Глава 1 Проснись, Сатору!

      Особняк клана Годжо, внутренний сад. Мягкое утреннее солнце стекает сквозь густые ветви деревьев. В воздухе висит запах сырой древесины и свежести после ночного ливня. Мир просыпается медленно, лениво, будто тянет сладкий сон. В центре сада — оно.       Дерево возвышалось среди мха и гладких камней, словно чужак из другого мира. Его ствол был ослепительно белым, как отполированная кость, местами покрытым тонкими золотистыми трещинками. Кора на ощупь казалась не древесной, а каменной, холодной и гладкой, как мрамор. Внутри неё — тонкие, как нити, прожилки янтаря, будто в дереве застыла чья-то кровь.       Корни его не уходили в землю — они оплетали её, как пальцы, прижимая почву к себе. А ветви тянулись к небу строго вверх, почти не изгибаясь, и не шелестели на ветру — будто не принадлежали живому.       Маленький Сатору, босоногий, с развязанным поясом на кимоно, стоял у его подножия, сжимая в руке листик камелии. Он молчал, пристально вглядываясь в ствол, как будто искал на нём лицо. — Смотри, Сатору-сама, — негромко сказала няня, наклоняясь к нему. Голос её был бархатным и немного уставшим. — Это оно. Древо. Дар великого Тоги. — Оно просто… белое, — пробормотал Сатору. — Как мел. Даже листья странные.       И правда — листья были почти прозрачными, тонкими, будто пергамент. Когда солнце пробивалось сквозь них, казалось, что само дерево светится изнутри. — Его посадил Шестиглазый. После Великой Войны, — пояснила няня, и в голосе её появился особый оттенок — смесь уважения и суеверного страха. — Одни говорят: он создал его из своей магии. Другие — что оно выросло из последней капли чьей-то крови. Из жертвы.       Сатору насупился. — И что, в нём живёт дух? — Так говорят.       Она села на низкий плоский камень рядом с деревом, расправив складки серого плаща, и продолжила: — Есть две легенды. Одна гласит, что в дереве покоится великая защитница клана. Женщина, что спасла род от гибели и безумия. Её запечатали, чтобы её сила могла вечно хранить нас. Другая — что это злой дух, опасная ведьма, заключённая Тогой Годжо за предательство, убийства и проклятия. Говорят, она разрушала клан изнутри. В одной истории она — ангел. В другой — демон. И никто не знает, какая из них правдива.       Сатору сделал шаг ближе, не сводя взгляда с древесной коры. — Может, обе ложь, — буркнул он. — Просто старое дерево. Очень старое.       Няня усмехнулась. — А может, обе правдивы. Мир редко делится на чёрный или белый, Сатору-сама. Даже дерево не совсем белое — смотри, в нём живёт янтарь.       Мальчик молчал. Он чуть наклонился, глядя в тонкие жилки под поверхностью дерева. И на мгновение ему показалось, что янтарь шевельнулся. Или пульсировал. Он сам не понял. — Я бы всё равно не стал его трогать, — сказал он вдруг тихо, почти шёпотом. — И правильно, — кивнула няня. — Умный мальчик. Древо слушает. Оно всё помнит.       Прошло несколько лет. Сатору — уже не ребёнок, но ещё не подросток. Ему десять. И с каждым годом давление на его плечах всё сильнее. Клан ждёт, отец требует. А он всё ещё просто мальчик, упрямый и чувствующий. — Что ты хочешь оставить после себя? — голос отца разрезал воздух, как нож.       Кабинет главы рода был холоден и строг. Стены, украшенные свитками и оружием. Тяжёлый дубовый стол. Запах пыли, чернил и чего-то жёсткого — словно запах разочарования.       Сатору сидел, уставившись в пол. На его белом кимоно — грязное пятно. Он не заметил, когда испачкался. Или не захотел замечать. — Ты ленишься. Ты груб. Ты смеёшься, когда надо молчать, и молчишь, когда должен говорить. Ты позоришь клан Годжо.       Отец шагал из стороны в сторону, его шаги отдавались гулом в груди. — Ты потомок Тоги. Единственный среди Годжо шестиглазый за столетия. Ты должен стать сильнейшим магом в этом мире. Но всё, что я вижу, — это наглый, упрямый ребёнок, который думает, что может перечить отцу.       Сатору поднял голову. Его губы скривились в насмешке. — А может, я просто не хочу быть твоей копией? — Что ты сказал?.. — Может, мне неинтересно жить чужими легендами. Может, это всё — про дерево, про предков, про силу, — просто старая сказка для людей, которым больше нечем гордиться.       Пауза. Напряжённая.       Словно воздух в комнате остановился.       Отец хотел ударить. Сатору знал. Но тот лишь сжал кулаки и отвернулся. — Убирайся.       Сатору встал. Тихо. Почти беззвучно.       Его комната. Застеленная кровать, аккуратно сложенные одежды, окно с видом на сад. Он упал на постель, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы не текли — он не позволял. Но пальцы сжались в простыню. Словно что-то внутри рвалось наружу.       