Глава третья. Свинец и золото

Ее собственные ноги не слушались. Мышцы, обычно гибкие и послушные, ныне наливались свинцовой тяжестью, а суставы скрипели от неповиновения. Казалось, душа ее заточена в немую, неповоротливую куклу, чьи веревки оборваны. Она бежала, но бег этот был жалкой пародией на бег — спотыкающееся, падающее движение вперед, будто по палубе корабля во время шторма. Земля уходила из-под ног, и с каждым шагом ее бросало навстречу низким, цепким ветвям, которые впивались в кожу, как когтистые пальцы самой земли. Руки, всегда готовые уверенно раздвинуть завесу листвы или натянуть тетиву, теперь беспомощно висели плетьми. Она не могла заставить их подняться, чтобы защитить лицо; они были такими же чужими, как корни деревьев, хватающиеся за подземные камни. Всё ее существо, весь ее мир сузились до одной-единственной, отчаянной команды, посылаемой в оцепеневшие члены: «Держись. Не падай. Беги». И эта команда была подобна тонкой нити, на которой держалась ее жизнь. Сквозь гул в ушах и стук собственного сердца доносился лай. Сперва далекий, как эхо из иного мира, он с каждой секундой нарастал, сливаясь в единый, неумолимый хор. И сквозь этот лай пробивался четкий, мерный топот — звук ног, знающих свою цель. Охотники. Те, с кем она еще вчера делила добычу и смех, чьи лица были ей роднее собственного отражения. Теперь их стрелы искали ее горло. Мысль пронзила сознание, холодная и острая, как обсидиановый наконечник: она стала дичью. Не охотницей, преследующей зверя, но самим зверем — оленем с подкошенными ногами и глазами, полными белого ужаса. Ее участь была предрешена, высечена в мифе об Актеоне, том юноше, дерзнувшем увидеть наготу богини. Он был обращен в оленя и растерзан собственной сворой. И теперь его тень, страшная и неотвратимая, настигала ее. Не было спасения — лишь чаща, стрелы и клыки ее же псов в конце пути. — На восток! Знакомый голос Эвклеи грянул у нее в ушах, как гром. Почти тут же послышался свист стрелы. Стрела, пронесшаяся стремительно, едва не задела ее голову. Ей хотелось крикнуть, назвать свое имя подругам и спутницам, что не узнавали ее, но рот лишь беззвучно ловил воздух, не в силах издать ни звука. Дыхание сперлось. Мольба, граничащая с молитвой, наполнила ее рот, словно желчь: «Узнайте меня, я не олень, я ваша подруга». Ее губы, не способные издать ни звука, кривились, словно она наглоталась насекомых. Последние капли сил, которые она выжимала из своего онемевшего тела, иссякли, словно вода в пересохшем ручье. Ноги, уже не слушавшиеся ее, подкосились окончательно, превратившись в бессильные плети. «Еще шаг… прошу…» — но мысль рассыпалась, не долетев до обессиленных мышц. Те самые стройные ноги, что некогда несли ее по лесу с легкостью ветра, отяжелели, стали чужими и непослушными. Они замерли, и в этот миг полной, безоговорочной капитуляции в шею, точно в цель на тренировочном щите, вонзилась новая стрела. Удар был точен и беспощаден. — Есть! Вслед за этим, коротким и ликующим, как удар ножа, возгласом, она услышала мягкий хруст — это подошва сандалии вдавила в землю стебли травы где-то совсем рядом. С последним, хриплым клокотанием воздуха в разрушенном горле, Дафна прошептала мольбу, которую так и не успела издать: «Эвклея… это я… Узнай же…» — …Грязная шлюха. Сквозь пелену, застилавшую зрение, проступило знакомое лицо. Эвклея. Она стояла над ней, и ее взгляд, холодный и ясный, был прикован к глазам Дафны. И в этом взгляде не было ни капли сомнения. От этого осознания — ледяного и оглушительного — даже острая боль в шее отступила, померкла. Эвклея узнала ее. И, узнав, намеренно нанесла смертельный удар. Взгляд Дафны, полый от ужаса, впился в глаза подруги-убийцы. С высоты, с которой та взирала на поверженную добычу, медленно, словно вынося приговор, шевельнулись губы. — Знаешь, Дафна. — … — Пес, укусивший хозяина, должен умереть. Тень надвинулась, затмив последние проблески света, — это подошва сандалии поднялась над ее лицом. Мир сжался до темноты и давящей тяжести, и в следующее мгновение ее сознание раздавили вместе с черепом. А потом — резкая, вырывающая боль, будто гвоздь выдергивают из раны: сильная рука схватила древко стрелы и рывком извлекла его из ее шеи. С этим ощущением Дафна судорожно, с воплем, которого не было слышно, рванулась вперед — и очнулась.

