Когда звенит тишина

Их дом пропах мокрой одеждой и сигаретами. Не буквально: слишком мало времени прошло с появления Кадзухи на пороге, а Амаль не курит. Но казалось, словно они стоят вот так уже вечность, а от напряжения воздух в их доме словно стал таким же терпким и едким, как его чёртовы сигареты. Тихо капала вода с капюшонов, с прядей волос, с кроссовок — и оставалась на полу в мутных разводах. Амаль стояла в коридоре, неуютно обняв свои руки в локтях. Девушка не пыталась поправить сырые пряди, прилипшие к щекам, закрывающие глаза, не смотрела на Кадзуху — просто пыталась дышать. Он стоял на пороге беззвучно, зябко сжался, словно чувствовал себя лишним здесь, как случайно пробравшийся к камину сквозняк. Слишком не к месту в этом теплом уютном доме, где они оба находили любовь и безопасность. Место, где Кадзуха мог бесконечно черпать вдохновение, писать стихи и рисовать картины… А потом стоял мокрый насквозь, волосы прилипли к лицу, глаза стеклянные, невидящие. — Где ты был?! — в её голосе дрожь и злость. — Где ты, блядь, был весь день? Я обзвонила всё, что можно. Я обошла все места, где тебя не хотела искать. Голос Амаль вдруг сорвался, дрогнул, она заговорила тише. Каждая затухающая нота в мелодии её голоса словно отражала то, насколько мало в ней осталось надежды. — А ты... ты даже не соизволил ответить на сообщение… — карие глаза посмотрели на него, словно пытаясь пробраться под кожу, отражая отчаяние и разочарование, которые она испытывала. — За всё это время… Он попытался что-то сказать — губы дрогнули, но слова так и не сорвались. Словно Кадзуха так и не решился ответить на её вопрос. А может, просто не успел, потому что Амаль продолжила. Она молчать не могла, даже завидовала тому, насколько он сейчас спокоен, ведь в ней самой всё сильнее разгорался пожар. — Я думала, ты умер, — выкрикнула она. Её голос то ли хрипел от усталости, то ли осип от погоды. — Я обошла полгорода. Я спрашивала у всех, кого знала. Я в полицию звонила, Кадзуха. В сраную больницу! Я не могла понять — ты жив? Ты дышишь хоть ещё?! Отчаянный выкрик любящей девушки разделил вечность, тянущуюся с момента появления Кадхухи на пороге и упирающуюся в настоящее. Ему казалось, что с тех пор, как она замолчала, он успел прокрутить все её слова и фразы в своей голове сотню раз. Но Амаль смотрит на него так, словно прекратила говорить несколько секунд назад, словно ждёт ответа. Он хмурится, пытается разогнать туман в голове, найти слова, ему кажется, что он точно найдёт верную дверь, что она его дождётся. Она стоит перед ним — напряжённая, как натянутая струна. Амаль не ждёт, она терпит, пытается не кричать, не срываться, но всё без толку. Горло саднит, руки дрожат от эмоций. Потому что он молчит. Он просто стоит, немного сутулясь, будто дождь до сих пор продолжает литься сверху. Взгляд — опущен. Пальцы сжимаются, ладони чешутся, сразу видно, к чему именно тянутся руки. Как будто портсигар в кармане — единственное, что он может контролировать! Амаль чувствует, как внутри начинает полыхать отчаяние. Не выдерживает. Не может больше. — Молчишь? Конечно. Как всегда. Уходишь — молчишь. Возвращаешься — молчишь. Я должна тебя любить, угадывать, спасать, прощать. А ты? Ты просто исчезаешь. Тебя нет. Нигде. Ни в этом доме, ни в этих отношениях. Она видит в нём только тишину. Глухую, выжженную, почти равнодушную. И это самое страшное. Потому что если бы он кричал — это значило бы, что ему не всё равно. А он просто... молчит. И в этой тишине она слышит всё, чего боится: что он её не любит, что он не хочет бороться, что ему плевать. — Скажи хоть слово. Ну хоть одно. Ты же умеешь говорить, Кадзуха! Ты же умеешь чувствовать, чёрт