Глава первая. Дафна

Солнце уже почти скрылось. Его последние лучи, длинные и ленивые, цеплялись за верхушки деревьев, окрашивая небо в теплые тона. Над морем повисла легкая дымка, и алое светило тонуло в ней, словно раскаленный монет, медленно опускающийся на дно чаши. Воздух стал прохладнее, а от леса потянуло вечерней свежестью. Горизонт пылал, но это был уже не ослепительный, а какой-то усталый, мягкий огонь. Полоска моря у кромки неба светилась, как расплавленная медь, а выше краски растекались акварелью — от розового к сиреневому. Она знала, что это значит. Колесница Феба завершала свой путь. Скоро наступит ночь — та самая, когда он, возможно, приедет. И от этой мысли по спине пробежали мурашки, совсем не от вечерней прохлады. Она закрыла глаза, вдохнула воздух, пахнущий хвоей и далеким морем, и мысленно пожелала ему поскорее закончить свои дела. Чтобы эта ночь не стала еще одной в долгой череде пустых ожиданий. Дафна недолго наблюдала с башни, как горизонт пылает алым. Всего лишь мгновение. Всего лишь на один жалкий миг она замерла, осторожно глядя на свободное, бесконечное небо. А внизу, у подножия башни, Эвклея уже вовсю искала ее. — Дафна! Еще не смолкло эхо, звавшее ее по имени, как тело уже откликнулось само — отработанным, до автоматизма, движением. Пальцы сами нашли упругое дерево лука и гладкие древки стрел, прислоненные к грубому камню башни. Она даже не взглянула на них, просто ощутила знакомые шероховатости под большими пальцами. Время будто сжалось, растекшись густым медом, и в этой замедленности каждое ее действие было выверено и точно. — Олень! — крикнула она через плечо, и голос прозвучал чуть хрипло от внезапного прилива адреналина. — К востоку! И прежде чем слова долетели до Эвклеи, она уже рванулась с места. Не бегом — стремительным, почти падающим движением вниз, в зияющий проем лестницы. Узкие, стертые временем и ногами бесконечные ступени мелькали перед глазами. В ушах шумела кровь, заглушая шелест листьев и собственное учащенное дыхание. Ветер свистел в ушах, вырывая из распущенных волос прядь, которая хлестнула ее по лицу. Где-то внизу, в зеленом сумраке леса, мелькнул и исчез рыжий силуэт. Но она знала — она еще успеет. Дни сливались в череду одинаковых рассветов и закатов, отмеряющих время в ожидании. Дафна уже и сама не помнила, когда это стало ее личным ритуалом — с наступлением сумерек краешком сознания прислушиваться к далеким звукам, а взглядом скользить по тропам, ведущим к владениям Артемиды. Несколько лет. Целая вечность, если складывать ее из этих коротких, томительных промежутков между его визитами. Двадцать дней. Цифра отпечаталась в мыслях, как клеймо. Двадцать дней назад он был здесь — его прекрасный лик казался единственным источником света в кромешной тьме. С тех пор каждый закат она встречала с одним и тем же вопросом, навязчивым и трепетным: «Может быть, сегодня?» Мысль о том, что он может появиться с наступлением ночи — той самой, когда сама Артемида, ее госпожа, бодрствует и выходит на охоту, — заставляла сердце учащенно биться. Это было сладким безумием, надеждой, которую она сама же и ругала. Ведь после всех этих мучительных ожиданий приходила Эос, богиня зари, и своим появлением словно насмехалась над ней: смотри, небесное огниво снова взойдет, и не придет к тебе. А оно… Солнце было им. С самого полудня, когда светило достигало зенита и начинало свой неторопливый путь к западу, в душе Дафны просыпалась странная, щемящая тоска. Она наблюдала, как колесница Феба пересекает небесный свод, и этот недосягаемый свет становился для нее и благословением, и проклятием. Он освещал мир, но не согревал ее, оставляя в душе холодную, пустующую нишу. И к вечеру эта тихая грусть превращалась в лихорадочный, суетливый трепет. Глупую, наивную надежду, что именно в этот раз все будет иначе. От греховных мыслей ее отвлек звук падения туши. — Олень уже мертв. Эвклея вышла из чащи с таким видом, будто не оленя упустила, а собственное достоинство растеряла по лесной тропе. Щеки горели румянцем досады, а в глазах стояло то самое знакомое всем охотникам выражение — смесь ярости и обиды на всю несправедливость мира. Дафна едва сдержала улыбку. Она тут же поняла, в чем дело. Кто, как не Макария, мог так искусно испортить охоту и настроение? Та самая Макария — вечная соперница Эвклеи в этих лесных состязаниях. — Похоже, твоя сестрица снова оказалась проворнее, — бросила Дафна легко, почти напевая слова. Девушка переступила через тушу мертвого оленя, вытащила стрелу, точно пронзившую ему шею, и протянула ее Эвклее, скрывая смешинку в уголках губ. — Не переживай, в следующий раз ты ее обязательно обойдешь. Эвклея лишь громко фыркнула в ответ так, будто это была шея ее сводной сестры. — Проклятая девчонка… Легкий смех, скорее похожий на теплый вздох, вырвался из груди Дафны. Она смахнула со своего хитона пыль, оставшуюся от несостоявшейся охоты, и, кивнув в сторону тропинки, первая зашагала прочь, спиной к досаде и лицом к уюту предстоящего вечера.