* * *

Мир за ее веками был таким же темным, как и во сне. Но когда она открыла глаза, оказалось, что смотрит она на него с иной высоты — не с земли поверженного зверя, а стоя на своих собственных, человеческих ногах. Первым делом, еще не веря сознанию, она проверила себя осязанием: подняла руки и сжала пальцы. Пальцы послушно сомкнулись. «Сон… Это был всего лишь сон…» Но волна облегчения, едва нахлынув, тут же отступила, сменившись ледяным недоумением. Ибо то, что предстало перед ее глазами, был все тот же лес. Густой, первозданный, окутанный предрассветной мглой. Для нее, искусной охотницы, чаща никогда не была враждебной. Годы ночных странствий по стопам Артемиды приучили ее к самым глухим дебрям, где не ступала нога смертного и где тьма была абсолютной, — и ни разу они не вселили в нее страх. И все же сейчас ее охватило щемящее, иррациональное чувство тревоги. Это было не просто смутное беспокойство — что-то тяжелое и холодное сдавило грусть. Инстинктивно она подняла голову, вглядываясь в переплетение крон над головой. Сквозь черный узор ветвей пробивался тусклый, фосфоресцирующий свет, которого не бывает при луне. Он не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее, отливая мертвенным серым сиянием. Мир покинул ночной предел Гекаты, но еще не вступил во власть златокудрой Эос. Воздух был холодным и влажным, он обволакивал кожу липкой пеленой, пахнущей гниющими листьями и сырой землей. По телу пробежала дрожь — противное ощущение, будто под кожей копошатся тысячи невидимых насекомых. Очертания деревьев, кустов, камней были четкими, но складывались в незнакомую, чуждую картину. Она не могла понять, где находится. Не могла осмыслить, как она, заснувшая на каменном полу святилища Артемиды, очнулась здесь, в самой глубине неведомого леса. «Где я?…» Единственное, в чем она не сомневалась, так это в том, что земли ее богини остались далеко позади. «Что же произошло?...» Леденящая догадка, острая как лезвие, медленно пронзила ее сознание. Дафна знала каждый ручей, каждую тропу, каждый приметный камень во владениях Артемиды. Она исходила их вдоль и поперек. «Так где же это я?...» В висках застучало, отзываясь тупой болью в самой глубине черепа. Понимая, что стоя на месте она не найдет ответов, Дафна, сделав глубокий вдох и подавив ком паники в горле, сделала первый неуверенный шаг вперед. Ноги, предавшие ее во сне, и сейчас были слабы и непослушны — они дрожали мелкой, неумолимой дрожью, будто все еще пытались бежать от призрачной погони. Каждый шаг давался с усилием, словно она шла не по земле, а по зыбкому дну кошмара, из которого только что вырвалась. Она отчаянно цеплялась за мысль, что и это — лишь дурной сон, продолжение того ужаса. Но холодный, липкий пот на коже, едкий запах гнили и влажной прели, впитывавшийся в легкие, — все это было слишком осязаемым, слишком грубым и материальным, чтобы быть игрой разума. Это была реальность, и она была неправильной. Она не могла сказать, сколько времени брела. Время в этом лесу казалось спящим, застывшим на грани между ночью и утром. Мрак медленно отступал, но не под натиском солнца, а словно бы сам по себе, уступая место не свету, а сплошной серой мути, в которой плавали призрачные очертания деревьев. Она чувствовала себя не живой женщиной, а неприкаянной тенью, обреченной вечно скитаться в этом безмолвном, безымянном чащобном мире. Кто поверит ей, если она когда-нибудь расскажет, что однажды проснулась не в своей постели, а в самом сердце незнакомого леса? Что стены святилища растворились, уступив место этой немой, враждебной чаще? Неужели я пришла сюда сама? — пронеслось в голове. Храм, где она несла свое добровольное покаяние, стоял на отшибе, в глухом, почти забытом уголке владений Артемиды. До границы было недалеко. Но пройти это расстояние в беспамятстве, не проснувшись? Слишком далеко. Да и земли за пределами удела богини были ей знакомы — она бывала там с нимфами по поручениям. Но здесь все было иным. Каждый камень, каждый изгиб ветви, сама структура света — все кричало о чужеродности. Это место было ошибкой