Глава четвертая. Нити бездны

Сквозь спутанный полог незнакомого леса, где каждое дерево казалось подстерегающим силуэтом, прорвался первый алый луч. Он разрывал тьму, и за ним, как из раны, хлынула Эос, богиня зари, рассыпаясь по небу лепестками кровавых цветов. И в этом свете Дафну осенило прозрение, тяжелое и неотвратимое: она на восточной окраине мира, в чертогах Феба. На его земле. Ирония была так горька, что вызвала легкую тошноту: будто и впрямь она не металась в панике по мрачной чаще, будто не царапала в отчаянии кору деревьев. Ибо теперь ее поглощало утешительное тепло, исходившее от самых мраморных стен дворца. Ночь отступила, так и не успев как следует утвердиться, — обманув все ее ожидания и страхи. А Феб… он доставил ее сюда, не прибегнув ни к чему, кроме тихой силы, позволяющей просто выйти из леса. Именно он, бог солнца, поднял ее с земли — ее тело все билось в крупной дрожи, будто она и впрямь стояла под ледяным ливнем, а не в душной лесной тиши. И его губы, легкие, как дуновение, прикоснулись ко лбу — тот самый жест, тот самый поцелуй-печать, что она помнила с той единственной, проклятой ночи. Эта осторожность, с какой обращаются с драгоценностью, боясь оставить царапину, раздавила ее куда вернее, чем самая грубая сила. Она чувствовала себя не спасенной, а пойманной. — Ты блуждала в этом лесу всю ночь. Ты покинула владения Артемиды и сама пришла ко мне. Он произнес это голосом, в котором таилось облегчение — и это облегчение предлагалось ей. Голосом, предназначенным лишь для ее ушей. В нем не было и тени божественной силы, лишь одна сокрушительная нежность. И всё же Дафна чувствовала, как неподвластная воле дрожь в ее теле понемногу стихает, уступая этой тишине. Феб не применял власти — а значит, это была лишь разница в их природе, в самом их существе. От этого осознания ей стало еще жальче саму себя. — Ты так отчаянно искала меня. Заблудившись в лесу, где нет троп, не зная, куда бежать. Ты взывала к моему имени, но в ответ был лишь мрак. Она не ощущала себя героиней этого повествования. Ее испуганное, яростно трепетавшее сердце мало-помалу успокаивалось. Беспорядочный рой мыслей в голове поглощалось чувством безопасности, что Феб насильно в нее вселил. Дафна не знала, за какую нить мысли ухватиться, чтобы не потеряться окончательно. Ее собственный голос, ее смутный, загнанный в тупик разум — всё это растворялось в ткани его слов, теряя очертания. — Ты была прекрасна. И это зрелище было для меня мучительным. — ... — Я так хотел сказать тебе, что я здесь, что ты в безопасности… Страстно желал изречь эти слова. В тот миг, когда ночь, неотступно преследовавшая тебя, заставила твою душу разорваться в рыданиях, мною едва не овладел гнев. — ... — Но ты не желала пробуждаться. Ты все цеплялась за этот дурман. Голос Феба, вещавший о ее сновидении, по-прежнему был лишен могущества — лишь одна проникающая в душу нежность. Но каждое его слово вживлялось в ее сознание, будто это и была единственная правда. Та правда, где она по собственной воле бежала из владений Артемиды, объятая страхом перед своими же подругами. Где она осмелилась взывать к его имени, моля о спасении. «…Неужели это правда? Что из этого — правда?..» Дафна напрягла память, пытаясь выловить тот миг, когда она открыла глаза в лесу. Сна, о котором говорил Феб, в ее памяти не существовало; то была чужая греза, на которую она, в здравом уме, не пошла бы даже ценой собственной жизни. Однако история, которую рассказывал Феб, исходила не из ее сна, но целиком из его. Он — бог-прорицатель, провидец, видящий истину даже в грезах, и уста его не способны изречь ничего, что не было бы правдой. Дафна знала это. Это и было самым ужасным. — Когда я наконец пробудился ото сна, я не мог даже увидеть этот лес. Чаща прятала тебя, сжимаясь в темном клубке, словно жадный зверь, что боится упустить свою добычу. — ... — В конце концов, мне пришлось долго бродить меж деревьев, словно смертному, — без сил, без власти. У меня не было выбора, если я хотел обнять тебя как можно скорее, доставить тебя в это место уюта и покоя. Восприятие обычно вело за собой разум, но сейчас оно предательски отказывалось служить