* * *

Дафна выросла в прохладных струях отцовского царства, дочь самого речного бога Пенея. Но тихая жизнь нереиды в подводных чертогах казалась ей тесной. Несколько лет назад, собрав волю в кулак, она навсегда покинула родные потоки, чтобы примкнуть к свите Артемиды — девы-охотницы, чей лук не знал промаха. Причиной бегства стали мужчины. Их восхищенные, полные похоти взгляды, их настойчивые ухаживания и предложения, от которых тошнило. Даже родной отец не понимал ее отвращения, видя в дочери лишь выгодную партию для политического союза. Сбежав, Дафна дала обет вечной чистоты, став одной из многих спутниц лунной богини. И вот он — ее новый мир. Густые леса, где ветер пел в ветвях, а не шептал придворные интриги. Тяжелый лук в руке, ставший продолжением воли, и свист стрел, рассекающих воздух. Здесь ее красота, прежде бывшая проклятием, не имела значения. Здесь ценились меткий глаз, быстрая нога и верность богине. Артемида создала для своих последовательниц убежище — мир без мужских взглядов, полный простых и ясных радостей. Удовольствие от усталости после долгой погони, довольная улыбка госпожи, теплота дружбы с другими девами. Для Дафны это был не просто долг — это был единственный путь к свободе, ее личный рай, озаренный луной и звездами. Однако, видят сестры-мойры, ирония ситуации висела в воздухе, горькая и невыносимая. Здесь, в самом сердце убежища, созданного для защиты от мужчин, ее сердце предательски сжималось от тоски по одному из них. Это было не просто нарушение правил — это была насмешка над самой сутью ее клятвы великой госпоже. Мысль о том, что она чувствует, заставляла ее внутренне содрогаться. Она видела, как Артемида обходилась с теми, кто нарушал обет. Воспоминание о Каллисто — подруге, превращенной в медведицу и навсегда изгнанной из их круга, — было живым предупреждением, которое колотилось в висках каждый раз, когда ее мысли обращались к нему. Ее богиня не знала пощады к тем, кто предавал ее доверие, и Дафна понимала это лучше кого бы то ни было. Да, Артемида спасла ее. Она протянула руку, когда Дафна отчаянно в ней нуждалась. Но благодарность не могла ослепить ее: спасительница была прежде всего богиней, чья ярость была столь же безгранична, как и ее милость. Одна ошибка — и та самая рука, что подняла ее, могла без колебания низвергнуть в бездну. Но как было не восхищаться им? Он был не простейшим из смертных. В тот момент, когда Дафна в первый раз увидела Феба из-за плеч Артемиды, она влюбилась, словно под чарами. Лик, высеченный из самого света, ослепительные златые волосы и синие очи, которые казались ярче родных рек отца. Его широкие плечи, покрытые сложенным, густо-пурпурным гиматием. Существа совершеннее быть не могло. Феб Аполлон был не просто богом — он был самой сутью божественного. В его присутствии воздух начинал вибрировать, наполняясь золотистой пылью, а свет, исходивший от него, был теплым и живым, в отличие от холодного сияния лунной Артемиды. Этот свет вызывал не просто благоговение — рождал инстинктивную, животную потребность преклонить колени. Даже спутницы Артемиды, чьи сердца были закалены в презрении к мужскому полу, не могли устоять. Их строгие взгляды, обычно полные подозрения, невольно смягчались, а глаза против их воли тянулись к нему, будто подчиняясь неведомому магнетизму. Дафна и не пыталась сопротивляться. С того самого дня, как она впервые увидела его, что-то в ней безвозвратно сломалось. Ее взгляд, как и у других, искал его в толпе. Но в отличие от них, это было не мимолетное увлечение. Его образ прожигал ее насквозь, оставляя в душе неизгладимый след. Сначала — тихое восхищение, затем — навязчивую мысль, а потом… потом ее сердце начало вести свою собственную, опасную игру, полностью выходя из-под ее контроля.

* * *

Сумерки сгущались, проглатывая последние отблески дня. Воздух стремительно холодел, а под сенью деревьев уже царствовала почти ночная тьма. Эвклея, ловко справившись с окровавленным ножом, отсекла массивную голову оленя и, ухватившись за ветвистый рог, побрела вслед за Дафной. — Останешься сегодня в покоях? — бросила она, запыхавшись. Дафна, видя, как подруга с трудом тащит тяжелую ношу, молча вернулась и взялась за второй рог. Вес распределился пополам. — Наверное. Если только сама госпожа не потребует моего присутствия. — Макария опять будет дуться, — хмыкнула Эвклея, переставляя ноги по скользкой тропе. — Она так надеялась сразиться с тобой в кости. Уголки губ Дафны дрогнули в легкой улыбке. — Что ж, обыгрывать ее — дело нехитрое. Слишком уж она азартна и неосмотрительна. Эвклея фыркнула, и в ответ их общая ноша качнулась — то ли от неуклюжего шага, то ли от ее возмущения. В такт этим шагам в памяти Дафны всплывали иные ночи. Те, что она когда-то ждала с нетерпением. Когда-то… когда-то ночная охота была для нее всем. Время, когда мир сужался до лунной тропы и шепота листьев под ногами. Когда все чувства обострялись до боли: слух ловил каждый шорох, а зрение пробивало самую густую тьму. Она помнила, как кровь стучала в висках в тот миг, когда в зарослях вспыхивали два зеленых огонька — отражение факелов в гладах зверя. Помнила ни с чем не сравнимое чувство, когда тетива натягивалась до предела, а потом стрела, как частица ее собственной воли, рассекала мрак и находила цель. И потом — редкая, скупая улыбка Артемиды, кивок одобрения, от которого на душе становилось светло и гордо. Идеальная госпожа. Идеальная служанка. Так и было, пока она… «Пока я не позволила этим глупым чувствам украсть у меня все это». С того дня, как в ее сердце поселилась эта безрассудная надежда — мельком увидеть его, украдкой, — Дафна перестала добровольно выходить на ночные охоты. То, что раньше наполняло ее жизнь азартом и смыслом, теперь казалось пустой тратой драгоценного времени. Она изучила его привычки до мелочей. Феб навещал сестру всегда в самые темные, безлунные ночи, когда его собственная солнечная колесница уже скрывалась за краем мира. Лишь непогода могла нарушить этот порядок — затяжные дожди, разливы рек или грозовые тучи, скрывавшие небо по воле Зевса. В такие ночи его свет был не нужен, а значит, и ждать его было бесполезно. И Дафна, сама себе удивляясь, ловила себя на мысли, что даже не хочет этих бурь. Ей не нужны были страдания мира как цена за его визит. Гораздо проще было тихо ждать в глубине дворца, украдкой наблюдая, как ночь за ночью зажигаются звезды. Она убеждала себя, что просто не хочет причинять ему неудобств. А если при этом в глубине души теплился крошечный огонек надежды на то, что его взгляд случайно упадет на нее и задержится на мгновение дольше обычного… что ж, это оставалось ее тайной. И ради этого мимолетного шанса она была готова от всего отказаться. Голос разума шептал, что ее чувства давно перешли грань простого благоговения, но она уже не могла остановиться. Эта тяга была сильнее ее. Где заканчивается благоговение и начинается запретная страсть? Она отчаянно цеплялась за веру в то, что чувство, рвущееся из самых глубин ее существа, не может быть скверной. В конце концов, ее помыслы были чисты. Ну, почти чисты. И он… он был слишком высок, слишком ослепителен, чтобы даже в самых смелых грезах стать кем-то большим, чем недосягаемым идеалом. Ведь он… Он и взгляда-то в ее сторону не бросит. Мысленно она перебирала вереницу его возлюбленных — богинь, нимф, смертных царевен. И тут, как странное утешение, накатывала знакомая, почти успокаивающая боль. Она была одной из многих, ничем не примечательной. Ее сердце могло сходить с ума, но ее клятва оставалась нерушимой. Эта мысль становилась ее якорем.

