Глава 1. Жизнь в Успех-стан

Пока я не встретила его, все люди вокруг были для меня лишь отражением меня самой. Я видела только те вещи, которые любила в себе — и те, что не любила. Но когда он появился, он стал цветным на сером фоне, как растение среди бетонного асфальта. Я не видела в нём своего отражения — я видела в нём его, только его. И с тех пор он заполнил всё мое пространство. Даже сейчас я слышу его пение — где-то на грани ветра и снов в полудреме. *** 16:21. Сентябрь. Мне 30 лет, и я стою у мусорного ведра на открытом паркинге здания, в котором работаю. Беру в руки последнюю сигарету купленной вчера пачки и затягиваюсь. Я слышу приятную мелодию — бариста кофейни неподалёку ставит очередную порцию меланхоличных песен. Я затягиваюсь всё чаще и чаще, вспоминая, как покупала эти крепкие сигареты с обещанием, что — это последняя. Узнай муж о том, что я курю — наверняка бы разозлился. Он злится молча: несколько часов, иногда — несколько дней. Неделя тотального игнорирования. Я не хочу бросать курить. Мне нравится послевкусие сигарет, нравятся короткие паузы, которые я беру ради перекура. Но больше всего мне нравится, что это — мой секрет. Мой и случайных прохожих, которых мне никогда больше не суждено встретить. Курение убивает, но, может быть, именно так мы чувствуем себя живыми — с каждой сигаретой приближая конец. Ведь только смерть способна остановить этот поток бессознательных действий, который мы называем жизнью. Красота этих четырёх минут — с момента вспышки зажигалки до броска в ведро — в том, что именно в эти минуты я думаю о том смятении, которое поселилось в моём сердце уже много лет назад. Докурив наконец сигарету, я даю себе ещё 4 минуты. Бариста кофейни ставит песню Eagles – Hotel California, и я невольно вспоминаю о потерях в своей жизни: о любви, которая ушла, и о людях, которых я потеряла. И о том холодном одиночестве, на которое себя обрекла. Пару дней назад, в курилке, стажёр из нашей компании задала мне вопрос. Наверное, угощая сигаретой, она почувствовала, что разница между нами на секунду сократилась — по статусу, по возрасту, по опыту. Забавно, на самом деле. Смешно наблюдать, как новички, едва войдя в корпоративный мир, мгновенно находят себе место в иерархии — и уже априори не позволяют себе сказать лишнего при старших. А если и позволяют, то только после десятка извинений за «дерзость». Как это работает? Почему мы, люди, так отчаянно строим иерархии, делимся на касты, составляем рейтинги? Почему нам необходимо знать — хуже ли мы среднего, или лучше? Зачем? Чтобы выжить? — Скажи, а в чём секрет? — неловко спросила она. В этот момент я заметила, как искусственно смотрится сигарета в её пальцах. Когда я смотрю на неё, в её глазах я вижу нервоз. Эта девочка — идеалистка, круглая отличница, мечтающая об «успешном успехе» и блестящей карьере. Продукт капитализма. Она — я десять лет назад. Та же мечта: построить карьеру и делать деньги для пузатых дядь с корпоративных обложек. — Честно признаться, я всегда делала то, что от меня ожидают. Но в последнее время я будто живу на автомате. Просто что-то делаю. Клиенты для меня уже не больше чем субъекты: они страдают юридически, а мы на этом зарабатываем. Это жизнь. Ничего не поделаешь. В этом ответе я соврала только одно — будто живу на автомате в последнее время. На самом деле я в этом режиме уже пару лет. Словно существую по заранее написанному сценарию. Иногда меня забавляет, как быстро моя мечта превратилась в надоевшую игрушку в руках. Даже не достигнув цели до конца, стоило лишь почувствовать вкус успеха — и я тут же задрала нос. Страсть и энтузиазм ушли безвозвратно, а на их место пришли их сестры: тревога и стресс. Успех пришёл ко мне быстро. Быстрее, чем я ожидала. *** Вчера, в обед, я уснула на диване в своём кабинете. Всего на несколько минут, что даже кофе не успел остыть. Не так давно, я начала придавать снам значение. Наверное, это у меня от бабушки. Сон был странный, будто вырезанный из другой жизни: Я снова подросток. Стою в школьном коридоре, и вокруг — движение, шум, звонок, чьи-то голоса, смех, обрывки фраз. Все проходят мимо. Никто не смотрит в мою сторону. Будто я здесь, но через стекло, через занавес, который отделяет меня от живых. Я тяну руку, хочу кого-то остановить, коснуться. В моменте я понимаю, что мои пальцы проходят сквозь воздух. Всё пространство будто становится сценой. Парты, доска, лица — это декорации. Я вижу себя со стороны — ту, прежнюю, сидящую за партой, и понимаю, что наблюдаю за собственной жизнью как за театром, где давно забыла, какую роль играю. Потом всё растворяется в белом и плотном тумане. Только еле слышный гул — как будто настраивают гитару. Тусклый свет, красный занавес, усилители. Появляется силуэт гитариста с глубин тумана, с каждым шагом он становиться все реальнее и реальнее. Я не вижу его лица, только движение рук, плавное, уверенное. Я чувствую, как звук проходит через меня, как будто это мои собственные нервы звучат вместо струн. Он спускается со сцены, волоча за собой гитару. Медленно и спокойно. Идёт вдоль рядов зрителей, мимо пустых кресел, как по залу призраков. Останавливается рядом. Я вижу его силуэт сбоку, волосы касаются плеч, тень делит его лицо пополам. Он