Somnia

Прошло несколько лет с тех пор, как имя Волан-де-Морта перестало быть проклятием, звучащим в каждом уголке магического мира. Мир начал заживать. Одни строили семьи, другие — карьеры, а третьи пытались забыть, кто они были в ту страшную эпоху. Среди них — Теодор Нотт. Он никогда не был на передовой. Его тень скользила в других слоях войны: в подвалах, архивах, чертежах, ритуалах. После смерти отца и крушения идеалов, которые навязывались с детства, Тео оказался один в старом особняке за пределами Лондона, окружённый пылью, книгами и призраками собственных выборов. Именно в этих стенах, где холод был почти живым, он закончил работу над маховиком времени. Да, именно Тео, молчаливый, отстранённый Слизеринец, в одиночку восстановил утраченное изобретение. Он не воспользовался им. Просто... мог. Изучая магические свойства металлов, работая с древними рунами и символами, он пришёл к другой идее, создавать украшения, которые будут не только красивыми, но и защитными. Амулеты, кольца, подвески, всё носило в себе замысловатую вязь чар: от простых барьеров до тонкой защиты от легилименции. Это было его искупление. Его путь. Его руки были сильными, пальцы, длинными, уверенными, с легкими следами ожогов от плавки и зачарований. А сам он… Он был опасно красив. Высокий, плечистый, с телом, которое говорило о часах в тренировках, а не праздности. На фоне других, он был молчаливой бурей. Кучерявые тёмно-русые волосы он почти всегда собирал, чтобы они не мешали работе, но несколько упрямых прядей всё равно падали на лоб. Его глаза, насыщенно-голубые, были холодными и проницательными — они не прощали лжи. И они всё ещё иногда смотрели в пустоту, как будто он пытался найти там себя прежнего. На его предплечье была татуировка Пожирателя Смерти. Блеклая, но не исчезнувшая. Он пытался свести её. Много раз. Но каждый магический способ, даже разработанный им самим, оставлял её на месте. Как напоминание. Как клеймо. Он уже перестал её прятать. Не потому что гордился, а потому что принял: это часть его. Тео менял женщин, как перчатки. Ни к кому не привязывался, не обещал. Ни любви, ни завтраков. Они оставались лишь тенями в его доме, в его постели, но не в сердце. Он не знал, умеет ли оно вообще чувствовать. Возможно, нет. И всё же, в его жизни было то, что держало его над пропастью — его работа. Он горел ею, как спасением. Когда однажды Драко Малфой появился в его мастерской, пройдя сквозь магические барьеры с ухмылкой, Тео даже не удивился. Малфой, как и он, знал, каково это быть символом чего-то, от чего потом не отмыться. — Министерство заинтересовано в твоих украшениях, — сказал Драко, оглядывая полки, уставленные амулетами. — Мой отдел по контролю за артефактами может организовать контракт. Мы платим хорошо. А ещё, честно говоря, ты не выглядишь так, будто возражаешь против власти. Тео лишь усмехнулся и поднял взгляд: — Я не возражаю против власти. Я возражаю против глупости. Так началось его сотрудничество с Министерством. Не как путь к прощению. А как путь к чему-то большему. Он всё ещё не знал к чему именно. Но что-то в его груди начинало меняться. Жизнь Теодора Нотта была выверена и подчинена ритму, который он установил себе сам: без привязанностей, без сожалений, без слабостей. Он работал днем и ночью, создавая амулеты, в которые вплетал не только древнюю магию, но и частицу себя. Тонкие линии гравировки, резкие черты рун, сплетения символов — всё это было не только ремеслом, но и попыткой обрести контроль. Он жил в особняке, окружённом лесом и туманами, вдали от лондонского шума. Дом был старый, как и всё в нём, книги в потёртых переплётах, мебель, покрытая пылью времени, портреты предков, следившие за ним с немым укором. Он почти не покидал его, разве что ради заказов, встреч с Драко, или редких визитов в Министерство. Женщины приходили и уходили, оставляя после себя только запах духов и еле заметную вмятину