ей. Дафне не оставалось ничего, кроме как принять его правду о том времени, которого она не помнила. Даже если в ее собственной памяти то время было наполнено лишь бесконечным страхом и гнетущей тревогой... — Но ты не веришь. Феб произнес это тихо, почти беззвучно. Дафна молча покачала головой — не в знак несогласия, а потому, что не находила слов. Сомневаться в его словах? Нет, не в этом было дело. Он смотрел на нее так, будто видел каждую трепетную мысль, каждую тень в ее душе, и снова спросил. — Тогда в чем проблема? Вера не имела значения. Если он говорит — значит, так и было. Все было просто и неоспоримо. И все же Дафна не могла принять это. Раскол между тем, что она знала разумом, и тем, что чувствовало ее сердце, — эта пропасть разверзалась все шире. А тут еще эти объятия, столь благородные и властные. Эта божественная ласка, столь нежная и порабощающая. Та непринужденность, с которой он обращался с ней, словно с возлюбленной, чью близость он делил долгие годы... — Если это причиняет тебе беспокойство, то не стоит обращать внимание. — ... — Ты прекрасна — как и всегда. А впереди у нас нет ничего, кроме вечности. Будь это внезапной страстью, вспыхнувшей за одну ночь — невозможной, необъяснимой, — она, возможно, нашла бы в себе силы отпрянуть от неё. Но они прожили бок о бок долгие годы. Для неё такие жесты — поглаживание волос, мимолетные поцелуи — не значили ровным счетом ничего. Мимолетная нежность, что угасала быстрее, чем успевала согреть, не стоила того, чтобы в нее верить. Она никогда не знала, в какой миг он снова переменится, когда его взгляд снова станет пустым и отстраненным. Так и текли их бессмысленные, пустые годы. — Я хочу вернуться. Даже сейчас. На исходе всех этих лет, после того как она наконец смирилась и умертвила в себе любовь… она не могла больше ничего понять, ничего принять. Ее сознание застыло на самом первом, изначальном вопросе. Почему она открыла глаза именно здесь, на этой земле, и почему перед ней был именно он — так внезапно и неотвратимо. — Не говори глупостей. — Мне не страшно наказание госпожи Артемиды. Феб замер на мгновение. Линия его скулы, до этого обращенная вперед, резко застыла, словно высеченная из мрамора, а потом едва заметно дрогнула. — Будь это правдой, ты бы не произносила таких пустых слов. На его лице застыло выражение, что висело на тонкой грани между нежной усмешкой и отстраненной улыбкой, и было невозможно понять, что из этого — маска, а что — истина. Он с легким нажимом уперся подбородком в ее макушку, и его слова, тихие и густые, прозвучали прямо в ее волосах. — Я не понимаю тебя. — ... — Ты оставила мою сестру по собственной воле. И пришла ко мне — тоже по своей воле… — Я не помню этого. — Наверное, ты считаешь это ошибкой. Или теперь сожалеешь. Но то, что случилось, не исправить. Феб прошептал это, снова касаясь губами ее волн, и в этом жесте была вся привычная, почти ритуальная отстраненность прежних дней. Так что же в самом деле переменилось? — Неужели ты думаешь, я позволю собственной сестре причинить тебе боль? — Я верю в ваше милосердие. Оно не позволит вам вмешаться. — ... — Это дело моей госпожи. Какой бы причудливой ни была игра Феба, какие бы мимолетные знаки внимания он ей ни дарил, между ними всегда лежала незыблемая грань. Охотница Артемиды. Ее собственность. Дафна пребывала по свою сторону черты, Феб — по свою. Ее любовь, тяжелая и безнадежная, медленно умирала, словно срубленное дерево, и лишь изредка он оживлял ее легким дуновением — мимолетной лаской, ничего не значащей для него привязанностью. Всего на миг, даже если это было слабо и неискренне, он возвращал к жизни эту засохшую ветвь. Так и текли годы в этом пограничье между жизнью и смертью, где она вечно умирала, но не могла умереть. Даже в самые отчаянные мгновения, когда она жаждала небытия, ее чувство вновь возрождалось, чтобы с новой силой сдавить ей горло. А что же делал он? Ничего. Ее муки не стоили его усилий и не требовали его участия. Он лишь снисходительно позволял им быть, словно находя в ее страданиях какую-то пикантную забаву, и даже в моменты наивысшего желания не переступал положенных границ — ведь так было должно