Вопрос 9. Безопасное место? / как вы успокаиваетесь?

      Хината и Киба машут ему на прощание, их лица озарены широкими, беззаботными улыбками. Шино в ответ едва заметно кивнул, а уголки его губ сами собой потянулись вверх, скрываясь в складках высокого воротника. Это был хороший день. Один из тех редких и ценных дней, когда всё идёт своим чередом, когда ничто не нарушает внутренней гармонии, а солнце пригревает так мягко, что, кажется, укутывает в незримое, успокаивающее одеяло.       После раннего подъёма, интенсивной тренировки и плотного обеда команда разошлась: Куренай-сенсей была чем-то занята этим вечером, у Кибы были дополнительные занятия с Акамару, а Хината была нужна в клановом додзё. Поэтому Шино решил прогуляться в одиночестве, как частенько это делал. Общение, даже с самыми близкими, выматывало его. Он не жаловался, конечно. Ему нравилось быть частью команды, чувствовать плечо друзей, знать, что его присутствие важно. Ему нравилось быть нужным... Но справляться с ежедневным наплывом чужих — и даже своих собственных — эмоций было непросто. Шино не привык быть на виду, не привык к постоянному социальному шуму. Киба, Хината и Куренай-сенсей всегда замечали его, всегда включали в обсуждения чего-либо. И от этой бесценной заботы ему становилось одновременно тепло и страшно. Страшно, что это хрупкое счастье может в один миг рассыпаться, что с командой что-то случится, что кто-то отнимет у него это счастливое настоящее. Именно поэтому он должен стать сильнее. Не только в бою, но и в умении понимать, слушать, быть более открытым. Но всё это — задачи, пункты в плане. Абураме неуклонно, шаг за шагом, двигался по этому пути. И когда силы были на исходе, а внутренний резервуар опустошён, он всегда приходил сюда — в Лес Конохи.       Бесконечные чащи многовековых деревьев с массивными стволами, пушистыми кронами, ярко-зелёной свежей травой. Воздух здесь был другим — густым, влажным, наполненным ароматом влажной земли и цветущих растений. Каждый вдох был похож на очищение; казалось, лёгкие расширяются, вытесняя накопленную за день духоту и пыль. Сквозь листву пробивались косые лучи яркого солнца, превращая воздух в искрящееся золото. Мягкий мох под ногами поглощал звук шагов, а стрекот цикад и шелест листьев сливались в единый, медитативный шум, погружающий сознание в состояние глубокого, почти осязаемого покоя, позволяя расслабить и ум, и мышцы.       Лес Конохи был его вторым домом. Местом, где он мог быть собой, не скрываясь и не притворяясь. Где его голос, даже с естественным басом, становился тише и мягче. Где он мог снять мешковатую куртку и дать своему измученному, испещрённому шрамами-метками от симбиоза с насекомыми телу наконец вздохнуть полной грудью. Где он мог просто лечь на прохладную траву и смотреть вверх, не думая ни о чём, кроме совершенной красоты природы, с которой был связан не только клановым долгом, но и глубоким, личным тяготением.       Лес казался Шино одним большим организмом — более живым, чем он сам, и более великим, чем вся Конохагакуре. И в этом величии он чувствовал себя крошечной частицей, песчинкой в гигантском механизме мироздания. Его личные тревоги и страхи на этом фоне становились незначительными и он мог просто выдохнуть — и они, сверкнув на мгновение в луче света, уносились прочь, растворяясь в вечном движении леса. Это место дарило юному шиноби то, что ему так отчаянно не хватало в повседневной суете Деревни, — умиротворение.