на подушке. Он не запоминал их имён. Они не запоминали его настоящего. Но среди этой пустоты была одна, кто не знал о нём ни слова и всё же жила в нём дольше всех. Она приходила к нему только в дождливые ночи. В те самые, когда капли били по окнам, как чужие пальцы, и небо стонало от ветра. Он засыпал, и она появлялась, худощавая, но с сильным, спортивным телом. В её движениях была уверенность, в чертах, спокойная ярость. Волосы, чёрные как ночь, касались лопаток, легко колыхаясь, как будто под водой. А глаза… глаза были абсолютно чёрными, без зрачков и белков, глубокими и живыми. Они не пугали его. Они завораживали. Сначала он не придавал этому значения. Просто девушка. Просто сон. Его разум, наверное, сплёл образ из памяти, фантазии, магических эффектов. Ничего особенного. Он не говорил о ней никому, даже себе, ведь не хотел признавать, что каждую ночь ждал её появления. А потом она исчезла. Словно вырвана из сна. Он засыпал и находил лишь пустоту. Ни образа, ни тени, ни взгляда. И вдруг понял, что скучает. Не по женщине. По неизвестности. По вопросу. По её взгляду, в котором, казалось, была разгадка чего-то, что он не мог уловить. Когда она вернулась, он почти бросился к ней во сне. Хотел дотронуться, хотел понять, из чего она состоит. Кто она? Почему он чувствует её даже после пробуждения? Это не было влюблённостью. Это было исследование, почти научный голод. Он никогда не видел её вживую. Не встречал. Не знал. Но с каждым сном она становилась всё более прозрачной. Словно растворялась в утренней дымке. Он знал, что теряет её. И не мог остановить. А потом… она исчезла. Совсем. Он просыпался в холодном поту, сжимая простыни, как будто пытался удержать её призрак. Он стал искать её. Неосознанно. Гуляя по улицам, всматриваясь в лица прохожих, вслушиваясь в голоса. Проводя ночи с женщинами, надеясь, что, может быть, хоть одна из них подарит тот самый взгляд. Тот, из сна. Но её не было. Он создавал украшения, не для других, а для неё. Браслет с чарами памяти, кулон с руной истины, кольцо, оберегающее от снов. Искал ответы в магии, в пророчествах, в старинных книгах. Зачем она приходила? Почему выбрала его? Или… это он выбрал её? Одержимость росла. И где-то в этом, посреди ночей и поисков, начиналась его история. История мужчины, чью душу спасало только одно — надежда, что она не была плодом его воображения. Что она реальна. Что он найдет её. Та ночь была такой же, как сотни других, пропахшей спиртом, дождём и чужими прикосновениями. Блондинка была красива в том, лениво-хищном смысле, который нравился ему с глазами, полными обещаний, и телом, не знающим стыда. Их движения были быстрыми, страстными, почти голодными, но в них не было нежности. Только инстинкт. Только попытка заглушить пустоту. Они рухнули на постель, спутанные простыни соскользнули на пол, а тело девушки, всё ещё горячее и живое, прижалось к его груди. Сердце билось не от эмоций, а от физической нагрузки. Дождь всё ещё барабанил в окна, будто выстукивал ритм их дыхания. Тео вытянул руку, достал сигарету с тумбочки, щёлкнул пальцами — огонь, лёгкий аромат заклинания — и вдохнул. Дым скользнул по лёгким, немного обжёг, но это ощущение было реальным. В отличие от всего остального. Девушка смотрела на потолок, молчала какое-то время, а потом неожиданно произнесла: — Как думаешь… зачем мы вообще живём? Он скосил на неё взгляд. Удивительно глубокий вопрос для кого-то, кто всего десять минут назад кричал его имя, не помня, как его зовут. — Не знаю, — ответил он, не меняя интонации. — Может, чтобы страдать. Может, чтобы искать. А может, чтобы просто что-то почувствовать. Хоть что-то. Она тихо усмехнулась, провела пальцем по его ключице. — А может, чтобы не быть одному? Он молчал, снова затянулся. Дым на секунду заволок его лицо. — Или чтобы не думать, — добавил он и повернулся на бок, глядя ей в лицо. — Ты думаешь часто? — Иногда, когда не пью. Они