быть. Ибо она принадлежала Артемиде. Она не была «собственностью», которую он мог бы иметь. Собственность. Та самая, которую он никогда по-настоящему не желал. — Твой уход с земель моей сестры необратим. — ... — И отныне это — не ее дело. Это осознание собственного бессилия — невозможности ни постичь замысел бога, ни возненавидеть его — рождалось из одной-единственной перемены. Феб переступил незримую черту. Вмешался. Словно этого момента он жаждал и ждал все эти годы, он похитил ее и — более не безучастный, но решительный — забрал ее у собственной сестры. И тогда в Дафне вспыхнула ярость, иррациональная и слепая. Ненависть, которую она не смела явить даже богу. Тем крошечным островком разума, что еще оставался в ее распоряжении, она понимала лишь одно: она должна вернуться. А потому — не могла позволить этой ненависти вырваться наружу. Если он внезапно обрел достаточно милосердия, чтобы тревожиться о каре Артемиды над жалкой слугой, ей следовало дать ему понять — теперь это не имеет никакого значения. — Ваша власть простирается от восхода и до заката, владыка Феб. Но Вам известно лучше кого бы то ни было: владения госпожи Артемиды не заключены в тесных границах одной лишь земли. — ... — Где бы я ни была — в самой глубокой чаще или под этим небом, — я принадлежу только ей. — Неужели ты хочешь, чтобы я назвал это предательством? Его голос по-прежнему оставался мягким, почти ласковым. Словно он лишь напоминал ей о чем-то само собой разумеющемся — о том, что ее бегство и есть предательство. Но он-то знал, как отзовется это слово в ее душе — тяжелым и ядовитым грузом. — однако же это странно. Ты, из всех созданий, не должна быть столь наивной в понимании нрава моей сестры… — Если госпожа моя решит меня наказать, я приму любую кару. Без единой жалобы. В этот миг это действительно не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного — вырваться отсюда. Сию же секунду. «…Боги…» Дафна застыла, пораженная не столько собственной дерзостью, сколько внезапно нахлынувшим осознанием. Разве не этого часа она жаждала все эти долгие годы? Так что же случилось? Какая сила опутала самого Феба, заставив его переступить незыблемый закон? И что перевернулось в ее собственной душе за одну эту ночь? — Я знаю, что в твоем сердце живет обида на меня. Но к чему сокращать и без того недолгий век? — его голос оставался мягким, но в нем появилась новая, опасная нота. Тишина между ними прозвучала красноречивее любых слов. — Или притворяться, что хочешь его сократить. Эти слова, острые как лезвие, вонзились в нее, контрастируя с прежней нежностью. Он не просто понимал — он видел насквозь ее попытку сохранить достоинство, ее запоздалое сопротивление, которое считал лишь позой. «Наверное, ему забавно наблюдать это», — промелькнуло в голове. Он же всегда видел ее истинное лицо — ту страсть, что пылала в ней даже когда она отчаянно пыталась ее скрыть. Разве не она сама, пусть и не помня того, предала свою госпожу и бросилась в его яркие объятия? Горькая ирония ситуации заставляла сжиматься сердце: то, о чем она тщетно мечтала все эти годы, случилось помимо ее воли, в провале памяти. Ее собственное положение казалось ей настолько нелепым, что хотелось и плакать, и смеяться одновременно. А его непрошеная ласка, его торжествующий восторг — все это лишь подчеркивало всю глубину ее унижения. — Разве я способна лгать богу? — ее голос прозвучал тихо, но в нем слышалась стальная нить решимости. — Ты годами носила маску верной и непорочной девы для своей прежней госпожи. И все это время в твоей душе тлела страсть ко мне, к ее брату. Тишина, последовавшая за его словами, была тяжелой и многословной. — Неужели ты думаешь, что ложь мне станет чем-то принципиально новым в этом списке? — Вы не моя «прежняя госпожа». Дафна ухватилась за это единственное слово, отсекая им всю ядовитую нежность его речей. И впервые за весь разговор лицо Феба потеряло всякую мягкость — на миг оно стало холодным, как мрамор. — Пока луна идет своим путем по небу, пока во мне бьется сердце, госпожа Артемида останется моей единственной хозяйкой... — Хватит, Дафна. Его голос перерезал ее речь, как нож. — ... — Хотя бы сейчас