побери! Но он просто не может. Внутри него — как будто что-то оборвалось. Он слушает её голос, слышит боль, понимает, как сильно её ранил. Но каждое слово — как нож. Он не знает, как ответить, чтобы не сделать хуже. Кому? Себе, ей, им обоим… Боится, что любое его "прости" будет звучать фальшиво. Что любое "я не хотел" прозвучит, как оправдание. А он не хочет оправдываться. Он хочет исчезнуть. Просто не быть здесь. Или просто… не быть. Он стоит и дышит — редко, почти неслышно. В висках шумит. Он чувствует, как нарастает ком где-то между грудной клеткой и горлом, и если сейчас скажет хоть что-то — он сорвётся. И не остановится. Выплеснет наружу океаны леденящей душу боли, которые таят от её тепла. Даже когда она так отчаянно кричит. Поэтому он молчит. А она — уходит в эту тишину как в шторм. Одна. Каждый раз Амаль не знает, выплывет ли снова на берег. И каждый чёртов раз эти моменты, словно сразу же обращаются в воспоминания: словно она ни разу их не проживает, словно это всё даже не её жизнь, словно она говорит не со своим Кадзухой, словно это всё вообще происходит не с ними. И вот настоящее превращается в прошлое, слишком быстро убегает прямо из её рук, как будто все эти моменты проживали не они. Он молчал. Стоял в дверях, всё ещё не сняв куртку, полузакрыв глаза, будто ему было лень быть здесь. Или больно. Или просто слишком много всего. Запах горечи и дешёвой травы наполнял воздух — не его обычный аромат, не привычный дым сдержанности. Что-то чужое. — Скар...? Ты был с ним? — она скривилась, будто проглотила гвоздь. — Конечно. Конечно, он! Он открыл было рот, но она махнула рукой, прерывая резко, почти с отвращением. — Я больше не могу, Кадзуха. Я больше не могу вот так. Искать тебя. Ждать, пока ты решишь, что снова можно быть человеком. Нормальным, блядь, человеком! Пока ты выберешь — жить или исчезать. Мне это надоело. Просто за-е-ба-ло! Мне больно. Мне страшно. Я тебя люблю, блядь, а ты... тебя просто нет. Тебя нет рядом, когда ты мне нужен. Когда я нуждаюсь в тебе сильнее всего! Он всё ещё молчал, но в нём что-то дрогнуло. Веки дёрнулись. Вдох стал тяжёлым, как будто лёгкие забились пылью. Он шагнул вперёд, будто хотел подойти к ней, обнять, прикоснуться, утешить, но она отпрянула, потому что больше так не могла. — Не смей. Даже не подходи. Я больше не верю. Ни тебе, ни твоей любви. Понимаешь? — её голос сорвался, стал выше. — Я не верю тебе, Кадзуха. Мне надоело врать себе, будто это временно, будто это ты просто потерян. Да ты, может быть, вообще меня не любишь! Или любишь не так, как мне нужно… И тогда он сорвался. Он поднял глаза. И в этот момент — словно что-то в нём перегорело. Кадзуха редко срывался, оттого это всегда случалось слишком внезапно. Неожиданно — хотя, наверное, это было неизбежно. Он молчал слишком долго. Казалось, срыв случился из ниоткуда. На деле это был выброс энергии из чёрной дыры внутри. Из глубины всего, что он так долго прятал. На первый взгляд — вспышка на ровном месте. На самом деле — результат молчания, которое длилось вечность. — Ну и нахуя тебе я?! — крикнул он. — Если я такой хуёвый и так тебе надоел?! Это прозвучало не как вопрос. Он прокричал это, как будто сам себя хотел убедить в том, что никому не нужен. Он не спрашивал. Он стрелял. В этом выкрике не было просьбы — только рана, которую он больше не мог прятать. Голос сорвался, дрогнул, разбился. Он будто сам себе напоминал: «смотри, я всё испортил, теперь точно никто не останется». Он засмеялся, но этот смех был каким-то нервным, как будто ироничным, каким-то злым, неестественным. Сквозь этот болезненный смех прорывались редкие всхлипы, словно Кадзуха уже находился на грани