Часть 1 Диссонанс

Академия искусств не прощала слабых. Это место, где каждое движение, каждое слово — это игра на грани совершенства. Чонгук знал это как никто другой. Он был лучшим — в опере, в инструментальной музыке, в живописи. В каждом уголке Академии его имя было известно. Он привлекал внимание, его умение быть безупречным заставляло всех восхищаться. Он был горд, уверенный в себе и своём таланте. Он не был просто студентом — он был чем-то большим. А окружающие для него — просто фон, которого не стоило замечать. И вот, среди этого блеска, была Розэ. Она не была скромной или застенчивой. Нет, её холодность была защитной броней, которую она подняла между собой и миром. Это было что-то большее, чем просто молчаливость. Она избегала взгляда других, держалась на расстоянии и делала всё, чтобы не привлекать внимание. Прямо как в этот момент, когда она сидела за пианино, её руки, хоть и старались держаться уверенно, всё равно нервно дрожали. Не от волнения, нет, она просто привыкла скрывать свою неуверенность, свою внутреннюю борьбу. Пианино для неё было не больше, чем обязанностью, ещё одной неприятной задачей. Чонгук не был человеком, который терпел слабость, особенно если это было так очевидно. Он сидел в углу, чуть наклонившись вперёд, смотря, как Розэ пытается играть. Каждый фальшивый аккорд, каждая ошибка резали по его ушам. Он закусил губу, пытаясь сдержать раздражение, но его терпение быстро уходило. Учитель стоял рядом, его взгляд был холодным и не прощал слабостей. Он не скрывал разочарования в её игре, и Розэ, как всегда, ощущала, что не оправдывает его ожидания. — Это абсолютно неправильно, — сказал он с отчаянием, едва сдерживая раздражение. — Ты не чувствуешь музыку. Твоя игра не имеет ни силы, ни души. Розэ не могла смотреть на него. Она не могла смотреть на себя в этом моменте. Каждый аккорд был для неё шагом в никуда, а слова учителя только усиливали это чувство. Она всего лишь кивнула, пытаясь скрыть своё смущение и боль. — Хорошо, — прошептала она, почти не веря в собственные слова. — Я постараюсь. Учитель продолжал стоять рядом, его взгляд становился всё более требовательным. — Это не просто «постараться», Розэ. Ты должна это почувствовать! Ты не можешь просто так проходить мимо. Ты же понимаешь, что если ты не вложишь в это душу, ничего не получится. Розэ снова кивнула, но на её лице не было уверенности. Она чувствовала, как внутри её всё сжимается. Она пыталась угодить ему, потому что не могла вынести мысли, что снова провалится. Она знала, что её игра не идеальна, и её страх был настолько силён, что она не могла вырваться из этого замкнутого круга. Она не могла позволить себе быть лучше. — Хорошо, я постараюсь… — сказала она снова, с трудом проговаривая слова, которые для неё значили так много, но на самом деле ничего не меняли. Её голос был едва слышен, а руки сжались на клавишах, когда она снова пыталась сыграть. Ноты выходили фальшиво, и в её сердце всё больше росла тяжесть. Она чувствовала, что не заслуживает ничего лучшего, что она не такая, как остальные, что её усилия всегда будут недостаточны. Учитель отвернулся, не сказав больше ни слова, но её это уже не утешало. Розэ продолжала играть, но теперь ей было ещё больнее. Она не могла избавиться от мысли, что её игра никому не нужна, что её не могут воспринимать всерьёз. Она не верила в себя, и это её душило. Это чувство собственной никчёмности не покидало её, когда она играла, когда она пыталась что-то изменить, и даже когда учитель уходил. Слова учителя эхом отдавались в её голове, но они не приносили облегчения. Они лишь подтверждали её страхи: она никогда не будет достаточно хорошей, она не сможет быть такой, как он хочет. Она была в ловушке собственной неуверенности, и в этой тирании не было места для надежды. Чонгук сидел, наблюдая за этим безжизненным сценарием, и что-то внутри него начало кипеть. Он злился. Злился не только на Розэ, но и на самого себя, потому что не мог понять, почему она так себя ведёт. Почему она не могла хотя бы немного постараться, чтобы изменить свою игру, чтобы хоть как-то противостоять этому давлению? Вместо этого она просто соглашалась, как будто ничего не стоила. В её молчании была такая беспомощность, такая невыносимая слабость, что это заставляло его сердце сжиматься от раздражения. «Так и будет всю жизнь сидеть в этом углу, бояться и не делать ничего», — подумал Чонгук с лёгким отвращением. Она даже не пыталась спорить. Её пустые слова «Я постараюсь» звучали как оправдание для самой себя, и его это бесило. Как она могла так спокойно принимать свои неудачи? Как она могла не бороться? В её молчании было что-то почти унизительное, и он не мог смотреть на это спокойно. Розэ выглядела такой жалкой, что ему становилось невыносимо. Она не вызывала сочувствия, как многие могли бы подумать, а раздражение. Почему она не могла быть более решительной, более решительной в том, что делает? Почему ей было так сложно хоть немного поверить в себя? Чонгук чувствовал, как его разочарование с каждым моментом растёт. Он, конечно, знал, что она не была идеальной. Но она даже не пыталась бороться с собой, с тем, что ей не нравилось, с тем, что учитель её критиковал. Он не мог выносить это. В его глазах она была слабой, по-настоящему слабой, и эта слабость вгоняла его в ярость. Он резко отвернулся, чувствуя, как нарастающее раздражение перехлёстывает через край. Его пальцы сжались в кулаки, и он отвернулся в сторону, уставившись на других студентов, чтобы хоть как-то успокоиться. Он не хотел этого осознавать, но с каждым её молчанием, с каждым её взглядом, обращённым в пол, его неприязнь к ней становилась всё сильнее. Это было не просто раздражение — это было отвращение. Чонгук запомнил её не потому, что хотел. А потому что не мог иначе. В группе десять человек, но на слуху — лишь трое: Юнги, Нана… и Розэ Пак. Как её забудешь, если каждое занятие учитель произносит её имя, как приговор? К концу занятия воздух в аудитории стал особенно тяжёлым — как будто сама музыка, вылетая из-под пальцев учеников, не хотела здесь оставаться. Последние ноты прозвучали глухо, безжизненно. Учитель закрыл партитуру и на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Пак, — выдохнул он, не глядя в сторону рояля. — Вы сегодня снова тонули в такте. И левую руку зажимаете. Всё звучит плоско, вы это слышите? Розэ не ответила. Она просто кивнула — один раз, коротко, почти незаметно. Учитель устало перевёл взгляд на Чонгука. — Чонгук, ты же у нас ведущий в группе. Помоги Пак. Разберись с ней после занятий, — он говорил почти равнодушно, но в голосе проскользнула лёгкая нотка надежды, что хоть кто-то сдвинет это с мёртвой точки. — Ты знаешь, как это должно звучать. Мелодия раздражения в Чонгуке вспыхнула мгновенно. Помочь? Ей? Он скосил взгляд на Розэ, которая сидела чуть опустив голову, будто это всё её даже не касалось. Ни слова, ни возражения, ни желания исправить что-то — просто молчаливая тень, вросшая в скамью. — Да, — коротко отозвался он, хотя внутри всё сжималось от негодования. Он не собирался церемониться. Если ей нужно объяснение — он объяснит. Но сюсюкаться с той, кто не хочет вылезать из своей раковины, он точно не станет.