не заставляй меня испытывать ревность к собственной сестре. С его лица испарилась последняя видимость снисхождения. Горькая ирония заключалась в том, что именно эти слова — клятва, которую она столько лет носила в сердце как щит, — стали тем камнем, что обрушил лавину его безмятежного спокойствия. — Мы и без того потратили слишком много времени, — его голос прозвучал низко и с непривычной резкостью. Уголок его рта нервно подернулся, будто он сдерживал это раздражение долгие годы. Потратили время? Вы? — пронеслось в голове Дафны. — Но на что? На что Вы его потратили? Ее губы беззвучно задвигались, не в силах издать ни звука. Они уже пересекли порог опочивальни. Воздух здесь был густым и пряным, пах кипарисом и засохшими травами. И вдруг память накрыла ее с головой: томное переплетение тел, прерывистое дыхание в полумраке, прекрасные волосы другой, рассыпавшиеся по ложу Феба, как волны моря… — Разве не Вы меня мучили? — вырвалось у нее, прежде чем она успела осмыслить вопрос. — Дафна. — Разве не Вы сами считали меня недостойной разделить с Вами ложе? Почему же теперь всё изменилось? — Дафна. — Это в Вас вселился бес, это Вы попали в сети ночной богини! Не я! Слова, которые она выкрикнула, были оскорблением, граничащим с кощунством, ибо ночная владычица не могла иметь над ним власти. Это было всё равно что крикнуть богу в лицо: «Вы безумец!». Нервы, до того скованные оцепенением, внезапно взорвались лихорадочной дрожью. В порыве отчаяния она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, на ее лице застыла гримаса чистого ужаса. Но как могла простая нереида, с ее жалкими силами, сдвинуть с места бога? Он даже не пошатнулся. Феб лишь наклонился к самому ее уху, и его шепот обволок ее, как дурман. — Тише. Его шаги были беззвучными и плавными, как движение облака по небу. Он пронес ее мимо огромного ложа, чье роскошное убранство теперь казалось ей зловещим символом, к высоким арочным дверям, распахнутым навстречу бледнеющему предрассветному небу. Воздух был прохладен и свеж, но не мог рассеять жар, пылавший внутри нее. — Если твоим побегом ты жаждала снискать наказание, то ты ошиблась в выборе судьи. Все мы, — его голос сделал паузу, вбирая в себя все сущее, — подвластны господству ночи. Даже я. Словно невидимая напряженность разрешилась, Феб простил ее дерзость простым движением мысли — легко, как смахивают пылинку. Он мягко опустил ее на мраморный пол у самой балюстрады балкона. Перед ними расстилались его владения — бескрайние, утопающие в утренних сумерках, простирающиеся до самого края мира. Это была картина, ослепляющая своим масштабом и могуществом. Но что значило для нее это очередное чудо? Лишь еще одно напоминание о пропасти между ними. Ее тело попыталось отстраниться — чистый инстинкт, импульс, пронесшийся по нервам быстрее, чем успела родиться мысль. Но он был готов. Ее шаг вперед не успел завершиться. Его руки — твердые, уверенные в своем праве — мягко, но неотвратимо сомкнулись на ее талии, притягивая ее спиной к себе. Вместо побега получилась интимная близость: ее спина повторила изгиб его тела, ее затылок оказался у него под подбородком. Она чувствовала тепло его ладонь сквозь тонкую ткань хитона, его дыхание на своей коже. — Но скоро ночь отступит, и наступит мое время, Дафна. В его голосе, низком и влажном, словно пропитанном самой ночной росой, не было вопроса — лишь повеление. Его голос проникал в ее сознание, пленяя мелодией, известной только ему одному. Его губы, которые, как она знала, могли изрекать пророчества, теперь прикоснулись к ее уху с иной целью. Теплое дыхание обожгло кожу, зубы легонько зажали мочку, посылая по всему телу разряд смутного трепета. Руки на ее талии и плечах притянули ее еще ближе, стирая последние остатки пространства между ними. — Верни мне то, что ты доверила ночи, — прошептал он в самое ухо, и слова его были похожи на заклинание. — И в обмен я заплачу цену, что покажется тебе невообразимой. Цену, перед которой твоя застарелая обида померкнет и утратит всякий смысл. — ... — Такую цену, что ни одна душа в этом мире не посмеет позавидовать твоей участи. Даже я сам. Его пальцы медленно скользнули от ее плеча