оба усмехнулись. И снова тишина. Но уже иная. Почти уютная. Почти. А потом она посмотрела на него, чуть прищурившись. И задала вопрос, который разрезал пространство пополам, как нож: — А ты чего хочешь, Тео? Он замер. Словно не ожидал. Словно не знал. Или знал, но боялся произнести. Сигарета дотлела наполовину, он поднял её к губам, вдохнул. Глубоко. Медленно. — Постоянности… — выдохнул он вместе с дымом. — И ту, которая приходит во снах. Она не поняла. Конечно, нет. Она даже не спросила. Просто улыбнулась, подумав, что он поэтичен. Он же смотрел в окно, где капли стекали вниз, будто слёзы по стеклу. А внутри у него снова звенела пустота. Её не было. Ни в постели. Ни в жизни. Только в снах. И даже там всё реже. Утро было серым. Таким серым, что даже небо казалось сделанным из мокрого бетона, а улицы выложены не булыжником, а затвердевшей тоской. Теодор шёл медленно, словно рассекая плотный воздух плечами. Его чёрный плащ развевался на ветру, срываясь с края, будто пытался улететь прочь. В пальцах дымилась сигарета, единственное, что оставалось живым в этом утре. Лондон был чужим. Шумным, холодным, равнодушным. Люди мельтешили мимо, будто муравьи, спешащие в никуда. Он смотрел на них с усталостью, как человек, давно потерявший веру в то, что всё это имеет смысл. Сегодня он направлялся на встречу с Блейзом Забини. Сыном той самой Карлы Забини, легенды модного мира, чьи магические ткани носили ведьмы по всему свету. Ещё один контракт, ещё один шаг в пустоту. Бизнес процветал. А он — нет. Что-то в нём внезапно дёрнулось.  Непонятное, необъяснимое. И он остановился. Словно кто-то прошептал ему в ухо. Он обернулся. Тишина. Мост. Старый, украшенный чугунными перилами. На них висели замки: яркие, ржавые, волнующие. Пары оставляли их здесь в знак любви. А он... он никогда не понимал этого. Подошёл, провёл пальцами по одному из замков — сердцевина облупилась, на боку было выцарапано «Always yours, M+F». Он хмыкнул. — Всегда... Смешно. Снова затянулся сигаретой, глядя вниз. Вода текла мутной рекой, бурлящая и злая. Как его мысли. Как он сам. Мир был чёрно-белым. Странным. Скучным. Жестоким. Но затем… Он замер. Взор поднялся. На другом берегу стояла она. Тело будто ударила молния. Он даже не сразу поверил, моргнул, выдохнул дым, потер глаза. Но она не исчезла. Та самая. Та, что являлась в снах. Вся в чёрном, словно ночь. Волосы, до лопаток. Фигура, точь-в-точь, как он помнил: гибкая, сдержанная, готовая сорваться в бег. Но глаза… Глаза были не черные. А ярко-голубые. Ярче, чем небо, ярче, чем мир. Мир вспыхнул. Как будто кто-то пролистнул страницу и всё вокруг стало цветным. Звук стал громче. Свет — резче. И боль — ярче. Она стояла, смотрела на него. Мгновение. А потом повернулась и пошла прочь. Он выронил сигарету. Не раздумывая, сорвался с места. — Эй! — вырвался крик, но голос утонул в шуме машин. Он перебегал дорогу, не глядя по сторонам. Сигналы, визг шин. Кто-то выкрикнул ругательство. Но он уже не слышал. Он мчался за ней. Он должен был её остановить. Он должен был спросить: — Какого чёрта ты приходишь ко мне в сны?! Он бежал. Ветер хлестал лицо, плащ развевался, путаясь в ногах, но он продолжал нестись вперёд, не чувствуя тяжести тела. Только сердце, оно колотилось в груди с яростью, которую он давно забывал. Ни одна женщина не заставляла его сердце стучать так. Ни один человек не вызывал такой безумной, необъяснимой тяги. Он бежал за ней, как за ускользающей истиной, как за собственным отражением, внезапно ставшим реальным. Её силуэт мелькал впереди, точно такой же, как во сне: прямая спина, решительные шаги, чёрные волосы, касающиеся спины. Она двигалась быстро, но не убегала. Словно знала, что он рядом. Словно вела. Он пересёк мост, спрыгнул на набережную, оглянулся… ни души. Город вокруг начал оживать, но всё равно казался заторможенным, словно мир решил замедлиться, чтобы дать ему шанс. Он видел, как