в ткани мироздания, местом, которого не должно было существовать. Смятение накатывало новой волной, холодной и тошнотворной. И тогда, как ледяная вода, окатила новая мысль: божественная кара. Возмездие, ниспосланное тайно, о котором не знает даже ее госпожа. Всего пять дней прошло с того мига, когда, снедаемая виной, она попросилась служить в том заброшенном храме. Артемида тогда лишь на мгновение удивилась, в ее глазах не было ни гнева, ни дурных предзнаменований. Лишь легкое недоумение. «…Или это проделки Гекаты?» Мысль прошептала сама собой. Эта ночь принадлежала не Артемиде. Безлунные ночи были временем Гекаты, владычицы призраков и перекрестков, когда границы между мирами истончались. В такие ночи самое невероятное становилось возможным. Дафна пыталась думать о чем угодно, лишь бы не сходить с ума, и пыталась идти дальше. И все же дыхание, входившее в ее горло и выходившее из него, становилось неконтролируемо холодным. Дафна с отчаянием вздохнула и вспомнила знакомые лица. Эвклея из сна, с холодным взглядом, мелькавшим в ее помутневшем зрении. «…Грязная шлюха» Голос, полный презрения, лишенный всякой привязанности. Дафна тряхнула головой, словно пытаясь стряхнуть с себя голос из своего сна. И тогда она услышала реальный звук.

* * *

Затаив дыхание, она прислушалась, как делала бессчетное число раз на охоте. И сквозь гул в ушах и отзвуки кошмара до нее донесся едва уловимый, но неоспоримый шум. Не ветра и не зверя. Это был мерный, настойчивый звук — тяжелые, неспешные шаги. Кто-то шел. Шел прямо сквозь чащу, с безразличием расталкивая ветви и шлепая по влажной земле. Мгновенная, вымуштрованная годами привычка заставила ее руку инстинктивно рвануться за спину, к гладкому дереву лука, которого не было. Затем — к бедру, где должен был висеть верный кинжал. Но пальцы наткнулись лишь на грубую ткань ее простой храмовой туники. Она была абсолютно беззащитна, как ягненок на заклании. Дафна замерла, вжавшись в тень под разлапистым папоротником. Дыхание застряло в горле. Весь ее мир сузился до одной точки впереди, откуда доносился звук. Спутанные лианы, свисавшие до самой земли, и плотная стена подлесника говорили об одном — это место было диким, нетронутым, забытым богами и людьми. Сюда не вело троп. И от этого осознания по коже побежали мурашки, а нервы натянулись, словно тетива. И тогда она заметила — свет вокруг меняется. Он не становился яснее, как на заре, а лишь густел, наливаясь неестественным сиянием, будто сам воздух начинал светиться изнутри. Сквозь грубую сеть ветвей и листьев, оттуда, откуда доносились шаги, хлынул ослепительный контровой свет. Он был слепящим и чуждым, он резал глаза и отбрасывал длинные, искаженные тени, превращая знакомый лес в декорацию потустороннего мира. Сияние нарастало вместе с приближающимися шагами. Взгляд Дафны лихорадочно забегал по земле, выискивая хоть какое-то оружие — сук, острый камень, обломанную ветвь. Ничего. Только мягкий, предательский мох и гниющие листья. Между ней и источником света и звука оставалось не больше двадцати шагов. И тогда из-за ствола, окутанная сиянием, словно нимбом, появилась высокая, мощная фигура. Свет бил прямо в глаза, и она не могла разглядеть лица, скрытого в тени и за решеткой ветвей. Что-то первобытное и холодное сжалось внутри нее, запрещая поднять взгляд. Она инстинктивно зажмурилась, как ребенок, прячущийся от монстра под одеялом, и сил потребовалось немало, чтобы снова открыть веки. И она увидела его. Он не пробивался сквозь чащу — он медленно, с невозмутимой властью, раздвигал ее руками, словно занавес. Ветви покорно уступали ему дорогу. — … Владыка Феб? Почему он здесь? Мысль пронеслась вихрем, но не смогла пробиться сквозь ледяной панцирь ужаса. Горло ее сжалось, словно вновь ощутив на себе удавку из сна, и вместо слов из parted губ вырвался лишь короткий, беззвучный выдох. Она отпрянула, ее тело напряглось для бега, которого не будет. А он улыбался. Его улыбка была подобна восходу — теплой, всезаполняющей и безжалостной в своем совершенстве. — Мне снилось, что ты заблудилась. Его