к подбородку, нежно приподнимая ее лицо. Перед глазами расстилались его владения — бескрайние, как сама вечность. Грань между сном и реальностью стала такой же зыбкой, как дымка на горизонте, где небо сливается с землей. «Пусть это будет сном», — с отчаянной надеждой подумала она. Возможно, с той самой первой секунды, как она заблудилась в лесу, она погрузилась в опасный, сладкий кошмар. — Ты воссядешь рядом со мной, — его голос прозвучал как обет. — Ты будешь править этими землями. Станешь царицей Тенедоса. «Бедная, безумная Дафна, — пронеслось у нее в голове. — Твоя тоска породила этот жалкий, дерзкий сон». Его слова текли мимо, как дымка. Эта клятва была пророчеством, обреченным сбыться, и все же она верила — все это лишь мираж. Должен быть мираж». «А значит, ничего не сбудется». Он был иллюзией. Его обещания, его внезапная готовность ради нее бросить вызов сестре — все это было обманом. — Дафна. Ее имя на его устах прозвучало как заветный пароль, отпирающий все запретные двери. Между ними повисла не тишина, а напряженное, густое молчание, наполненное трепетом ожидания. — Моя прекрасная повелительница. Его голос, тот самый, что годами звучал в ее одиноких грезах, обволакивал ее, как бархатная тьма, — сладкий, тягучий, опьяняющий. Она позволила его пальцам — умелым и неторопливым — скользнуть к застежкам хитона. Внутри все обмякло и поплыло, будто ее воля растворялась с каждым его прикосновением, оставляя лишь податливое, жаждущее ласки тело. И лишь где-то в глубине, как отголосок самой себя, шевелился холодный ужас — последний оплот стыда и страха. Если это сон, то почему ее кожа так остро чувствует каждое движение? Почему дыхание срывается, а сердце бьется в унисон с его шагами? Шепот падающей ткани прозвучал оглушительно. Практичный хитон, символ ее прежней жизни, бесшумно соскользнул на пол, подчиняясь ловким движениям его рук. Его губы, обжигающе горячие, скользили по ее обнаженной шее, а шепот обещал наслаждение, перед которым меркли все ее одинокие фантазии. Каждое слово было выверенным ударом по ее защите — он знал, о чем грезила она в тишине, и предлагал это с уверенностью человека, давно изучившего карту ее желаний. Она откинула голову, и взгляд ее утонул в угасающих звездах, а в горле стоял горький ком — смех или рыдание, она и сама не знала. Заря блекла, и на границе миров алый покров Эос таял, обнажая новый день. — Смотри на меня, Дафна. Его пальцы мягко, но неумолимо повернули ее подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах плясали отблески уходящей ночи — темные, глубокие, полные обещаний, от которых перехватывало дыхание. Рука Феба уже повернула ее лицо к нему, и их губы встретились одновременно с этой нежной лаской. Он легко разомкнул губы Дафны и вдохнул в нее горячий воздух. Покалывающее ощущение возбуждения распространилось до ее вялых кончиков пальцев. Это было подобно воскрешению — не из мертвых, а из долгого оцепенения. Ее плоть, холодная от страха, внезапно вспыхнула живым огнем. Его язык вошел в ее рот без остатка, не оставляя места для стыда или сомнений. Он обвил ее язык влажным, уверенным движением, а затем принялся сосать с медленной, почти невыносимой нежностью, вытягивая из самой глубины ее души давно забытые стоны. Ее учащенное дыхание слилось с его в едином ритме — горячее, влажное, беспорядочное. Она сама не заметила, как ее руки впились в его плечи, не в попытке оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте. Дафна зажмурилась, не в силах вынести пронзительную синеву его взгляда. Она не желала, чтобы это мгновение отпечаталось в памяти - этот ненавистный, всепоглощающий сон. Но с закрытыми глазами мир превратился в море ощущений, где каждое прикосновение жгло кожу огнем. Даже краткая разлука их губ стала мучительно явственной - влажное тепло расставания, звук прерванного поцелуя, гулкая пустота, что звенела в ушах настойчивее любого слова. Все было иначе, чем прежде, когда она тонула в нем безвольно, не помня себя. Теперь ее нервы трепетали под каждым прикосновением его рук, будто струны, натянутые до предела. Ладонь, только что лежавшая на ее талии, поползла вверх, обжигая кожу груди, а пальцы