она скользнула за угол старого здания с облупившейся штукатуркой и закопченными окнами. Он почти догнал. Ещё чуть-чуть. Он свернул за угол и остановился. Узкий проулок, стены в граффити, лужи от недавнего дождя. Пусто. Только слабое эхо его дыхания и сердце, грохочущее, как барабан. Он медленно пошёл вперёд, всматриваясь в каждую тень, каждый просвет. Она не могла исчезнуть. Это был не сон. Он чувствовал её. Почти ощущал запах, слабый, терпкий, с нотками жасмина и дождя. И вдруг движение. В самом конце переулка, рядом с пожарной лестницей. Он бросился туда. И увидел её, она стояла на ступеньках лестницы, обернувшись через плечо. На её губах играла лёгкая улыбка, почти насмешка, но в глазах было что-то иное. Что-то, что било по нему сильнее, чем любые слова. — Подожди! — выдохнул он, подняв руку. — Кто ты? Почему ты мне снилась?! Она не ответила. Только взгляд. Глубокий. Слишком живой. И что-то в нём — будто сожаление. Она сделала шаг назад, вверх по лестнице, и исчезла за металлической дверью, щёлкнув замок изнутри. Он подбежал, дёрнул дверь — заперто. Стукнул кулаком. Ничего. Только тишина. Он выругался, огляделся — может, заклинание? Может, она — иллюзия? Или галлюцинация? Он достал палочку, пробормотал “Homenum Revelio” — никого. Магия не уловила присутствия. Но она была. Он клялся, что чувствовал её. Он уже собирался уйти, когда взгляд его упал на лестницу. На третьей ступени лежала тонкая цепочка. Простая, серебряная. С кулоном. Он наклонился, поднял её. Кулон был в виде глаза — идеально круглого, с выгравированной на поверхности руной. Тео почувствовал, как что-то внутри кольнуло. Это не было просто украшение. Это магия. Очень старая и очень личная. Он сжал цепочку в руке. Это была её зацепка. Она реальна. И теперь он точно её найдёт. Ресторан был одним из тех, где за ужин платят, как за грех с винтажной лепниной на потолке, официантами в белоснежных перчатках и стеклянными стенами с видом на спящий Лондон. Но несмотря на всю роскошь, стол, за которым сидели Теодор и Блейз, выглядел скорее как импровизированная художественная мастерская, чем место для делового ужина. Эскизы: яркие, смелые, с тканями, будто пропитанными чарами, они были раскиданы повсюду, словно кто-то бросал карты Таро и пытался угадать судьбу. Из еды ничего. Даже оливок не подали. Только два тяжёлых стакана, наполненных янтарным виски. Один уже почти пуст. У второго изящный след от пальцев Теодора. Он сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Его взгляд был направлен в одну точку, сквозь стекло, сквозь город, сквозь реальность. — Ты вообще здесь? — протянул Блейз, поправляя манжету своего пиджака, беззастенчиво бросая взгляд на нарисованные корсеты. — Или я пью виски с астральной проекцией? Тео не ответил. Только хмыкнул, протянул руку к стакану и залпом допил остаток. — Ты знаешь, — начал он, медленно, будто слова приходилось вытаскивать клещами, — меня, кажется, преследует женщина. Блейз усмехнулся, приподняв бровь. — Ну, это в твоём случае не новость. Вряд ли ты забыл кому-то перезвонить? Или опять спал с чьей-то невестой? Тео скосил на него ледяной взгляд. — Эта… не такая. — Такая, — передразнил Блейз, наливая себе ещё виски. — Звучит как начало плохого романа. Дальше будет "но она особенная", да? — Она снилась мне. Год. Каждый. Чёртов. День. — Голос Тео стал ниже, тяжелее. — А сегодня я увидел её. Настоящую. На улице. Стояла на другом берегу Темзы. Я пошёл за ней. Догнал. И она исчезла. Блейз замер, стакан завис в воздухе. А потом он вдруг рассмеялся. — Подожди. Ты хочешь сказать, что влюбился в... привидение из снов? Тео, тебе бы завязать с этим твоим полудраматическим образом жизни. Или хотя бы начать завтракать. — Я не влюбился, — процедил Тео, щурясь. — Я просто... хочу понять. Почему она снилась мне? Почему я чувствую её запах, когда просыпаюсь? Почему сегодня, когда я её увидел, мир перестал быть