голос был тихим и ровным, словно он констатировал давно известный факт. Он выглядел так, будто только что поднялся с ложа — его золотые волосы были слегка растрепаны, а на простой тунике лежали легкие складки. Казалось, он просто прогуливался в предрассветных сумерках, и ее появление здесь было самой естественной вещью на свете. Она не понимала. Ни-че-го. — Тебя никто не преследовал. И все же ты бежала, жалкая и одинокая, не в силах найти дорогу. — … — Ты ранена? — … — Дафна. Ее разум, отточенный и ясный в охотничьей схватке, теперь был подобен осколкам разбитой амфоры. Почему он здесь? Как я сюда попала? Что это за место? Вопросы сталкивались друг с другом, не находя ответов, рождая лишь хаос и гулкую пустоту. И тогда она наконец подняла взгляд и встретилась с его глазами. И это окончательно сломило ее. — Я искал тебя довольно долго. Его глаза… Они были другими. Не холодными безднами всеведения, не насмешливыми зеркалами, отражающими ее грешную страсть. Синева его очей была мягкой, затуманенной нежностью, в них плавала та самая дымка, что бывает у влюбленного смертного, впервые увидевшего свой идеал. В них, как в бездонных водах, отражалось ее собственное, перекошенное страхом лицо. И в этом отражении она видела не нимфу, не служанку, но единственную, самую желанную. — Теперь ты в безопасности. Это мои владения, не сон. Больше не бойся… — К-кто вы? — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло и неузнаваемо. Это был не взгляд бога. Это был взгляд мужчины, смотрящего на женщину, которую он любил всю свою жизнь. Ее слова, прозвучавшие как обвинение и отрицание его божественной сути, не произвели на него ни малейшего впечатления. Он приближался так, как приближаются к запуганному зверьку, — медленно, чтобы не спугнуть, с притворной ласковостью, которая обжигала сильнее гнева. Дафна отпрянула, ее пятки вязко зарылись в сырую подстилку из листьев. И в ту же секунду она уловила в его сияющих, «добрых» глазах мгновенную вспышку — не гнева, а скорее удивленного любопытства, будто он наблюдал за неожиданной реакцией редкого насекомого. — Чего ты так боишься? — его голос по-прежнему звучал мягко, но теперь в нем слышалось легкое недоумение. Этот вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Она и сама не могла бы объяснить. Это было не просто животное чувство страха. Это было нечто иное, более глубокое и отравляющее. Инстинктивно она обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь, и отступила еще раз, уже однозначно, уже открыто давая понять — она избегает его, она видит в нем угрозу. И тогда его лицо изменилось. Безмятежность на его лице не дрогнула, но его веки чуть приопустились, взгляд стал пристальным и острым. — Очнись, Дафна. — Вы не владыка Феб, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала не мольба, а констатация факта. — Должно быть, ты стала жертвой мерзкой проделки Гекаты, блуждая по лесу. Он произнес это с легкой, почти ласковой усмешкой, как бы отмахиваясь от шалости непослушного ребенка. И в следующее мгновение его черты вновь обрели то же кроткое, проникновенное выражение. Но сейчас, увидев эту мгновенную смену масок, она почувствовала не облегчение, а приступ настоящего, леденящего душу ужаса. Эта искусственная нежность была страшнее любого гнева. И она поняла: не имело ни малейшего значения, был ли он настоящим Фебом, иллюзией или порождением темной магии. Ее ужас… — Дафна. …был совершенно реален. И самым ужасающим было то, как он произносил ее имя. Оно звучало так, будто он вечность произносил его. Дафна застыла, парализованная. — Я знаю, ты все еще любишь меня. Его слова донеслись до нее будто из-за толстого стекла — приглушенные, далекие. И ее собственные воспоминания о той любви отозвались такими же далекими, словно чужими. Любить его? Ее? Эта мысль была настолько абсурдной, что сознание отказывалось ее удерживать, она рассыпалась, едва успев родиться. И это отдаленное эхо чувства тут же исчезло, не оставив и следа. Словно его и не было никогда. Ни единой секунды. Она не могла любить его. Она не могла испытывать ничего, кроме леденящего ужаса перед тем, кем он сейчас казался. — Эта любовь в конце концов привела тебя сюда. — … — Ты покинула мою сестру ради меня. «Нет. Я не покидала ее. Не покидала…» — беззвучно шептали ее губы, повторяя эту фразу как заклинание, как последнюю нить, связывающую ее с реальностью. В этот миг его пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было обжигающе нежным, и от него по телу разлилась тошнотворная волна. В горле встал ком, и ей захотелось закричать, выплеснуть ему в лицо: «Как же я любила тебя! До чего же я любила тебя!