другой руки впились в ее стан, прижимая так близко, что она чувствовала каждый его мускул. Легкая дрожь пробежала по ее телу, когда его пальцы скользнули по ребрам, почти коснувшись соска, застывшего в мучительном ожидании. — Ахх… Из ее сдавленной груди вырвался сдавленный стон - хриплый, невольный. Он уловил его, и в его дыхании мелькнула едва слышная усмешка. Дафна попыталась отстраниться, но ее движение лишь сильнее прижало ее грудь к его ладони. Пальцы бога сжали ее упругую плоть с властной нежностью, большой палец провел по затвердевшему соску, заставляя ее вздрогнуть, а затем прижал его, вызывая волну жгучего удовольствия, что расходилась по всему телу. Ее протест застрял в горле, превратившись в прерывистый, стыдливый вздох. — ...Ххх... Среди их смешавшегося дыхания наконец вырвался стон. Казалось, он даже слегка улыбнулся. Дафна нахмурилась, пытаясь оттолкнуть его, но это лишь заставило руку, ласкавшую ее грудь, стать настойчивее. Изящная рука бога нежно мнула ее грудь, надавливая на уже затвердевший сосок. — Ха…агх... Ее губы наконец медленно разомкнулись, лишь когда ее учащенно вздымающееся дыхание, вместе с подавленными стонами, сделало его почти невозможным. Сквозь едва приоткрытое, затуманенное зрение она видела, как синие глаза Феба полностью вбирали в себя ее нагое тело. Дафна в ужасе закрыла глаза и сжалась. Но большая рука, поддерживавшая ее спину, не оставляла между ними пространства, сводя ее усилия на нет. — Твое лицо… в полном беспорядке, — его голос был низким и густым, как мед, но в нем не было ни капли жалости. — Как же ты прекрасна в своем смятении. В его глазах пылал огонь, незнакомый и пугающий — свирепая, хищная уверенность зверя, учуявшего добычу. Горячее дыхание смешивалось с ее учащенным выдохом, а его низкий стон, прорывавшийся где-то глубоко в горле, влился в ее рот в тот миг, когда он стиснул ее губы зубами — не больно, но с обещанием, от которого по телу пробежали мурашки. «Это не мое желание, — лихорадочно твердила она себе, — оно не может быть моим». Такая всепоглощающая похоть, греховная и темная, должна была быть наказуема. Но если вина не ее, то чья? Феба, который явился по зову ее одиноких снов? — Ты пахнешь… диким медом и ночным лесом, — прошептал он, и его губы скользнули вниз по шее, оставляя влажный, горячий след. Его ладонь, до этого бережно поддерживавшая ее спину, поползла вниз, тяжелая и влажная от пота. Он сжал ее ягодицу, пальцы впились в мягкую плоть, без стыда и сомнений. Затем — медленное, намеренное движение. Он раздвинул ее, обнажив сокровенную складку кожи, и провел подушечкой пальца прямо по ней, твердо и нежно, туда, куда она сама боялась даже мысленно коснуться. Дафна вздрогнула, тело выгнулось, а в ответ он лишь тихо рассмеялся — низкий, бархатный звук, полный торжества и обещания. — ...Хнг... Его губы не просто касались — они присваивали. Сначала нежные укусы, оставляющие цветы следов на пути от горла до ключиц, затем внезапное погружение в жесткую нежность. Он взял ее сосок в рот целиком, обжигающим влажным пламенем своего рта, и в тот же миг его пальцы, до этого сжимавшие ее ягодицы с почти грубоватой уверенностью, сместились ниже. Один уверенный палец скользнул по влажной щели, прочертив линию огня между сомкнутых бедер, заставив все ее тело вздрогнуть в предвкушении. — Ах...! Ее тело предательски раскрылось перед ним — влажное, податливое лоно разомкнулось, впуская внутрь его пальцы. Между тяжелых век Дафна видела его склоненную голову: бог, принявший облик могучего мужчины, с опьяненной младенческой жадностью пил из ее груди. Жаркий рот охватывал распухший кончик, зубы сжимали нежную кожу, и это болезненное наслаждение разрывало ее надвое. А внизу, в сокровенной тьме, его рука продолжала свой методичный труд — пальцы скользили в горячей влаге, растягивая, проникая глубже, вышивая по нервам узоры из стыда и огня. И когда волны удовольствия достигли пика, смешавшись с болью и унижением, из груди Дафны вырвались наконец беззвучные, отчаянные рыдания. — Твои слезы на моих губах — слаще любого нектара... — его голос прозвучал приглушенно, пока язык ловил соленую каплю с ее ресниц. — М-мх... Ах!.. — ее собственный стон вырвался прерывисто, когда его пальцы вновь нашли ее разгоряченную плоть. — А теперь позволь услышать, как громко ты можешь произносить мое имя... — он вошел в нее пальцами с медленной, неумолимой нежностью. — Как стонет та часть тебя, что никогда не лгала… — Ф... Фе!... — ее голос сорвался на полуслове, когда его большой палец нашел ту напряженную бусинку, что пульсировала у входа. — С таким чарующим... — он губами коснулся ее влажного лба, — ...