серым? — Поэтично, — усмехнулся Блейз, покачав головой. — Звучит как хороший способ оправдать своё безумие. Или кризис среднего возраста. Хотя... — он наклонился ближе, глаза чуть сузились, голос стал мягче: — если серьёзно... ты уверен, что это не иллюзия? Кто-то мог подкинуть тебе заклинание. Приворот. Или какой-нибудь "сонный отпечаток". Это — магия, Тео. Магия любит играть с нами. Особенно с теми, кто слишком долго живёт внутри себя. Тео достал из внутреннего кармана пиджака тонкую цепочку. На неё был нанизан серебряный кулон в форме глаза. Он положил его между стаканами. — Она уронила это. Я подобрал. И чувствую магию. Древнюю. Личную. Блейз приподнял бровь. — Ну, теперь ты официально герой готического романа. Не хватает только проклятия и старинного замка. Тео усмехнулся. — Ты забыл про умершую невесту и куклу с её душой. — Не напоминай, — поморщился Блейз. — Моя мать читала такую книгу. Потом пыталась соткать из призрачного шёлка платье, которое "плачет ночью". Они оба рассмеялись. Но в смехе Тео всё равно чувствовалась напряжённость. Что-то внутри него продолжало дрожать. Девушка. Сны. Её глаза. Она исчезла, но ощущение, что он должен её найти, — не проходило. Блейз налил ему ещё. — Ладно, Нотт. Допей и расскажи всё по порядку. Если это и безумие — давай сражаться с ним вместе. И Тео заговорил. Бокалы опустели, разговор медленно скатился в тягучее, полупритушенное течение, как дождь по стеклу. Тео, как всегда, не пил в своё удовольствие, он пил, чтобы немного приглушить мир, чтобы туман стал гуще, а углы реальности мягче. Блейз тем временем перелистывал эскизы матери, одобряюще кивая, но всё чаще поглядывал на друга. Тео будто растворился в себе, взгляд расфокусирован, губы прикушены, пальцы нетерпеливо барабанили по столешнице. А потом, внезапно, Теодор вытащил из кожаной папки свой старый чертёжный блокнот и чёрную ручку. Официанты уже знали: не мешать. Это был ритуал. В такие моменты он будто переставал быть человеком. Блейз откинулся на спинку стула и с интересом наблюдал. — Что это? — с ленивым прищуром спросил он. — Новый каприз гения? Тео не ответил сразу. Он рисовал. Быстро, точно, с характерной уверенностью художника, знающего, что делает. — Я хочу сделать свою линию, — произнёс он наконец. — Для показа. Коллекцию, которая будет о ней. — О той, что ускользает? — ухмыльнулся Блейз. — Ладно, теперь она ещё и муза. Это выходит за рамки моего терпения, друг. Но Тео его не слышал. Лист за листом рождались тонкие силуэты украшений: кольца, подвески, каффы, тонкие ожерелья и диадемы, как будто выточенные из воздуха. Они не были тяжёлыми или вычурными. Это была готика без клише, как шёпот старинной мелодии, как отблеск свечи в зеркале. Линии были острыми, будто вырезанными пером на коже. Паутины из серебра, витиеватые узоры, вдохновлённые витражами старых соборов, силуэты черепов, выгравированных столь тонко, что они больше напоминали эхо, чем смерть. — Это будет чёрное серебро, — тихо сказал Тео, не отрывая взгляда от эскиза. — Матовое. Ни грамма блеска. Света будет достаточно в глазах тех, кто это носит. — Ты уверенно ставишь на меланхолию как тренд, — заметил Блейз, крутя пустой бокал. — Девушки моей матери хотят сиять, а не вызывать обморок у критиков. — Это не для всех, — отрезал Тео. — Это будет коллекция для тех, кто чувствует. Для тех, кто не боится носить страх и красоту на одной нитке. Он открыл новую страницу и начал рисовать ожерелье. В центре — маленький камень, вытянутый, как слеза, обрамлённый узором, похожим на расплавленное стекло. — Вставки будут только из трёх камней, — голос его стал ниже, сосредоточенней. — Чёрный опал — за бездну. Гессонит — за страсть. И лазурит... — он на миг замер, будто вспоминая те самые глаза на мосту, — за то, чего мы ищем. Блейз молча посмотрел на него, впервые без шуток. — Ты чертовски серьёзен. — Я делаю коллекцию для неё. Даже если никогда не узнаю её