…» — Дафна. Его голос прозвучал как удар хлыста. И эхо в ее душе ответило с пугающей ясностью: «…И как же я ненавижу тебя теперь». Эта мысль, четкая и безжалостная, перевернула все с ног на голову. Та самая любовь, что годами тлела в ней, внезапно показала свое истинное лицо — обугленное, уродливое, пропитанное страхом. Дафна резко замотала головой, словно отшатываясь от яда, и, не помня себя, рванулась прочь. Она должна была бежать. Не думать, не чувствовать — только бежать. — Дафна! В его голосе, всегда таком уверенном, впервые прозвучали ноты растерянности. Но ей было не до триумфа. Шея, та самая, что во сне пронзила стрела Эвклеи, горела огненной болью, и ей чудилось, что она вот-вот почувствует удар снова. Это был уже не страх, а чистая, животная паника. И она побежала. Не с силой охотницы, а с отчаянной яростью загнанного зверя, спотыкаясь о корни и хватая ртом воздух. За спиной она слышала его шаги — неспешные, но неумолимо приближающиеся. От бессилия и ужаса по ее лицу хлынули слезы. — Там нет пути! Это опасно, прошу тебя! Он кричал ей вслед, но его слова разбивались о гул крови в ушах. Она хотела лишь одно — уйти. Прочь от этого места, прочь от него, как можно дальше… — Дафна! На этот раз его голос грянул не сзади, а прямо сверху, будто обрушившись с небес. И прежде чем она успела понять что-либо, он возник перед ней — внезапно, молниеносно, перекрывая путь. Она вздрогнула и отпрянула, но он, не обращая внимания на ее испуг, уже подхватил ее на руки. Лишь тогда, за его плечом, она увидела то, во что едва не ступила. Земля была густо усеяна мертвыми колючими лозами. Они лежали неестественно, и на мгновение ей показалось, что они дрыгнули в предсмертной агонии, будто их жизнь была насильственно и мгновенно прервана чьей-то волей. Сделай она еще шаг, ее босые ноги были бы искромсаны в клочья. И она поняла: Феб не просто остановил ее. Он уничтожил лозы, прежде чем она могла пораниться. — Ты поранишь ноги, — произнес он, и его рука, державшая ее, была на удивление осторожной, будто он боялся повредить хрупкую драгоценность. Но эта показная забота не могла погасить леденящий ужас в ее груди. Она лишь сжималась в его объятиях, чувствуя себя пойманной птицей, о которой позаботились, подрезав крылья. Ее голова не могла постичь его внезапной перемены в поведении. У нее не было возможности подумать даже о малейшей вещи. Ее стройная шея, пронзенная стрелой Эвклеи, судорожно вздымалась, словно сердце было проглочено ею. Сквозь прерывистое дыхание ей едва удалось выговорить слова. — Отпустите, отпустите меня назад… — Куда? Его рука, гладившая ее по спине, словно успокаивая испуг, была нежна. Но его голос, задававший вопрос, был непреклонен. Дафна оттолкнула его. Хотя ее тело все еще было на руках у него, она создала небольшую дистанцию с помощью отчаянного усилия. — …К госпоже Артемиде, я должна вернуться. Прекрасные, точно выточенные из сапфира глаза Феба сузились в едва заметной, но мгновенной щелочке. В них вспыхнуло нечто острое и холодное — не гнев, а скорее ледяное изумление, будто он услышал не слово, а вопиющий против природы звук. — К Артемиде? — переспросил он, и в его голосе прозвучала легчайшая, ядовитая усмешка, спрятанная за бархатной интонацией. — Отпустите меня, умоляю, — голос Дафны сорвался в шепот. — Если кто-то увидит нас… — Если кто-то и увидит, — перебил он ее с мягкой, не оставляющей возражений уверенностью, — то это будет мой слуга. Кого же ты страшишься? — Я страшусь лишь гнева своей госпожи, — выдохнула