таким жадным и развратным телом... — каждый слог сопровождался новым круговым движением пальцев, — ...ты дала обет непорочности моей сестре? В его словах сквозила ласково-унизительная нежность, тогда как сами прикосновения дышали кощунственной откровенностью. Феб раздвинул ее еще шире, и новый палец вошел внутрь — уже не лаской, а властным вторжением. Ее тело, предательски податливое, приняло его без сопротивления, внутренности покорно обтекали его пальцы. С каждым движением — глубоким, мешающим ее самую суть — воздух наполнялся откровенным звуком влажной плоти. Он пил ее слезы, слизывая их с щек губами, жаркими и требовательными. Дафна пыталась ухватиться за остатки рассудка, но ее накрывало с головой — не наслаждение, а всепоглощающая, постыдная волна, смывающая волю, стыд, саму память о себе. Ее существо таяло в этом приливе опьяняющей слабости, оставляя лишь дрожащее, раскрытое тело и смутный стыд за собственное потворство. Ее тело, гибкое и трепетное, больше не слушалось ее. Мышцы ослабли, колени подкашивались, и только его железная хватка удерживала ее от падения. Прежде чем она успела понять что происходит, он легко поднял ее и усадил на холодный мрамор балюстрады. Стыд и предвкушение заставили ее инстинктивно сомкнуть бедра, но его ладони мягко, но неумолимо раздвинули ее ноги, освобождая пространство для себя. Губы Феба коснулись ее уха, а голос, густой как мед, прошептал прямо в сознание. — Раздвинь свои ноги для меня, Дафна. Позволь себе это. Ее покорная дрожь была ему ответом. Воздух застыл между ними, наполняясь напряжением и ароматом ночных цветов. В этом молчаливом согласии было больше страсти, чем в любых словах. Влажная рука, что исследовала ее глубины, погладила ее низ живота, оставляя за собой влагу. Временами мимолетные ощущения казались чрезмерно реальными. Как его рука, скользящая по ее низу живота, затем опускающаяся, чтобы схватить ее курчавые лобковые волосы, странная влага на ее животе или его приказы, заставлявшие ее сомневаться в своем слухе. И все же это был сон, что отказывался кончаться, словно путешествие без видимого назначения. Дафна желала лишь одного — очнуться от этого сна, открыть глаза от этого кошмара, прежде чем ее порочные желания совершат непоправимый грех даже в ее снах, прежде чем она сама станет столь отчаянной. Если бы только она могла откинуться назад отсюда, разве смерть пробудила бы ее ото сна? Мысль мчалась безгранично. Но словно читая ее мысли, его твердая рука обхватила ее ягодицы, прикрепляя ее к балюстраде. — Это не твой сон, Дафна. Обездвиженная, она раздвинула ноги шире, по мере того как он приближался. Он тяжело дышал. — ...Хгх...! Его руки владели ей одновременно с двух сторон — сзади пальцы сжимали и разводили ее ягодицы, обнажая самые сокровенные места, а спереди настойчиво раскрывали ее, раздвигая нежные складки плоти. Теплая влага, выступившая из глубины, сделала кожу скользкой, и он использовал эту влагу, чтобы увлажнить напряженный бугорок у входа, круговыми движениями заставляя его пульсировать. Волна жара прокатилась от макушки до пят, заставив ее выгнуться и издать сдавленный стон. Его голос, все такой же бархатный и спокойный, касался ее уха вместе с горячим дыханием. — Ты вся дрожишь... Как прекрасно. Каждое слово ложилось на кожу отдельным поцелуем, а его пальцы продолжали свою методичную работу, растравляя и без того распаленные нервы. Она потеряла счет времени и пространству, существуя только в этом коконе из прикосновений, запаха его кожи и собственного стыдливого возбуждения. — Рассвет уже близко, — его голос прозвучал приглушенно, пока губы скользили по внутренней стороне ее бедра. — Ждать следующей ночи будет невыносимо