Сквозь дым к рассвету

Кадзуха курит на балконе. Он смотрит на дым, как заворожённый. Ему нравится наблюдать, как блики света с их кухни, тени и лёгкий ветерок создают узоры прямо в воздухе и тут же рассеивают их. Если бы Амаль сейчас стояла рядом, он бы показал ей, что видит... Описал бы силуэты и образы, которые замечает в танцующем дыме… Но Кадзуха не станет её будить, чтобы показать. Пусть спит. Его солнечная принцесса спит сейчас так сладко. И ведь ещё недавно так горько плакала… Из-за него. Снова. Он стряхивает пепел, наблюдает, как сгоревшие бумага и табак кружатся подобно снежинкам, падая вниз. Кадзуха тихо смеётся, представляя, что Амаль бы сказала, если бы он сравнил пепел и снежинки. «Ты в чём угодно можешь найти красоту!» Фильтр горчит на языке. Кадзуха хмурится. Неужели не заметил, как докурил сигарету? Или ветер помог? Он улыбается, когда ветер ласково треплет его волосы, словно отвечая на его вопрос. Вдыхает глубоко, полной грудью, с благодарностью. Стук позади него заставляет обернуться. Ему уже кажется, что Амаль проснулась. Он радуется мгновенно, ещё не успев увидеть тёмный коридор из спальни в кухню, словно почти наверняка уверен, что это она. «Кадзу!» Оборачивается. Коридор пуст. Он опускает глаза и замечает маленький камешек на деревянных досках, которыми застелен балкон. Сверху доносится удивлённое и немного недовольное чириканье. На ржавые погнутые перила слетает воробей. Маленькая птичка не боится большого человека. Кажется, единственное беспокойство его пернатого гостя — камешек. Маленькая голова поворачивается то влево, то вправо, пытаясь выбрать обзор получше, чтобы рассмотреть стоящего на балконе парня. Кадзуха улыбается воробушку: — Ты милый. — Его улыбка со стороны кажется немного хитрой. Он сам же называет это состояние «забавно», ощущая смысл этого слова скорее через тепло, заботу и любовь, а не через издёвку. Амаль, когда слышит «ты милая» или «забавно» в свою сторону всегда фырчит и возмущается, тем самым ещё больше утверждая его восприятие. Кадзуха улыбается, ощущая привычное тепло от воспоминаний. Они — сказка, которая почему-то вдруг обрывается, заканчивается слишком резко и внезапно, оставляя рваные края. Каждый раз. Он смотрит на свою ладонь вопросительно, словно часть тела может ответить на его невысказанный вопрос. Его улыбка приобретает горькие оттенки. Почему всегда так? Утром он идёт в студию (так Кадзуха называл маленькую каморку с музыкальными инструментами в их квартире). Зажимает медиатор в уголке губ, обнимает гитару ласково. То ли аппаратуру настраивает, то ли сам себя. Словно дарит себе наконец-то свободу творить. И зачем он себя душит? Перекрывает кислород… Амаль каждый раз приходит практически мгновенно, словно стоит у каморки-студии настороже, выжидает. Заглядывает к нему. Смотрит своими сияющими большими глазами. Восхищается. Любит. — Кадзу! Играешь? — прищуривается хитро, хочет послушать. Она любит его слушать. — Ещё нет. — Кадзуха хихикает, оставляя медиатор на коробке рядом. Наверное, на его лице написано «ты забавная», раз Амаль фырчит, дует губы и уже готова топать ножкой, доказывая, что ОНА НЕ МИЛАЯ!!! — Смотри… Он тихо смеётся и манит её рукой к себе, указывает на гитару, словно нашёл что-то маленькое на грифе. Амаль подходит, хмурит бровки, озадаченно ищет, что же такое она должна заметить. Наклоняется, пытаясь рассмотреть гриф гитары поближе. Кадзуха улыбается шире, прищуривается от удовольствия, наблюдая за ней. Его ладонь ласково накрывает её макушку. Пальцы скользят ниже, путаются в рыжих локонах. В первое мгновение она хочет возмутиться, он видит это по её глазам. А во второе мгновение, когда его пальцы проскальзывают сквозь пряди волос, нежно касаясь шеи, она уже расслабляется, прикрывает глаза, поддается вперёд к его губам навстречу, отпускает все мысли… Тепло. Уют. Любовь. Свет. Чистота. Почему эти моменты всегда заканчиваются… вот так, как сейчас? Правильно. Потому что Кадзуха не умеет отпускать гложущие его мысли без другого дыма. Он посмотрел на огонёк, вырвавшийся из