имени. — Слушай, может, ты влюблён в собственное вдохновение? — усмехнулся Блейз. — Как нарцисс, но с готическим уклоном. — А может, — парировал Тео, не отрываясь от бумаги, — я просто устал делать украшения для пустых декольте и ленивых улыбок. Блейз кивнул и взял в руки один из эскизов, внимательно рассматривая. — Ну что ж, Теодор. Если твоя боль превращается в такую красоту — я за. Мама будет в восторге. Только не забудь вписать её имя в легенду коллекции. Она это любит. — Назову коллекцию Somnia. — “Сны”? — Блейз приподнял бровь. — Претенциозно. Мне нравится. А Тео только слегка улыбнулся краем губ. Потому что в каждом из этих тонких, мрачных, почти живых украшений была она. Тень. Муза. Та, что ускользала. Двери ресторана приоткрылись, впуская внутрь лёгкий порыв ночного ветра и аромат её духов — терпкий, с нотами жасмина и какого-то колдовского востока. Пэнси Парксон вошла так, как будто это место принадлежало ей по праву, в том самом уверенном и ленивом ритме, которому позавидовали бы модели с подиума. Она была в длинном чёрном платье, облегающем её фигуру так, словно ткань была не сшита, а заколдована, чтобы течь по телу. Разрез уходил до бедра, открывая светлую кожу и изящную ножку в тонких босоножках. Волосы, как всегда, были идеальны — угольно-чёрные, гладкие, собранные в высокий хвост, подчёркивающий резкие скулы и хищный блеск глаз. Она подошла к столику, не произнося ни слова, и, не снижая темпа, наклонилась к Блейзу, поцеловала его в уголок губ и устроилась рядом, как будто это был их личный трон. — Ну что, мальчики? — протянула она, кидая взгляд на разбросанные эскизы. — Пытаетесь спасти мир при помощи моды и алкоголя? — Виски и искусство — основа цивилизации, — лениво ответил Блейз, скользнув рукой по её бедру. — И вообще, ты опоздала. Мы уже успели обсудить паранормальные явления, духовных муз и чёрные опалы. — Звучит, как утро Тео, — фыркнула Пэнси и перевела взгляд на него. — Ты бледен. Ты ел? — Ты пришла заботиться или критиковать? — усмехнулся Тео, не отрываясь от очередного эскиза. — Я пришла выполнять свою священную обязанность — напоминать тебе, что ты не бессмертен, даже если ведёшь себя, как загнанный ангел с комплексом героя. — Она взяла его стакан, понюхала и скривилась. — И пить на голодный желудок — это не метод терапии, Теодор. — А что тогда? — пожал плечами он. — Йога и ванна с лепестками роз? — Я бы на это посмотрел, — заметил Блейз, усмехаясь. — Тео в шёлковом халате и с маской из грязи с Мёртвого моря. — Ха-ха, — сквозь зубы проговорил Тео. — Лучше я сверну себе шею на следующей деловой встрече, чем позволю вам это визуализировать. Пэнси рассмеялась. Потом снова посмотрела на Тео, чуть мягче, внимательнее. — Серьёзно. Что с тобой? Я чувствую, что ты где-то далеко. Даже для тебя — слишком далеко. Он медленно отложил ручку и посмотрел на неё. — Помнишь, я рассказывал про девушку из снов? Сегодня я её увидел. Вживую. На мосту. Пэнси замерла, взгляд стал настороженным. — Ты уверен? Это была именно она? — Абсолютно, — коротко кивнул Тео. — А потом она исчезла. Оставила только кулон. И ощущение, что весь чёртов мир снова имеет значение. Хоть на пару секунд. — И ты, конечно же, побежал за ней, — вздохнула Пэнси, потянувшись за новым стаканом и наливая виски себе. — Скажи честно, ты романтик или психопат? — А ты — прирождённый психоаналитик, — усмехнулся он. — Мне уже почти легче. — Эй, — вмешался Блейз, прижимая Пэнси к себе за талию. — Не флиртуй с моим другом так откровенно. Он раним, одинок и на грани нервного срыва. Моя моногамная душа не выдержит этой сцены. — Расслабься, — усмехнулась она, погладив его по щеке. — Я флиртую с твоей тревожностью. Она вкуснее. Их смех снова затопил стол. Это была та самая связь, что пережила Хогвартс, войну, мрак, Министерство и годы, «Серебряная компания», как они называли себя когда-то в шутку, а теперь с тоской и теплом. Ни время, ни