко опять усмехается, делая вид, что я ничего не сказала: – Я ведь всю голову сломал, места себе найти не мог,– он достает из шкафа какие-то вещи.– А потом, с развалом Союза, меня осенило. Я и паспорта ваши тогда увидел. Берет белую рубашку и кидает её мне. Недолго думая, натягиваю её на майку, которая теперь никогда не будет прежней. Хоть что-то приличное на мне сегодня будет. Застегиваю пуговицы. Как в самом типичном романчике, блин. Только вот у нас тут далеко не романтичная обстановка. – И тут я понял: вы ещё только родиться должны,– застёгивает рукава своей серой рубашки и кивает на Пашку.– Тебя, кстати, видел на выписке. Спасибо, что не меня. Хотя я уже ничему не удивлюсь. – И что, ты всю жизнь за нами следил?– усмехается Вершинин, пытаясь добраться до правды. Я перевожу взгяд на Костенко, жду его ответа. Что он скажет на то, что всю жизнь следил за мной? Что убил человека? Кружил вокруг меня, оставаясь незамеченным. Да зачем он вообще это делал? – Зачем следил? – переводит взгляд на меня.– Так, приглядывал. И улыбается. Но не по-доброму, а с издевкой. С азартом. Конечно, он понял, что я узнала его. Наглый старый пень! И это была самая приличная мысль из всех, что пришли мне в голову. Да что он себе позволяет? Мало того, что следил за мной, да ещё и с нахальным лицом это всё говорит. – Так приглядывал, что я из дома сутками боялась выйти?– не выдерживаю уже я, смотря на него с яростью, готовая наброситься. На лице Паши явно застывает вопрос. Но он не успевает его задать, потому что меня прорывает: – Это всё время был он, – поворачиваюсь к Паше, объсняя.– Его джип. Иногда я видела его в Чернобыле, во время своего путешествия, пока не встретилась с вами, Паш. Я думала, что сошла с ума, что попала в адскую петлю, из который никогда не смогу выбраться. Я не успевала думать, в порыве бешенства я говорила всё, что знала. Ещё бы немного, и мой голос надломился. И тогда я увидела, что слова, сказанные мной, резанули слух капитана. — Ты следил за мной всю мою жизнь! Почему? Зачем? Что я такого сделала, чтобы заслужить это? Я чувствовала, что не получу ответа на вопросы. Его лицо вмиг стало серьезным, будто он снова на службе. Он сжал челюсть, вгзляд стал почти мрачным. Он явно хотел мне что-то сказать, но не торопился. Ну или мне так кажется. Уже не весело. Оно и к лучшему. Может, я перегибнула палку. Хотя какого хрена я вообще его жалею?! Это я всю жизнь страдала от него! – Конечно, мне нужно было доставить тебя в целости и сохранности,– как ни в чем не бывало отвечает он уже без насмешки. – И поверь мне, это было сложно. Конечно. Сложно всю жизнь следить за мной лишь ради того, чтобы доставить на точку. Особенно зная мою способность притягивать неприятности. – Ты бы ни за что не догадался,– отвечает уже Паша.– Тот урод украл у нас 8 миллионов. Костенко это лишь позабавило, и он почти рассмеялся. – Что ты...– не успевает Вершинин договорить. – Да, вор из него действительно получился неважный. – Паша, это всё сделал он,– на выдохе констатирую я, проведя ладонью по лицу. – Все ваши деньги, Аня, я в конце концов, это всё сделал он. Устало прикрываю глаза, признавая поражение. Пазл сложился. Мной управляли, как марионеткой, а я была так слепа. И пока Паша переваривал информацию, которую услышал, Сергей заметил: – А ты догадливая,– похвалил. Я решаю промолчать, чтобы не говорить ему, куда он эту похвалу может себе засунуть. Хоть злость и перебила мой страх, но я знала, что это ненадолго: лучшая защита - это нападение. Но жизнь мне ещё по-прежнему была дорога. – Только вот что интересно: вы Аню-то никогда не знали. Да и Рори тоже.– Костенко произносит это так буднично, будто речь идёт о погоде, а не о судьбах людей. Я задумалась. Действительно, я никогда не была с ними знакома. Он сам заставил меня поехать туда. Подергал за нужные ниточки, и я поддалась. Ведь если бы не та коробка, я бы так и осталась в своём городе, жила бы обычной жизнью и не знала всего этого. – Только вы никуда не собирались, поэтому я решил... так сказать, подтолкнуть события. Спасибо, подтолнул так знатно. Но я всё ещё помнила, что была здесь раньше. Надо бы всё-таки рассказать об этом Паше. Но Вершинин меня опережает: – Ладно, это всё теперь уже не важно. Что дальше?– его голос звучит твёрже, чем я ожидала. Паша пытается взять ситуацию в свои руки, хоть и видно, как ему тяжело. Да и вряд ли получится. – Дальше мы возьмем ключи от моей машины,– Костенко направляется в прихожую, доставая ключи.