она, и это была не мольба, а последнее прибежище, краеугольный камень ее рушащегося мира. Он замолк, и тишина, повисшая между ними, стала густой и давящей. На безупречном лике бога на мгновение проступила тень — не гнева, а скорее легкого, брезгливого неудовольствия, будто он увидел нечто недостойное его внимания. Дафна, ослепленная собственным отчаянием, не заметила и этого. — Я не знаю, в чью злую игру попала… Не знаю, как очутилась здесь, на вашей земле… — Бедняжка, — прошептал он, но в его голосе не было и тени сострадания. Взгляд, который он скользнул по ее лицу, был лишен жалости. Синева его очей потемнела, и в глубине их загорелся иной огонь — неприкрытая, хищная алчность. Его взгляд, тяжелый и ощутимый, как прикосновение, пополз вниз по ее телу: от темного водопада волос к хрупким плечам, далее — по линиям хитона, обрисовывающим стан. В тот миг его глаза стали дикими, всепоглощающими, словно он мысленно раздевал и пожирал ее всю, до последней клеточки. Но почти тут же эта дикость исчезла, скрывшись под маской прежней, утонченной нежности. Он сглотнул, будто справляясь со внезапно нахлынувшей жаждой, и заговорил вновь, и его голос вновь обрел интеллектуальную, почти профессорскую утонченность. — Но лишь ты одна знаешь истинный ответ, Дафна. — Покидая владения госпожи, я не испросила ее дозволения, — пробормотала она, цепляясь за формальность, как утопающий за соломинку. — И потому… — И ты полагаешь, — мягко вклинился он, — что, испросив его, ты получишь прощение и сможешь вернуться? Это было невозможно. Она не просто ушла без спроса. Она пришла к нему. К брату своей госпожи. И этот шаг был точкой невозврата. Артемида была ревнива к своей собственности, и нашлось бы множество тех, кто с опозданием выложил бы подозрительные показания, чтобы угодить подозрениям богини. Охотники, соперничавшие за благосклонность Артемиды, старшая нимфа, что временами смотрела на нее многозначительно… Феб, должно быть, знал и это. Но это не имело значения. — Прошу, позвольте мне вернуться к госпоже Артемиде. — Ты стала игрушкой в проделке Гекаты. — До рассвета, если я скоро не вернусь… — Думаешь, моя сестра поверит в это? Феб вопрошал неспешно. — Что же до твоего былого усердия… — его голос прозвучал задумчиво, словно он перебирал в памяти незначительные детали. — …Она милосердна, — выдохнула Дафна, но в ее голосе не было уверенности; это был слепой, отчаянный рефлекс, последний щит перед неминуемым. — Ты возлагаешь слишком большие надежды на милость моей сестры, — произнес он, и в его словах прозвучала легкая, почти отеческая снисходительность, как к ребенку, верящему в сказки. Он пожал плечами, и в этом жесте была вся бесконечная дистанция между ним и смертными тревогами. — Это не имеет значения. Его голос стал тише, но оттого лишь весомее, словно каждое слово было высечено на камне. — Сам факт, что твоя нога ступила на мою землю без ее благословения, уже есть разрыв обета. Ты осквернила свой долг. — Но она… — начала она, все еще пытаясь найти лазейку в стене, что неумолимо смыкалась вокруг. — Ты, столь ревностно служившая ей, должна знать лучше других, — он мягко, но неумолимо перебил ее, — что в вопросах чести и клятв она безжалостна. В ней нет ни капли снисхождения к падшим. Дафна замолчала. Слова застряли в горле, потому что она знала — он говорит правду. Она видела это на примере других. — Если я отпущу тебя сейчас, — продолжил он, и его голос стал почти шепотом, полным мнимой печали, — моя сестра убьет тебя. Превратит в кровавый урок для других. Разумеется, это пророчество сбылось бы лишь при одном условии — если бы она вообще сумела выбраться из этого леса-призрака, чащи, что пожирала тропы и скрывала свою добычу даже от ее хозяина. Это была ловушка без стен, где сам воздух становился тюремщиком. И тогда Феб обнял ее. Его объятие было нежным, властным и окончательным. Он привлек ее к себе, и его губы коснулись ее виска, а слова, что он прошептал, прозвучали не как утешение, а как высший и неоспоримый приговор. — Ты наконец-то нашла единственно верный ответ, Дафна.