* * *

Крик «Феб здесь!» пронзил воздух, заставив ее сердце замерцать. Двадцать дней ожидания разрешились этим единственным звуком. Дафна бросила свою ношу быстрее мысли и уже бежала, повторяя про себя защитные слова: «Все хорошо. Ничего не изменится». — Господин Феб Аполлон, — прошептала она в унисон с другими. Он вошел, и в его усталом взмахе руки читалось: «Опять эти церемонии». — Встаньте. Хватит. Он занял привычное место Артемиды. Это было не церемониальное место, а ее личное — кресло, в котором она пила вино после удачной охоты. И факт, что он мог занять его без малейшего упрека, говорил сам за себя. Брат. Единственный, кому было позволено все. И потому каждая из них, от старшей нереиды до самой младшей, спешила угодить ему с тем же рвением, с каким служила бы самой Артемиде. — Воды из источника? — предложила кто-то. — Нет, — ответил он, откидываясь на спинку. — Для умывания хватит и той, что есть. Без единого слова нереиды двинулись единым порывом. Неся малые кувшины, они направились к большому сосуду с водой, нашли большие серебряные тазы, чтобы налить туда воду, тут же отправились в сад, чтобы собрать лепестки и травы, и стали искать душистое масло, которое предпочитал Феб. Вскоре они закончили приготовления и окружили бога Солнца. Его взгляд скользнул по ним — тот самый взгляд, что казался теплым, но на деле был холоднее горного ручья. В его золотистых глазах не было ни любопытства, ни признательности, лишь привычная снисходительность к окружающей суете. Пауза затянулась, прежде чем он наконец обратился к старшей из нереид. — Мне нужна тишина. Оставьте двух… ну, самых необходимых, — его голос прозвучал устало, но не терпя возражений. — Как прикажете, — кивнула та, прекрасно понимая, что «самые необходимые» уже определены давно сложившейся иерархией. — А где сестра? — спросил он, откинувшись на спинку кресла. — На дальних тропах. С дочерьми Леды. Феб тихо вздохнул, и в этом звуке слышалась не столько тоска, сколько легкое раздражение. — Вечно она где-то бродит. — Мы послали весть о вашем прибытии. Она уже спешит назад. — Ладно, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Невелика беда. Ночь только начинается. Дафна, затаив дыхание, стояла среди других, сжимая в руках прохладный глиняный кувшин. Она поймала короткий, почти невидимый кивок старшей — знак остаться. Остальные нереиды, словно тени, бесшумно удалились, оставив у его ног свои скромные дары: спелые фрукты, душистые травы, сосуды с вином. И вот они остались почти одни — бог, старшая нереида и она, с бешено колотящимся сердцем и кувшином, внезапно показавшимся невыносимо тяжелым. Сделав глубокий вдох, она поставила кувшин и принялась за работу, которую обычно выполняли несколько служанок. Ее движения были точными и выверенными, будто отточенными годами тренировок. Она расставила тазы — большой серебряный, наполненный водой, и два поменьше по бокам. Руки сами помнили, что делать: бросить в воду горсть лепестков и ароматных трав, пропитать мягкую ткань душистым маслом. Все это время Феб негромко беседовал со старшей о делах Артемиды, и Дафна чувствовала себя невидимой, что было и мукой, и облегчением. Но когда она закончила и снова взяла кувшин, его голос, спокойный и ясный, разрезал воздух: — Что это за дитя? — Дочь Пенея, — тут же ответила старшая. И тут его взгляд — тот самый, пронзительный и всевидящий, — наконец упал на нее. Словно он все это время видел ее краем глаза, отмечая каждое движение. Дафна почувствовала, как уши заливаются огненным румянцем, и поспешно опустила голову, давая волосам упасть ей на лицо как завесой. Тихий, почти невесомый смешок Феба прозвучал для нее громче любого грома. — Мне интересно ее имя, — произнес он, и в его голосе сквозила легкая насмешка. — А не ее отец, которого здесь и в помине нет. Повисла короткая, тягучая пауза. Дафна метнула взгляд на старшую, и та едва заметно кивнула: «Отвечай сама». Собрав всю свою волю в кулак, она прошептала, упорно глядя в пол: — Я... Дафна. — А теперь подойди и омой мне руки, Дафна. Он произнес ее имя с такой непринужденной нежностью, будто всегда его знал. И так же легко, одним дыханием, перестал замечать, словно и не было только что пронзившего ее насквозь взгляда. Но обманчивое спокойствие было лишь маской — под ней ее сердце продолжало бешено биться, отказываясь успокаиваться. Феб назвал ее по имени. Учитывая, как постыдно и глупо завистлива она была каждый раз, когда он спрашивал имя какой-либо нереиды, она не сомкнет глаз несколько дней. Дафна, сдерживая выражение лица, чтобы не выдать свою радость или ее источник, направилась к нему. Ее пальцы едва касались его руки, скользя лишь по самым кончикам, словно боялись оставить след на совершенстве. Вода из кувшина струилась тонким серебряным потоком, и Дафна отчаянно молилась, чтобы он не заметил, как дрожит ее рука — тот предательский трепет, что исходил из самой глубины ее существа. Прошло всего несколько секунд, но каждая из них тянулась вечностью. И вдруг — движение, стремительное и неожиданное. Вопреки изящным линиям его ладони, в ее руке внезапно возникла тяжесть. Легкое прикосновение превратилось в уверенное движение: его пальцы скользнули под ее ладонью, развернули ее хватку, и вдруг его рука уже лежала поверх ее, теплая и влажная, полная скрытой силы. Дафна замерла, медленно поднимая взгляд. Его губы тронула слабая, но отчетливая улыбка. — Если ты будешь делать так, это будет похоже на то, как ребенок играет с моей рукой. Жар хлынул к ее щекам, заливая их унизительным румянцем. Голос дрогнул, когда она проговорила: — Если моя служба неуклюжа, я могу позвать другую. — Ты выглядишь довольно мило, — парировал он, и в его тоне сквозила неприкрытая снисходительность. — Так что не беспокойся. Она не нашлась что ответить, опустив глаза. — Только не смотри на меня так, — продолжил Феб, и в его голосе внезапно появилась опасная игривость. — Будь на моем месте сестра, она бы уже поняла кое-что... пугающее. — Господин, — тут же вступила старшая нереида, — если эта дева... — Если потревожить ее неосторожно, — перебил Феб, и шутливый тон мгновенно испарился, уступив место холодной уверенности, — она направит стрелу даже на собственного брата. Дафна опустила глаза, принимаясь вытирать его пальцы пропитанной маслом тканью. Под маской внешнего спокойствия бушевали противоречивые чувства. "Всего лишь собственность Артемиды" "Одна из многих». «Ничтожная и незаметная". Она пыталась напомнить себе свое место, но он говорил о ней. Произнес ее имя. И этого оказалось достаточно, чтобы сердце забилось в безумном ритме, заставляя стискивать зубы в тщетной попытке подавить вспыхнувшую в груди бессмысленную, опасную надежду. Дафна вымыла его левую руку точно так же, как и правую, и, с