истерики. Амаль замерла. Она застыла не от удивления, не от шока. Нет, в её груди был лишь холод. Холод сомнений. Когда он кричал, когда его слова били, задевали живое, уязвимое, она не чувствовала освобождения. Она не могла поверить в его боль. Не сейчас. В этот момент Амаль искренне злилась, потому что они приходили к этому каждый грёбанный раз. И разве что-то менялось? Какой смысл сотрясать воздух? Кадзуха сжал губы, скривился болезненно и продолжил кричать. — Ну и нахуя тебе я?! — голос хлестнул, как пощёчина. — Если я такой хуёвый, если я всё только порчу! Я снова оказался виноват, да? Снова ты с разбитым сердцем! Снова ты несчастна! А я виноват во всём на свете, м? Он смеётся. Громко. Фальшиво. И тут же кривится, как от боли. —Да я всё время всё делаю не так. И с тобой, и без тебя. Я просто... не знаю, как быть. Я не умею жить правильно. Всё, что я делаю — причиняю боль. Даже когда люблю — несу тонны боли. Она смотрела на него, не дыша. И в этой паузе — звенела только тишина. Он был на грани, и она знала это. Он всегда был на грани. Но в этот момент, в его голосе, в его слезах, звучало что-то знакомое. Неприятно знакомое, как предостережение о душевной боли и неприязни к самому близкому человеку. Это не было искренним отчаянием — она уже видела его срыв после травки. Она не верила. Эти слова, его слёзы, его отчаянный взгляд — она уже видела их. И каждый раз они заканчивались тем, что он снова исчезал в себе. Снова уходил к своим демонам в объятия, снова причинял боль. И так всегда. Её сердце сжалось, она не знала, что думать. Он мог говорить что угодно, но она уже привыкла, что после таких слов наступает тишина. А после тишины — снова боль. Что если он просто манипулировал? Ей было страшно. Не от его слов, а от того, что они могут быть правдой. Но правдой — лишь на этот момент. Он будет искать утешение. А потом снова уйдёт. И снова оставит её в темноте, в одиночестве. Амаль не могла позволить себе верить в это. Она не могла себе позволить верить в него. — Почему тогда ты не уходишь от меня? — Кадзуха ударил в самую больную точку. — Разве моя любовь настолько красива? За что ты держишься? Он смеялся и плакал одновременно, не понятно, от чего именно. То ли от наркотиков, то ли от эмоций, которые всё-таки всколыхнулись, чтобы ответить на её чувства. — Твоя любовь... — она говорила медленно, тихо. — ...это будто держать стекло в руках. Оно красивое. Оно острое. Цена красоты — кровь от порезов. Это битое стекло меня всё время режет. Он отвернулся. Произнёс как-то слишком равнодушно, бесцветно. — Тогда оставь его. Снова тишина между ними прозвучала, как удар. Слишком громкая. Она развернулась, не ответив, не прервав убивающую их обоих тишину. Подошла к полке у двери, сняла связку своих ключей и положила её туда, где он всегда их оставлял. Там, где всё оставалось прежним, пока на полке лежали одни ключи, а на крючке висели вторые. Этот жест словно был призван поставить точку, выразить огорчение, сказать, что больше уже никогда не будет, как раньше. — Я не понимаю, как у нас каждый раз всё идёт по пизде. Просто… каждый. Чёртов. Раз. — сказала Амаль, яростно подчёркивая каждое слово, обходя Кадзуху, и тихо прошептала напоследок. — Слишком легко рушится эта наша сказка. Я устала. И вышла. Амаль ушла из их квартиры. А ключи оставила. Осознание приходит к нему в тот самый момент, когда раздаются звон ключей и хлопок двери. Глаза Кадзухи расширяются. Дыхание учащается, становится тяжелым, рваным. Мысли эхом вторят всё, что произошло между ними с момента его возвращения домой. Молчание. А потом — звук. Звон. Её ключи — в ключнице. И он больше не успевает ничего сказать. Потому что она ушла.