долго. — Умоляю... Ах!.. — ее собственный стон прозвучал беспомощно, когда его пальцы вновь коснулись ее распахнутой плоти. — Это для тебя, Дафна. Раскройся для меня. Медленно, не отрывая от нее темнеющего взгляда, он опустился на колени. Забыв о стыде, о холодном мраморе под обнаженной кожей, она могла лишь безумно смотреть, как его пальцы обвивают ее щиколотки. Легким движением он приподнял ее ноги, уложив ступни на край балюстрады, и раздвинул еще шире — до предела, до той сладостной боли, что заставляет замирать сердце. Вся ее сокровенная красота, влажная и трепетная, была выставлена перед его алчущим взглядом. Дафна зажмурилась, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась. — Твое тело знает правду, — прошептал он, проводя большим пальцем по ее воспаленной плоти, заставляя ее вздрогнуть. — Оно плачет от желания, даже когда твой разум сопротивляется. — П-прекрати... Молю... — Эта часть тебя никогда не лжет, Дафна. Смотри, как она ждет прикосновений. Ее тело предательски откликнулось на его взгляд — влажные внутренние мускулы судорожно сжались, и само ее нутро, подобно раскрытому рту, забилось пульсирующим ритмом, источая прозрачный нектар. На лице Феба проступила улыбка — совершенная в своей красоте, но искаженная темной торжествующей нежностью. — Твое тело помнит то, что ты отрицаешь, — его пальцы мягко провели по ее дрожащей коже, собирая влагу. — Оно научилось изливаться от одного лишь взгляда. — Никогда... я... — Не лги мне, — его большой палец медленно описал круг вокруг клитора, не касаясь его, и ее бедра сами собой вздрогнули. — Видишь? Твое тело плачет по мне даже без прикосновений. Горячее дыхание обожгло ее самую сокровенную плоть. Медленно, словно совершая священнодействие, он раздвинул ее дрожащие губы и погрузился в нее лицом. Дафна вскрикнула, и слезы, которые она тщетно сдерживала, хлынули потоком — не от стыда уже, а от невыносимой, унизительной нежности. Она стала свидетельницей зрелища, которого не могла представить даже в самых смелых грезах. — А-а-ахх… ...Ее собственные звуки оглушали ее — влажные, сочные, куда более откровенные, чем любые почести. Рука, вцепившаяся в его волосы, не отталкивала, а прижимала глубже. Она висела на краю, опираясь лишь на его плечи и холодный мрамор, и это головокружительное бессилие заставляло трепетать сильнее, чем любая ласка. Его язык, этот умелый, безжалостный инструмент, скользнул ниже — туда, где пульсировала самая жадная часть ее, — и вошел в нее со спокойной, неумолимой уверенностью, вышибая из груди надрывный, бессвязный стон. — Хаа…ххх...! И тогда это накрыло ее — не волной, а всепоглощающим вихрем, в котором стыд и наслаждение сплелись воедино. Ее тело выгнулось, сотрясаемое конвульсиями, которых она не понимала и не могла остановить. Это было падение, жалкое и сладостное, распад на атомы под властью его воли. Воздух рвался из ее горла прерывистыми, плачущими звуками. Он наблюдал за этим распадом с холодным любопытством, словно изучая редкое явление. Наклонившись, он слизнул влагу с ее трепещущего тела, и причмокивающий звук его гулко прозвучал в тишине. В его взгляде не было ни света, ни разума — лишь темная, первобытная удовлетворенность. Поднявшись, он обнажил зубы в улыбке, в которой не было ни радости, ни ласки — лишь голое торжество обладания. И прежде чем она успела перевести дух, его рот накрыл ее, поглотил целиком, вбирая в себя ее хриплые стоны, соленый вкус слез и безвольную капитуляцию ее плоти. Ибо как призрачный бог в мире грез мог постичь стыд тела, предавшего свою госпожу? И как истинное божество — ведать о мучительном осознании, что наслаждение стало клеймом на душе? Неважно, сон это или явь. Неважно, было ли это тело, трепетавшее в конвульсиях, подлинным или лишь тенью. Ибо ее лоно, распахнутое и познавшее его, навсегда отлучило ее от прощения Артемиды. — Отдохни до моего часа. Она не заметила, как очутилась на его ложе, но ощутила его поцелуй — нежный и влажный, словно печать, закрепляющая ее падение. И когда сон накрыл ее, тяжелый и безмятежный, в нем не было сомнений: эта усталость, эта сладость в разбитом теле и эта соль ее падения были единственной правдой.