большим искусством, чем то, что он назвал неуклюжим, направилась к его ногам. Старшая нереида на время удалилась, чтобы подать Фебу пряного вина, оставив их одних. В это время она не совершила ошибки, вновь взглянув на его лицо. Опустившись на колени, она принялась омывать его стопы. Вода струилась тихо, и этому ритуалу вторил томный, уставший вздох, сорвавшийся с его губ. Ее руки нашли наконец уверенность, движения стали плавными и точными. Но это мастерство не принесло ей покоя — наоборот, в груди защемило тревогой. Она провела в его присутствии достаточно времени, чтобы научиться читать малейшие оттенки его настроения. И сейчас, несмотря на всю свою незначительность, она с первого взгляда уловила перемену. С того самого дня, как она впервые увидела его здесь, его безупречное лицо было отмечено печатью какого-то незнакомого, тревожного состояния. Эту тень озабоченности она замечала и раньше — в дни, когда на его землях вспыхивали человеческие распри, или когда из тьмы выползали чудовища, угрожавшие всему живому. Ей хотелось спросить, но она не смела. Какое она имела право пытаться заглянуть в сердце бога? Вместо этого она просто омывала его стопы с удвоенной нежностью, а в тишине меж ними звенел лишь мягкий плеск воды, несущей на себе лепестки. И вот тишину разорвал его голос, когда ее пальцы коснулись левой стопы. — Довольна ли ты сегодняшней охотой? Вопрос застал ее врасплох. Голова поднялась сама собой, еще до того, как ум осознал смысл сказанного. А он улыбался. — …Что? — Спрашиваю, хорошо ли прошла сегодня охота. Его взгляд скользнул по краю ее хитона, и она сама последовала за ним — к пятнам запекшейся крови, небрежно оставленным на ткани во время недавней разделки добычи. Уши, и без того пылавшие, вспыхнули с новой силой. В тот миг, о котором она грезила, ей приходилось предстать перед ним перепачканной, неприглядной… — Я… сегодня утром взяла лишь одну лисицу. — Искусство твое, видно, не знает изъяна. — Я недостойна таких слов, владыка, — она резко потрясла головой, уставившись в пол. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Смотреть на него сейчас было выше ее сил. — Сестра моя упоминала тебя. Говорила, дочь Пенея в последнее время радует ее. — Госпожа Артемида… — ее голос дрогнул. — Я и не понимал, что речь о тебе, — заметил он легко. — До сегодняшнего дня. В этом не было ничего удивительного. Для него она и впрямь была всего лишь одним из многих безымянных дев. И, возможно, так было лучше. Ведь если бы он запомнил ее с первого раза, для нее это значило бы куда больше, чем простая милость богини, — и тайное стало бы очевидным. — А знаешь ли ты, что моя сестра какое-то время намеренно скрывала тебя от моих взоров? Его голос прозвучал странно — в нем не было гнева, лишь холодная, непостижимая глубина. Дафна, не находя слов, лишь молча покачала головой, чувствуя, как леденящий страх сковывает ее. — Я... не ведаю о таком. — Даже для сестринской опеки это чрезмерно, — его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. — Доверие доверием, но всему есть предел. — Госпожа Артемида просто... заботится о своих служанках... — попыталась она найти оправдание, но голос предательски дрогнул. — Возможно, сестра моя пыталась не столько оградить мои глаза... — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. Дафна замерла, ощущая, как земля уходит из-под ног. — ...сколько защитить твои. Повисла звенящая тишина, в которой билось ее перепуганное сердце. — Видя тебя сейчас, я почти уверен в этом. Прежде чем она успела опомниться, его пальцы коснулись ее подбородка. Прикосновение было на удивление нежным, но неумолимым, заставляя ее поднять голову. Она покорно встретила его взгляд, чувствуя себя мелкой птичкой, загипнотизированной взглядом змеи. — Ты ведь... — прошептал он, и в его синих, как небо после шторма, глазах плескалась внезапная догадка. Она не могла даже рот открыть, парализованная стыдом и страхом. — ...уже очень давно смотришь на меня именно так. Его пронзительный взгляд, казалось, видел все ее тайные мысли, все те бессонные ночи, когда она украдкой наблюдала за ним. На его устах на мгновение вспыхнула улыбка — не радостная, а какая-то глубокая, почти безжалостная в своей проницательности. Но почти сразу же его черты вновь стали бесстрастными и гладкими, как поверхность озера в безветренный день. — Ты принесла обет чистоты моей сестре, — его слова падали, словно отточенные лезвия, — но при этом таила в сердце желание ко мне, ее брату. Губы Дафны не послушались ее, оставаясь немыми. Воздух стал густым и тягучим, как смола. — Это ли не смертный грех? Она знала, что должна отрицать, что должна кричать, бросаться прочь — но не могла. Перед ней был не просто мужчина, а сам Свет, сама Истина. Его сияние, всегда манившее ее, теперь обжигало и ослепляло, обнажая каждую постыдную тайну. Дафна застыла, парализованная, будто птица перед змеей. Да. Это был страх. Древний, животный страх, что ее собственное тело предаст ее, что губы разомкнутся и изольют все — все те безумные оправдания, что уже подступали к горлу. Что она станет лепетать о том, как ее чувство — не то, что низменная страсть смертных, что оно чище, возвышеннее... Но разве не об одном и том же кричало ее тело? И сквозь этот ужас пробилось холодное понимание: он играет с ней. Не грубой силой, а чем-то куда более тонким и унизительным — легчайшим давлением, едва заметным нажимом на ее душу, против которого ее воля была столь же хрупка, как сухая тростинка. Она впилась зубами в губу до крови, пытаясь обрести хоть какую-то опору в боли. Это было отчаянное, тщетное сопротивление божеству. Мгновение растянулось в вечность. Тишина между ними гудела, прожигая ее изнутри, пока Феб молча наблюдал, а она пыталась проглотить комок стыда, подступивший к горлу. И вдруг напряжение исчезло так же внезапно, как и возникло. Феб отвел взгляд, утративший интерес, и на его устах вновь появилась та же отстраненная, идеальная улыбка. — Забавно. Ты дрожала, как лист, омывая мне руки, — его голос прозвучал почти нежно, — но в твоих глазах читался вызов, когда тебя прижимали к стене. В ее взгляде и впрямь было что-то неуловимое — не покорность, а скорее отчаянная решимость загнанного зверя. — Снаружи — милая нимфа, а внутри ты... не столь уж и безобидна. Он отпустил ее подбородок, и это движение было таким же безразличным, как если бы он отложил в сторону прочитанный свиток. — Я буду милостив. Эти слова не были прощением. Это было обещание хранить ее секрет, но прозвучало оно как приговор. Его синие глаза, еще несколько мгновений назад живые и пронзительные, потухли, утратив всякий интерес. Теперь он смотрел на нее так, как смотрят на забавную, но бесполезную безделушку, которую вот-вот уберут в ларец.