потери не разрушили этот союз. Потому что они были семьёй. И несмотря на сквозняки внутри души Тео, несмотря на неуловимую тень, которая ускользала из его жизни — эти двое рядом всё ещё держали его за руку. — А вы вообще в курсе, чем сейчас занимается наш дорогой Малфой? — протянула Пэнси, перекидывая одну ногу через другую, бокал с виски грациозно зажат в пальцах. — Этот платиновый идеал аристократической чистоты теперь работает в архивном отделе Министерства. Архивном, Карл. Я почти уверена, что он там завёл тетрадь с заголовком “День, когда всё пошло не так”. И — держитесь за стулья — встречается с самой Грейнджер. Блейз прыснул в бокал, закашлялся от смеха. — Нет, ну Грейнджер — это мощно, — сказал он, утирая слезу. — Типа, “ты пыталась меня посадить, а я в тебя влюбился”. Прям сюжет для бульварного романа: «Запретное зелье любви». — Мне до сих пор кажется, что это эксперимент Министерства, — подхватила Пэнси. — Мол, если эти двое смогли сработаться, значит, у магического сообщества есть шанс. Ну и... химия. По-своему. — Кто о чём, а ты всё о химии, Пэнс, — усмехнулся Тео, откинувшись в кресле. — А может, они просто... люди. Сломанные, но живые. — О, философ заговорил, — театрально вскинула брови Пэнси. — Осторожно, Тео, ещё пару таких фраз — и ты случайно спасёшь мир. В этот момент рядом раздался мягкий голос с сухой интонацией: — Рад, что моя личная жизнь служит для вас предметом светской беседы. Пэнси вздрогнула и чуть не опрокинула бокал, а потом подняла голову и с абсолютно невинным видом уставилась на фигуру позади. — Драко! — протянула она, как будто это он был виноват, что подслушал. — Какая неожиданность... но нет. Малфой стоял в тёмно-синем пальто, ворот приподнят, волосы — светлая, ровная гладь, почти серебро. Он выглядел, как всегда, безупречно, как будто только что сошёл с рекламного плаката модного дома, который сам же бы и ненавидел. Он подошёл к Пэнси, усмехнулся и молча потрепал её по макушке, как непослушного щенка. — Хватит уже принижать мой вкус, Парксон. Он, в отличие от твоих эксцентричных любовных приключений, хотя бы постоянен. — Ой, всё, — махнула она рукой. — Я хотя бы не стал жить с тем, кого пытался обзывать грязнокровкой. — Вижу, ты всё ещё хранишь наши школьные традиции — быть язвительной на голодный желудок, — усмехнулся он и, повернувшись к остальным, добавил:  — Добрый вечер. Выглядишь, Тео, как человек, который либо влюбился, либо кого-то похоронил. Или и то, и другое. — Второе — на будущее, — хмыкнул Тео. — Первое… сам не знаю. Но у тебя, вижу, стабильность. Грейнджер тебя не бьёт? — Только словом, — невозмутимо ответил Малфой. — Но в этом и есть особый шик. Он сел за стол, как будто никогда от них не уходил, как будто все эти годы после войны, все тени и разломы были лишь мгновением между школьными коридорами и этим вечером. Серебряная компания снова была в сборе — целая, пусть и потрёпанная жизнью. Разговор потёк мягко: вспоминали старые вылазки, обсуждали дурацкие законы, которые проталкивает Министерство, спорили о моде, мраке и магии. Тео даже на миг забыл о девушке из снов, о мосте, о кулоне. В этой компании боль отступала. — Кстати, Тео, — подал голос Драко, потягивая виски, — не забудь. Завтра вылет в Париж. Лувр, артефакты, ты обещал не опаздывать в этот раз. — Артефакты? — вмешалась Пэнси, удивлённо подняв бровь. — Вы что, теперь ещё и охотники за древностями? — Примерно, — кивнул Тео, — магические реликвии, временные искажения, проклятые медальоны. Всё как мы любим. — Париж, — мечтательно сказала Пэнси. — Возьмите меня с собой. Я как раз купила новые туфли, которые идеально подходят для разрушения древних печатей. — Ты разрушишь мне мозг, если будешь там болтать с хранителями на чистом сарказме, — буркнул Малфой. — А что, это почти как французский, — подмигнула она. Тео в это время смотрел на бокал, но мысли были далеко. Париж. Может, и там… она появится.