зажигалки, словно не сам его высек из кремния мгновение назад. Кадзуха вспомнил, что стоит на балконе. Курит и ждёт рассвет. Видимо, так глубоко ушел в мысли про Амаль, что не заметил даже, когда улетел воробушек. А его девушка спит в их кровати. Её присутствие даже на расстоянии от спальни до балкона греет. Кадзуха зависим от этого тепла. И Амаль была бы рада узнать, что она сама — его единственная зависимость… Вот только её ласковое, нежное, заботливое тепло не может вызывать пустоту. Она вдохновляет его. Дарит волшебные впечатления, воспоминания, подобные кадрам из кинофильмов, любит его. А дурман? Дурман спасает от мыслей. Дурман спасает Кадзуху от самого себя. Опустошение позволяет начать с чистого листа, полюбить жизнь заново. И так каждый раз. Вот только это его стремление «очистить себя от мыслей» убивает её. Вот почему они бесконечно ругаются, спорят, пытаются разделить свободу, почувствовать её вместе в полной мере, а в итоге действительно делят свободу ровно напополам: либо он свободен от своих навязчивых тяжелых мыслей, либо она свободна от его зависимости. Кадзуха закурил… какую по счёту сигарету? Он не помнит, поэтому быстро пробегает глазами по пачке. Третью за последний час? Хреново. Амаль бы не понравилось. Она всегда о нём беспокоится. Любит его бесконечно. Поэтому и прощает. Раз за разом верит его бесконечным обещаниям бросить. Да он и сам себе верит. А потом Кадзуха срывается с обрыва в пропасть, прямо в объятия его личной тьмы. Он снова так хочет не просто просить, умолять её, и действительно проговаривает вслух: — Не прощай меня больше — шепчет прохладной осенней ночи. Кадзуха делает затяжку и сжимает фильтр сигареты сильнее между пальцев. Он злится на себя. Только он виноват в каждой их ссоре. Он ведь с самого начала знал, что так будет, да? Желваки на скулах напрягаются от того, как сильно он сжимает челюсть. Но он продолжает исповедь, вспарывая свои чувства ещё глубже. — Я не хотел твоей боли… я так хотел, чтобы ты была счастлива… «Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы я была счастлива!» — эхом проносится в его голове отголосок их недавней ссоры. — Не могу. — отвечает Кадзуха вслух и делает новую затяжку. Он каждый раз гадает, как же она всё-таки его видит? Сначала он показывает ей красоту мира, любит всё вокруг, каждую мелочь, забирает её с собой в творческий полёт: читает стихи, поёт песни, признается в любви многословно, пространно, поэтически; а потом он будит её среди ночи, врезаясь в дверной косяк. Потому что под накуркой не смог попасть в дверной проём. И снова ссора. Разочарование в её глазах. Огорчение. Болезненные слова, сказанные друг другу в пылу. Преждевременные прощания. Сожаления. Примирение. Прощение. И так по кругу. Каждый раз Кадзуха с замирающим сердцем убеждает себя: в этот раз точно не простит, не заслужил. Но она прощает. Стоит ему не выдержать её слёз, обнять, погладить, сказать о любви. И она снова смотрит на него со смесью сомнений и искреннего желания верить ему. Наверное, Амаль видит его прекрасным принцем, раз уж она у них принцесса. Кадзуха бы выбрал другую сказку. Он точно не назвал бы себя героем, спасшим её из башни. А вот Амаль — да. Она его спасение. Она сама словно герой идёт сражаться с его внутренними демонами с мечом наперевес. Пока он не встанет между ней и своими такими привычными уже чудовищами, пока он не попросит обе стороны договориться, решить всё мирным путём, без кровопролития. Как итог: кровью истекает нежное сердце, раз за разом переживающее разочарование. Больше всего Кадзуху убивает то, что она разочаровывается даже не в нём самом в такие моменты. Она разочаровывается в себе. Амаль так хочет его спасти, прикладывает все силы и средства… А он? Хочет ли он быть спасённым? Нет, если быть честным с собой. Пальцы одной руки придерживают влажную красную прядь, упавшую на лицо, другая рука заботливо подносит сигаретный фильтр к губам, лёгкие раскрываются пошире, стараясь вдохнуть побольше едкого дыма. Кадзуха хочет, чтобы Амаль верила в себя. Он так хочет научить её