* * *

Милость обернулась унижением. В обещанной пощаде сквозила такая бездонная пропасть между ними, что у нее внутри что-то надорвалось. Не его отвержение ранило ее — а легкость, с которой он это сделал. Словно смахнул пылинку. И в этом была горчайшая ирония: ее сердце, которое она так тщательно скрывала, оказалось настолько ничтожным, что не заслуживало даже его гнева. Он сделал вид, что не узнал ту страсть, что могла бы стоить ей жизни. Проигнорировал то, что его сестра никогда бы не простила. Разве это не величайшая милость? Но если ее любовь и впрямь была такой незначительной, почему его равнодушие жгло больнее любого наказания? И самый страшный вопрос, терзавший ее по ночам: если она так отчаянно хотела остаться незамеченной, почему теперь, когда он отвернулся, ее душа кричала от боли? Ничего не изменилось. Он по-прежнему скользил мимо нее взглядом, его окружали другие — блистательные, желанные. Но теперь она познала новую, странную боль. Раньше, когда ее тайна принадлежала только ей, она была сладкой и горькой одновременно, но ее боль была чистой. Теперь же, после того как он коснулся ее своим знанием и отбросил прочь, в ней поселилась гложущая пустота. Раньше... раньше все было иначе. До того как он назвал ее по имени. До того как ее любовь перестала быть лишь ее собственным, сокровенным миром. Она могла таить ее в себе, как запретный сад, где цвели лишь ее мечты. Теперь этот сад был вытоптан. И началась изматывающая пляска надежды и отчаяния. Мимолетный взгляд — и ее сердце взлетало к небесам. Легкая улыбка — и она парила на крыльях. Но стоило ему пройти мимо, не заметив, — и она рушилась в бездну, снова и снова, в этом жалком, унизительном цикле. Время исказилось. В его присутствии каждая секунда была наполнена лихорадочным трепетом. В его отсутствие дни тянулись, густые и тяжкие, как патока, и она задыхалась в этой пустоте. Доходило до того, что она начала тосковать по самой тревоге, по этому горькому адреналину, ведь он был единственным доказательством, что она еще жива. Ее прежняя жизнь рассыпалась. Руки, когда-то твердо державшие лук, теперь предательски слабели. Порой она не могла натянуть тетиву, и тогда в голову закрадывалась темная, безумная мысль: а не проклятие ли это? Разумеется, никакого проклятия не было. Ее страдания рождались не от божественной кары, а от простой и безжалостной правды: милость Феба с самого начала была лишь формой равнодушия. Именно это холодное снисхождение позволило ей жить дальше, даже когда ее дерзкое сердце было разоблачено. Ее грех оказался слишком незначительным, чтобы быть наказанным. Вся ее трагедия заключалась в одной ошибке — она вообразила его милостивым богом, каким его описывали легенды, но никогда не задумывалась, что значит быть объектом его милости. Он был божеством, а не мужчиной, и его сострадание не имело ничего общего с человеческой нежностью. Феб по-прежнему не видел в ней женщину. Но теперь между ними висело знание о «том дне». Их взгляды теперь иногда встречались — короткие, молниеносные вспышки, в которых прочитывалась общая тайна, неведомая даже Артемиде. Случалось это в самые неожиданные моменты. Например, когда она ощущала на себе его взгляд и оборачивалась, чтобы обнаружить, что он наблюдает за ней поверх плеча сестры, целившейся в добычу. Его спокойные, аналитические глаза изучали ее, пока все остальные были поглощены охотой. Этот взгляд был особым — не нежным, а оценивающим, и только она могла понять его истинный смысл. Дафна не обольщалась, думая, что эта тайна делает ее особенной. Она не была настолько глупа, чтобы принимать мимолетное любопытство божества за нечто большее. «…Не может быть». Он признал в тот день не силу ее чувства, а ее уязвимость. И эта уязвимость, должно быть, была столь ничтожна, что вызывала лишь минутный интерес. Перед ним она всегда была на краю. Всего одно движение — легкий толчок, небрежное слово, даже неуловимое дуновение — и она могла рухнуть в пропасть. Он, конечно, не стал бы этого делать. Она не стоила такого целенаправленного усилия. Его привлекла не она сама и не ее любовь, а сама природа ее слабости — хрупкий, мимолетный феномен, достойный лишь мгновенного внимания. Если бы дело обстояло иначе, все было бы по-другому. А раз ничего не изменилось, значит, она так и осталась всего лишь забавным курьезом на периферии его сознания.