что-то говорит. Я не слышу слов, но понимаю, что он зовёт меня. Куда-то. Куда — не знаю. В мгновение я вижу листок на моих коленях, оборачиваю и понимаю, это мой собственный некролог. И в этот момент я просыпаюсь. Свет бьёт в глаза, пар от кофе еще идет. На мониторе мигает уведомление. И только сердце всё ещё бешено колотится, будто я забыла, где сон, а где — я. *** Я работаю юристом в крупной фирме. Защита имущественных прав — особенно у тех, у кого имущество бесконечно: актёры, певцы, политики. Я стремительно росла по карьерной лестнице до сих пор, я живу в картине мечты 16 летней меня. Скорее всего, я скоро стану самым молодым партнёром в истории нашей компании. Я поднимаюсь в свой кабинет. Щёлкаю каблуками по мраморному полу коридора, моя походка тяжелая и стремительная, в последнее время, я чувствую тяжесть после курения. Болит голова Я сажусь за стол и на мониторе сразу мигает уведомление: «Срочно. Дело миссис К.» миссис К.— не актриса, а золотое дно для жёлтой прессы: скандалы, разводы, рекламные контракты на миллионы. И очередной бывший муж, который пытается урвать ее особняк. Дом, к слову, записан на трастовую компанию, оформленную через три юрисдикции, но, видимо, мистер К. считает, что это пустяки. В этой работе есть странное удовольствие, мы собираем чужую жизнь в аккуратные папки и формулировки, словно шьем бронежилет из слов и печатей. На столе вижу папку с перепиской агентов, копии выписок о праве собственности и мой блокнот с заметками. В нём наискосок написано: «Проверить дату подписания допсоглашения». Я вычеркиваю запись — проверила. Всё чисто. Завтра будет длинный день. А сегодня — ещё час, чтобы доделать возражение и убедиться, что ни один миллиметр собственности клиента не попадёт в чужие руки. И да, иногда я думаю, что в этой работе мы не столько защищаем имущество, сколько защищаем куски чьей-то жизни, которые слишком дороги, чтобы их забрали. Вечером, когда офис уже опустел, я сидела в своём кабинете с выключенным светом. Только экран ноутбука освещал комнату. Я перечитывала показания бывшего мужа своей клиентки и ловила себя на мысли, что в этих историях о чужих семьях всегда есть тень моей собственной. Каждый день, в одно и то же время — когда часы показывают семь или восемь вечера, мне становиться тяжело ехать домой. Я всё же еду, потому что это часть сценария, который должен произойти по плану. Ведь нормальные люди едут домой после работы. Как же дико я хочу быть нормальным человеком... *** Дома пусто. Мой муж уехал в командировку, и с того самого дня я каждый день оттягиваю момент возвращения домой, потому что всё ещё надеюсь, что он вернётся. В тишине квартиры даже стены становятся живыми, меня не покидает ощущение, будто они меня слушают. Я завариваю чай и ставлю в духовку замороженную пиццу, как вчера. Как позавчера. Как каждый день. Смотрю через панорамные окна своего дома на огромный рекламный экран на соседнем здании и понимаю, что заварила себе чай чайником того бренда, который рекламируется на этом экране. Так и проходят дни. Нашими покупками управляет реклама, мы делаем то, что хотят наши работодатели, спим с теми, кого подбирает алгоритм. Из этих мыслей меня выводит звук уведомления. Сообщение от мужа: «В аэропорту. Вылетаю через минут двадцать. Поздравь Футболиста и Зефирку от меня. Удачи на выходных!» Не хочу открывать сообщение. Пусть думает, что я уснула. Spotify включает случайную станцию песен из восьмидесятых: Talking Heads — Once in a Lifetime, потом A-ha — Take on Me, что-то из репертуара Wham!. Стакан с чаем остаётся в стороне. Я открываю бутылку крепкого бренди. От бренди горло жжёт, но теплее в груди не становится. Каково это было — жить тогда, в восьмидесятых? Без информационного шума, без этих советчиков и псевдо-гуру, что каждый день объясняют тебе, как правильно жить. Без ощущения, что кто-то постоянно наблюдает, оценивает, подсказывает, как быть «правильной» женщиной. Каково это — просто быть? Просыпаться утром и не проверять телефон. Не знать, что происходит за тысячу километров. Не искать подтверждения своей жизни в реакциях. Не сравнивать себя. Не ждать одобрения. Каково это — просыпаться в мире, где тишина не пугает? Я думаю об этом и чувствую, как звуки вокруг будто начинают тонуть в мягкой пелене. Город за окном растворяется, свет гаснет, экран телевизора становится частью темноты. Всё медленно смазывается, мир теряет фокус. И вдруг я слышу — не слова, а бас. Плотный, гулкий, живой рёв. Он бьётся прямо под кожей. Я узнаю Anesthesia (Pulling Teeth) группы Metallica. Гитарное соло вырастает из тишины, как гроза. Я стою где-то внизу, среди серого тумана. Передо мной сцена. Свет режет глаза. Он там — силуэт, наклонённый к басу, волосы движутся вместе с музыкой. Он играет, и кажется, что мир вокруг рушится и строится заново в одном ритме с его руками. Я не вижу лица — только силуэт, только энергию. Он делает шаг вперёд. Ещё один. И вот он уже на краю сцены. Музыка стихает. Он протягивает мне руку. Я тянусь, неуверенно, будто боюсь проснуться, пока моя рука не дотянется. Он склоняется, почти касается моего уха. Голос низкий, едва различимый: — Проснись. Я просыпаюсь от визга пожарной сигнализации и сразу чувствую запах гари, идущий из духовки.