любить себя, мир вокруг и эту жизнь. Кадзуха хочет развеять все сомнения своего маленького светлого солнышка. Унести все её плохие мысли прилетевшим потоком ветра вместе с осенними листьями. И после он снова становится причиной её горьких слёз. Показывает ей, какой сказочной может быть жизнь, а потом самым злодейским образом разрушает сказку прямо у неё на глазах. Фильтр от догоревшей сигареты ещё тлеет в пепельнице, даже после столкновения с металлической банкой. Кадзуха смотрит, как медленно гаснет ярко-оранжевый огонёк. Он гадает, сможет ли найти ответ на свой вопрос, прежде, чем совершит очередную непоправимую ошибку. Найдёт ли он способ не тушить её светлый и тёплый огонёк? Возможно ли это вообще? А может быть, он сам и есть яд, который отравляет Амаль сомнениями и зависимостью? Дверь балкона позади Кадзухи скрипит. Он оборачивается с замирающим сердцем и отчаянием в глазах. Его снова сжирают изнутри его же мысли. — Любимый? — её голос всё ещё хриплый после сна, но в нём отчетливо слышно беспокойство. — Привет. — Кадзуха нежно улыбается ей, посмеиваясь от удивления, словно они не виделись как минимум несколько дней, а не пару часов. Амаль прищуривает глаза, словно пытается что-то рассмотреть на его лице. Подходит ближе, неловко кутаясь в одеяло плотнее: прохладная осенняя ночь неприятно пробирается холодными мурашками по разгоряченному сном телу. Кадзуха смотрит за её движениями, пряча улыбку, забавляясь про себя: она в этом чёрно-белом одеяле напоминает пингвинчика, который переваливается с ноги на ногу. Ладонь Амаль осторожно касается его лица. В ответ на это действие её зрачки расширяются и тут же сужаются снова: то ли от резких перепадах темноты и света, то ли от чего-то, что она увидела или почувствовала. Девушка нежно проводит пальцем по его щеке, спрашивает одновременно сочувствующие и обеспокоено: — Долго ты здесь? — глаза Амаль бегают по его лицу, словно пытаются найти ответ на заданный вопрос. Кадзуха открывает пачку, смотрит на остаток сигарет, мысленно прикидывает время: на часы он не смотрел. Он поджимает губы, понимая, что не осмелится сказать «я вышел пять сигарет назад». И вообще… когда вдруг успела испариться пятая? Видимо, он снова слишком сильно ушел в свои мысли. Ладонь Амаль перемещается на его голову, чтобы привычно растрепать светлые волосы. Вдруг её пальцы сперва замирают, и тут же сжимают несильно влажные пряди. — Ах ты! — и вот снова его солнышко насупилось: дует ноздри, ворчит. А Кадзуха в этот момент просто хочет её поцеловать. Желательно поцеловать навсегда, чтобы этот момент незаметно перетёк в вечность. — Такая прекрасная… — едва успевает влюблённо-загипнотизировано произнести Кадзуха, как Амаль его перебивает. — Кадзу! Ну серьезно! — возмущается девушка, хватает его несильно за ухо и делая вид, что собирается волоком тащить его в квартиру с открытого балкона, если придётся. — С мокрой головой стоишь несколько часов на балконе? Осенью? Ночью? Серьёзно? Себя совсем не жалко? Он улыбается на её вопрос и пожимает плечами, продолжая шептать, как же он рад, что забрать его с балкона пришла принцесса, спасительница, такая прекрасная, солнечная, незаменимая, волшебная… Она лишь фыркает недовольно и закатывает глаза на все его комплименты. Но Кадзуха видит, как мило она пытается спрятать смущённую улыбку. Такая малышка. — Всё! Теперь ты должен выпить горячий чай! — уверенно заявляет его любимый комочек из одеяла, пытаясь справиться с чайником короткими в таком положении лапками. Кадзуха пользуется моментом: убирает рыжую прядь за ухо, нежно целует её ушко, подкравшись сзади. Тут же крутит её в объятиях и присаживает свою девушку за кухонный стол. — Какой чай пожелаете, моя леди? — Кадзуха обворожительно улыбается. Она отвечает искренней улыбкой. Тепло. Уютно. Всё снова хорошо. Бесконечная ночь закончилась. За окном занялся рассвет, играя лучиками в рыжих прядях, позволяя солнышку Кадзухи действительно сиять. Буквально. И он расскажет ей об этой мысли. И она снова искренне засияет улыбкой. Улыбка Амаль лечит его душу.