* * *

— Дафна, прими гиматий господина Феба. Его имя в устах старшей нереиды прозвучало как приговор. Дафна поняла — это не случайность. Ни он, ни старшая никогда не удостаивали кого-либо личным обращением. Имена здесь были не нужны. Теперь это повторялось с пугающей регулярностью. Мгновения, о которых она когда-то лишь робко мечтала, теперь наступали слишком часто — и каждое становилось пыткой. Она одновременно жаждала и боялась их, разрываясь между надеждой и страхом. Он предлагал ту самую, отработанную улыбку — ту, что казалась теплой, но была холоднее лунного света. Его движение было отточенным и небрежным, будто он и вправду помогал ей снять тяжелую ткань. Но чтобы освободить его от гиматия, нужно было знать каждую складку, каждый изгиб его плеч — интимное знание, от которого сжималось горло. Ее сердце колотилось в груди жалким, перепуганным зверьком. Она знала — у него не могло быть к ней чувств. Для него это было ничем. Но тогда что это? Испытание на прочность? Или просто скучная игра, чтобы скоротать время? В любом случае, она была лишь разменной монетой в этой игре, не стоящей особых усилий. Его гиматий был тяжелым и пахшим солнцем, дорогими маслами и чем-то неуловимо чужим. Она, затаив дыхание, сняла его и быстро отступила, прижимая к груди груз ткани, пропитанный его ароматом. И снова она чувствовала себя глупо и неловко. А он... он смотрел на нее с той самой улыбкой, что становилась чуть шире, чуть увереннее. Словно получал подтверждение чьей-то давней догадки. Подтверждение. Но чего? Нарочно дразня ее, выводя из равновесия, что он надеялся увидеть? Если ему была нужна правда о ее сердце — он и так видел ее насквозь. Если ему была важна ее нелояльность сестре — он уже сохранил ей жизнь, проигнорировав ее предательство. Что же еще оставалось? Дафна застыла, не в силах отвести взгляд от его руки, протягивающейся к одежде в ее объятиях. Гром собственного сердца оглушал ее, казалось, его стук вот-вот станет слышен всем в округе. И тогда это случилось — легчайшее, почти мимолетное прикосновение его пальцев к ее обнаженному плечу. Жаркий след, прожигающий кожу. — Ты даже не заметила, — его голос прозвучал тихо, но ясно, — что на твоей прекрасной коже остались следы чужой жизни. Она не нашлась, что ответить, чувствуя, как стыд сжигает ее изнутри. — Все та же неосторожная девочка. В этих словах не было и тени нежности. Это была констатация факта, холодная и безразличная. Он поднес кончики пальцев, коснувшиеся ее, к своим губам. Этот жест был одновременно интимным и кощунственным. Он словно вбирал в себя частицу ее стыда, ее немощи, а затем, проглотив, внимательно посмотрел на нее — изучающе, оценивающе. Прежде чем она успела опомниться, он уже проходил мимо. Щеки Дафны пылали. Она опустила голову, безмерно благодарная лишь за одно — что госпожа Артемида смотрела в другую сторону. От нахлынувших чувств у нее поплыло перед глазами. Тебе забавно? — пронеслось в ее сознании. Забавно видеть, как эта глупая женщина готова разрушить свою жизнь из-за одного твоего взгляда, одного прикосновения? — Дафна, сохрани это до конца охоты. «Храни вещи, которые ты сбросил… Дыши ароматом, что обволакивает меня, как петля… Ты наслаждаешься этим? Наслаждаешься тем, как мое сердце разрывается на части?» Слезы, горькие и соленые, стали ее ежедневной пищей. Иначе и быть не могло, — убеждала она себя. Если бы его интересовало мое сердце, а не моя слабость, он не был бы так жесток. Он был богом. Милостивым в своем безразличии и безжалостным в своей милости. А она — лишь червем, ползающим у его ног. Существом, которое он мог раздавить одним нечаянным движением, даже не заметив этого. Глупой, ничтожной жизнью, обреченной вечно кружить рядом, не зная, в какой миг ее ждет гибель. «Ты знаешь, что я умру, если госпожа Артемида узнает. Ты знаешь, и все же…» «…И все же ты продолжаешь будить в мне это чувство, день за днем, чтобы затем затоптать его. Почему? Зачем ты даришь надежду, в которой тут же отказываешь?»