– Я всё равно езжу на служебной. Уже поворачиваюсь к Пашке, чтобы быстро выложить всё, что знаю, как вдруг раздаётся звук открытия двери: кто‑то прямо сейчас открывает её ключами. Мы влипли. Мы вскакиваем на ноги, не зная, что делать. Мой беспомощный взгляд сразу направляется на Костенко. Но какого чёрта я ищу помощи именно у него? Сергей быстро показывает нам жестом спрятаться за дверью в гостиной. Мы прячемся по разные стороны от дверного проёма. Входная дверь распахавается: кто-то недленно приближается и останавливается, не доходя до комнаты. — Из‑за двери вышел, — доносится голос. Он смотрит в мою сторону. О, нет. Опять этот голос. Медленно выхожу из‑за импровизированного укрытия и поднимаю руки. Пашка остаётся на месте. Вижу перед собой молодого Сергея. Того, с кем совсем недавно виделась и к кому, как ни хотелось мне это признавать, я успела привязаться. Сердце почему‑то говорит: это не твой враг. Глаза горят тем огнём, которого уже нет у старшего Костенко Он стоит, держа перед собой пистолет, но, увидев меня, во взгляде промелькает растерянность. Он коротко моргает и тут же опускает оружие. – Это ты,– произносит молодой Костенко, и от его интонации и надежды во взгляде хочется разрыдаться. В его глазах столько неподдельного облегчения, что на секунду я забываю обо всём. Он не видит во мне угрозы. Мысль приятно согревает сердце, хоть и ненадолго. Вижу, как уже бывший офицер тихо подходит сзади. Но и молодой Костенко это чувствует. Он резко делает замах назад, чтобы ударить. Между мужчинами завязывается драка. Это очень странно видеть, учитывая тот факт, что один и тот же человек дерётся сам с собой. А я стою с Пашей рядом и не знаю, что делать: мы застыли как статуи. Движения молодого Костенко резкие, порывистые — в них чувствуется ярость бойца, который ещё не научился контролировать гнев. Настоящий Сергей двигается иначе: экономно, расчётливо, с холодной точностью ветерана, который знает, где и как нанести удар, чтобы обезвредить противника с минимальными усилиями. Всё-таки опыт дает о себе знать и Сергею из настоящего удается повалить себя молодого на пол. – Вот молодость,– говорит Сергей, быстро стягивая с себя галстук и рукой небрежно отталкивая меня дальше их бойни. Да так, что я чуть не теряю равновесие.– Не вставай, хуже будет. – Ты ахренел?!– бросает молодой Костенко, мигом вставая и беря со стола бутылку.– Я офицер КГБ СССР! – Ага, я тоже. И всё начинается заново. В моменте бывший офицер бьет бутылкой по голове Сергея из прошлого. Тот падает на пол, на лице его свежий порез. Кровь тонкой струйкой стекает по щеке. В тот же миг настоящий Костенко морщится и прикладывает ладонь к щеке — там, где только что не было раны, теперь появляется точно такой же порез, только заживший, в виде шрама! Я замираю, не в силах поверить в то, что вижу. — Они связаны, — шепчу я. — Если один ранен, второй тоже получает рану. Молодой капитан тянется к выпавшему пистолету, но настощий его опережает и со всей силы бьет кулаком в лицо. Да так, что я невольно прикрываю глаза. Достает у себя молодого наручники и пристегивает нежданного хозяина квартиры к батарее. Тот жив, дышит, но находятся в полубессознательном сознании: глаза полуоткрыты, лицо бледное. Неплохо так его оглушили. Неожиданно Вершинин, которого я на время упустила из поля зрения, направляет пистолет на старшего Костенко. Видимо, успел подобрать оружие, пока здесь происходила полная суматоха. – Не надо было тебе их убивать,– говорит Пашка, снимая предохранитель. Костенко это, кажется, нисколько не удивило. Наоборот, он будто ожидал этого. Его дыхание неровное, прерывистое, после боя ещё не успело восстановиться. – Спокойно, парень,– медленно приближается.– Ну убьёшь ты меня, и что дальше? Ты ведь не знаешь, как предотвратить аварию...– пауза.– А я знаю. Вижу, что Вершинин сомневается, колеблется. Его пальцы сжимают рукоятку пистолета, но он не стреляет. – Паша, пожалуйста, опусти пистолет,– говорю я, делая шаг к ним. Хватит с меня смертей. – Стой на месте,– предостерегает меня Сергей, не давая подойти ближе. Пашка переводит взгляд то на меня, то на полковника. Я качаю головой: это будет ошибкой. И он опускает пистолет: – У меня пока побудет. – Справедливо,– нехотя соглашается бывший капитан. Что ж, лучше так. К чёрту их разборки. Не знаю, что со мной происходит в последнее время, но мне стало так жалко молодого капитана, что я не удерживаюсь. Подбегаю к нему, опускаясь на колени рядом. – Роня...– сторого окликает настоящий Костенко, но мне всё равно. – Через несколько минут сюда приедут, надо уходить,– последние слова он говорит уже мягче. Но он не уходит, будто ждет меня. Он даёт мне право выбора. Я же зло смотрю на него, но потом снова перевожу взгляд на молодого Сергея. Конечно, он прав. Но я не могла просто так уйти. – Прости, ради Бога, прости, – шепчу я, поправляя волосы капитана, убирая слипшиеся от крови пряди с лица. И целую в лоб. Он смотрит на меня — будто больше ничего не может сделать. Наверное, так и есть. Контузило, но это ненадолго. Не знаю, что это был за порыв. Может, потому что он тот, кто ещё верит в справедливость. Тем не менее время шло, поэтому я поднимаюсь с пола и бросаю последний извиняющийся взгляд на капитана. Поворачиваюсь уже к настоящему Костенко и коротко киваю. Он тут же берет меня за руку, злобно ворча себе под нос: – Думал, ты никогда от него не отстанешь. – Это же ты!– удивляюсь. Костенко быстро тащит меня за собой, что я едва поспеваю, и мы покидаем квартиру.