* * *

Силы покидали ее с каждым днем. Бывали утра, когда она не могла поразить даже зайца, не говоря уж о мощном горном козле. Она проливала слезы над его жестокостью, а в дни, когда эта жестокость отсутствовала, плакала о своей собственной, неподъемной любви. Каждый раз, когда он на ее глазах с театральной нежностью уводил в тень очередную спутницу, ее пронзала боль, острая и физическая, будто стрела входила в ее собственную грудь. Ее сознание, не знавшее плотских тайн, терзали образы, рожденные ревностью: переплетенные тела, чужая кожа, прикосновения, предназначенные не ей. Она воображала их близость, липкую и жаркую, и с ужасом понимала, что больше не является чистой девой в услужении Артемиды. Ее невинность была растоптана не действием, но мыслью. Он был подобен солнцу — слишком ослепительным, слишком могучим, чтобы его могла вместить ее тень. А она была лишь пылинкой в его луче, и вся трагедия заключалась в этой пропасти между ними. Прошел еще один год, отмеченный глухой болью и бессонными ночами. И тогда на мир обрушился Великий Потоп. Когда Феб, не в силах пробиться сквозь пелену туч, впал в отчаяние и перестал зажигать дневной свет, мир Дафны погрузился во тьму вместе с ним. Он забросил лук и лиру, и казалось, его душа, как и земля, тонула в водах скорби. Но разве могла она радоваться его печали? Нет, ее собственная жизнь теряла смысл, когда терял его и он. Перемена началась с дождя. Бесконечного, монотонного, стиравшего границы между днем и ночью. И в этом хаосе его игра с ее сердцем вышла из тени. То, что было тонким, почти неосязаемым, теперь становилось опасным и очевидным. В один день он мог при всех нежно обнять ее за талию и коснуться губами ее щеки, словно отмечая свою собственность. В другой — с той же нежностью целовал на ее глазах другую, а его взгляд скользил по лицу Дафны, выискивая в нем трещины. Ее душа металась между двумя безднами: то ее захлестывала яростная, безумная надежда, то наступала полная опустошенность, выжженная сердечная темнота. Сквозь все это он наблюдал. С холодным, научным интересом, словно бросал в воду камешки разного веса, чтобы посмотреть, какие круги пойдут шире. Равнодушное, отстраненное наблюдение бога за подопытным существом. И когда потоп наконец отступил, свет Феба вернулся — яркий, животворящий, сияющий с новой силой, словно вобравший в себя всю ее иссякшую жизненную энергию. Он снова улыбался миру своей знаменитой, милостивой улыбкой, снова внимал молитвам смертных и воспевал гимны. Он слышал всех. Кроме нее. Теперь он смотрел сквозь нее, словно через стекло. Ее слабость, ее глупое, надломленное сердце больше не забавляли его. Он забыл о ней, как забывают о старой, наскучившей игрушке. И она, к собственному ужасу, тосковала по тем временам, когда он хотя бы замечал ее боль. Так и текли ее дни. Даже когда Феб, совершив великий подвиг, сразил ужасного Пифона, порождение потопа, и стал спасителем человечества, для Дафны это был просто еще один серый, безрадостный день. Пока однажды Артемида, движимая минутной прихотью, не произнесла роковые слова. — Когда колесница брата скроется за горизонтом, возьми мой дар и ступай в его владения.

* * *

Артемида, в своей вечной снисходительности к брату, видела в его выходках лишь странные проявления заботы. То, что для других было бы дерзостью, для него считалось милой причудой. Для Дафны же этот приказ стал пыткой. Мысль о встрече с ним один на один заставляла ее внутренне содрогаться, но ослушаться госпожу — предать ее доверие — было страшнее. Словно приговоренная, она взяла в руки дар богини — массивный лук, творение самого Гефеста, тяжелый не только от металла, но и от символичности. Ее путь напоминал не шествие, а бегство от самой себя. Даже с ее быстроной и милостью Артемиды дорога заняла несколько дней — каждый шаг отдалял ее от безопасного мира запретов и приближал к эпицентру ее личной бури. Но по мере того как знакомые леса сменялись чужими пейзажами, в ее душе зарождалась опасная решимость. Возможно, так тому и быть. Возможно, в этот раз она найдет в себе смелость облечь свою любовь в слова, положить ее к его ногам вместе со своей жизнью. И наконец, наконец положить конец этой истощающей душу борьбе. Эта горькая надежда согревала ее все оставшиеся дни пути. Пока она не пересекла порог его дворца. И первое, что она увидела, войдя в залу, заставило ее надежды разбиться вдребезги. На роскошном ложе, в луже разбросанных тканей, извивалась в его объятиях морская нереида. Ее полная грудь резко покаяатвалась от толчков, она громко и бесстыдно стонала, двигаясь по воле господина. А влажные волосы блестели, как море. И стоны. Стоны, полные животной страсти, гулко отдавались в каменных стенах. Воздух в покоях был тяжелым и сладким, пахнущим потом, страстью и солью. Два тела, сплетенные в жарком единстве, мерцали в полумраке. Стройная нереида, вся изгибы и вздохи, выгибалась под ним, ее пальцы впивались в напряженные мышцы его спины. Феб, ее бог, ее проклятие, двигался с хищной грацией, его бедра в такт ее стонам погружались в самую суть ее существа, в ту влажную плоть, что была раскрыта для него, как цветок. Его золотые волосы, распущенные и дикие, рассыпались по ее плечам живым водопадом света, сливаясь с жемчужной кожей нереиды. И посреди этого буйства плоти — его голова повернулась. Его синие глаза, холодные и ясные, встретились с ее взглядом. В них не было ни удивления, ни смущения — лишь знакомая, унизительная усмешка. — Все еще? — прозвучал его голос, не сбивая ритма, низкий и насмешливый. Он не прекращал движений, и нереида под ним сладострастно застонала, не понимая, что происходит. — Любишь меня? — снова спросил он, и в его тоне смешались жалость и презрительное веселье. Он рассмеялся — тот самый смех, что прожигал ее душу в тот памятный вечер. Дафна сделала шаг назад, чувствуя предательскую дрожь в коленях. Феб спокойно произнес прямо в ее побелевшее лицо слова, все так же двигаясь в ритме с нереидой. — Это ты дала такую глупую клятву моей сестре... Мешаешь мне сделать с тобой то, что я хочу. В его голосе, хриплом от страсти, прозвучала странная нота — не просто обвинение, а почти что обида, будто эта ее клятва и впрямь была единственным барьером между ними. Но была ли это правда, или лишь очередная уловка в его жестокой игре, Дафна уже не могла разобрать. И не хотела. Ей стало дурно. — А потом ты являешься ко мне, — его голос прозвучал прерывисто, смешиваясь с тяжелым дыханием нереиды под ним, — и лишь смотришь. Не смея даже прошептать правду. Он резко двинулся, заставляя нереиду вскрикнуть, и его пальцы впились в бедра, притягивая ее ближе к нему. — Так пойми же, — прошипел он, и в его глазах вспыхнула жестокая искра. — Это ты заставляешь меня мучить тебя. Твое молчание — мое оправдание. И даже сейчас, когда его прихоть и ее любовь висели в одном проклятом воздухе, разделенные лишь тонкой кожей стыда, она не могла успокоить свое сердце. Его слова были плевком в душу, а не проявлением милости. Ничто не было так, как она представляла в своих наивных грезах. И та ревность, что глодала ее все это время, оказалась лишь бледной тенью того, что она почувствовала сейчас. Перед ней разворачивалось действо низменной страсти: влажные тела, чужие пальцы, впивающиеся в спину, сдавленные стоны. Но не это прожигало ее насквозь. А его взгляд — тот самый, что он бросил на нереиду в момент, когда та, запрокинув голову, полностью отдалась ему. Он смотрел на нее не так. Никогда. Ни разу. В его глазах не было того темного, животного огня, той одержимости, с которой он впивался в другую. Для него Дафна была всего лишь тихим эхом, а эти женщины — громким, яростным криком плоти. И этот крик разрывал ее сердце на части, оставляя после лишь пепел и ледяную пустоту. Внезапная, всесокрушающая волна ревности подкосила ее, словно удар под сердце. Земля ушла из-под ног, и она падала в черную, бездонную пустоту, где не за что было ухватиться. Сознание ее, перевернутое и разбитое, металось в поисках точки опоры, и в этой хаотичной работе разума родилась чудовищная, отравленная мысль. Она казалась настолько чужой, что ощущалась как семя, подсаженное в ее душу кем-то другим. Если бы я была на ее месте... Если бы эти руки, обнимающие его, были моими, а эти губы, впивающиеся в его плечо, были моими... Если бы я могла быть так же свободна в своем желании, как эта морская нимфа... В отчаянной мольбе, рожденной из самой глубины ее надломленного сердца, ее душа воззвала к той, кто понимала язык страсти. «О, прекрасная Афродита...» Ее колени пали в грязную землю, влажную от недавнего дождя. «…Если бы господин Феб посмотрел на меня хотя бы раз таким взглядом...если бы он смотрел только на меня одну и ни на кого более…» Ее руки липкие и грязные сложились в молитвенном жесте. «…Если бы я могла познать такую любовь...» На ее прекрасном лице прокатились слезы отчаянной любви и невозможности остановиться. «Я готова умереть, если такое возможно…» Мысль была столь ослепительной и запретной, что за ней тут же последовала расплата — ледяное осознание. «…Что... что я сейчас…?» В этот миг она не просто забыла свою клятву. Она предала ее в самом сокровенном месте — в своем сердце. Охваченная всепоглощающим стыдом, жгучим, как раскаленное железо, она бросилась прочь. Но даже убегая, она понимала, что попытка забыть бога солнца — ложь. Проклятая, сладкая ложь, которую она будет повторять себе до самого конца. Но Дафна не ведала, что ее отчаянный шёпот был услышан. Услышан той, чья власть простиралась над страстью и чья давняя вражда с девой-охотницей искала лишь повода для новой интриги. И когда златокрылый Эрос, снедаемый старой обидой на солнечного бога, предстал перед матерью, Дафна не могла и догадываться, какие слова, тихие и острые, как отравленные стрелы, шепнет Афродита своему сыну, направляя его взор на беззащитную нимфу. Ибо если знание подчас становится проклятием, то неведение зачастую оказывается единственным щитом от грядущей беды.