Он закрыл глаза. И провалился. Сначала — тьма. Тихая, звенящая. Он стоит в кабинете отца. Но всё как-то… не так. Комната тонет в полумраке, предметы словно расплываются. Отец перед ним. Его губы шевелятся, но звука нет. За его спиной — десятки глаз. Бледные, сияющие, смотрящие со всех сторон. Лица скрыты. Только взгляд. И тишина. Звенящая, пугающая. Давящая.       Сатору стиснул зубы. Он хотел крикнуть: «Хватит!» — но не мог.       И вдруг — прикосновение. Лёгкое. Тёплое.       Он обернулся.       И увидел её.       Кимико стояла чуть поодаль, почти сливаясь с тенью. Гордая, тонкая, в великолепном кимоно цвета поздней сливы, украшенном золотыми нитями. Рыжие волосы спадали на плечи волнами, будто распущенный шёлк. Её лицо было красивым, правильным, но уставшим. В глазах — янтарное свечение, глубокое, древнее, спокойное. Она смотрела на него, как будто знала всё о нём. — Опять ты, — буркнул он, отворачиваясь. — Ты же просто моя фантазия. — Возможно, — мягко ответила она. Голос — словно колокольчик в тишине. — Но если так, почему ты снова меня позвал? — Я тебя не звал, — отрезал он. — Ну конечно. Просто оказался здесь. Один, снова. Среди теней. И я снова пришла. Как всегда.       Он не ответил. Не мог. Потому что знал — она права. Это уже не первый раз. И каждый раз, когда приходила она, становилось легче. Тьма начала рассеиваться. Глаза исчезли. Кабинет растворился.       Они стояли на заднем дворе особняка. Весна. Тёплый ветер колыхал траву. Цветы камелии росли вдоль дорожки, а солнце касалось их лиц. Сатору посмотрел на неё. Долго. Молча. — Ты… — начал он. — Не сейчас, — перебила она, мягко. — Сейчас просто дыши.       Сны с Кимико стали для него чем-то привычным. Она приходила часто — в моменты, когда было особенно тоскливо, или когда злость разрывала грудную клетку изнутри.       Она никогда не звала. Просто появлялась. Садилась рядом. Слушала. Смотрела. Иногда смеялась над его глупыми шутками — так, как будто действительно находила их забавными. Она умела утешать, не произнося ни слова о жалости. Когда он не справлялся, она просто была рядом. Когда он злился, она молчала, пока не стихнет буря.       Когда он чувствовал, что вот-вот развалится на куски, она держала его взгляд.       Сатору знал: она говорила, что заключена в дереве, и что только он может её освободить, если дотронется до белого ствола в саду. Но он лишь отмахивался. — Ты — плод моего воображения. Ты — моя тень, моя фантазия, ничего больше.       Так он ей говорил.       Но к дереву не прикасался. Никогда.       Иногда она пугала его.       Он просыпался в холодном поту, потому что её взгляд был слишком живым, её дыхание казалось тёплым, а её руки — слишком настоящими.       Но всё равно…       Когда она приходила, он больше не чувствовал себя одиноким.       Токио, сон. Неон, гудки машин, шум улиц. Множество людей спешит в никуда. Но никто не замечает, как Сатору Годжо двенадцать лет, он идёт по центру города — босиком, в школьной форме, и рядом с ним — девушка, которая явно отсюда не родом. — Ты выглядишь, как музейная экспозиция, — фыркнул Сатору, бросив на Кимико косой взгляд. — А ты — как подросток, который слишком боится вернуться домой, — ответила она спокойно.       Кимико шла чуть позади. Её шаги почти не издавали звука, будто она скользила по асфальту. Шёлковое кимоно багрово-золотого цвета слегка развевалось на ветру. Рыжие волосы, распущенные, блестели под светом рекламных экранов. На ней не было ни кроссовок, ни телефона, ни наушников. Только она, будто выдернутая из другого времени, окружённая небоскрёбами, фонарями, машинами и цифровым безумием. — Что ты здесь вообще делаешь? — спросил Сатору, закинув руки за голову. — Это мой сон, между прочим. — Ты сам меня позвал. В который раз. — Голос у неё был ровный, почти усталый. — Ну уж нет. В этот раз — точно не звал. Я шёл в кондитерскую. Знаешь, у них там торт с клубничным кремом размером с мою голову. А няня мне не даёт есть сладкое. Говорит, «шестиглазым нельзя быть расплывчатыми». Пф-ф. Так вот — хотя бы во сне я съем весь торт.       Он повернул за угол, идущий на перекрёсток, словно забыв о ней. Кимико послушно шла рядом, но взгляд её был не на торт и не на огни — она смотрела на него. — Вернись домой.       Сатору остановился. — Прости, что? — В особняк. В сад. В клан. Ты обещал вернуться. Хоть на один день. — С чего бы это? — Он усмехнулся, но взгляд стал острее. — Там отец при смерти. Родня мечтает, чтобы я сгинул. Дом — пустая коробка, полная проклятий. Я остаюсь здесь.       Кимико не отводила взгляда. Она выглядела чужой, но настоящей. Слишком настоящей. — Ты обещал. Что вернёшься. В сад. Что коснёшься дерева.       Он засмеялся. Громко. Искренне. Почти весело. — О, да! Дерево! Таинственное, белое, древнее дерево! Как я мог забыть! — Он сделал шаг назад, раскинув руки. — Легенда о духе, заключённом внутри! Может быть — ведьма, может быть — защитница! О, как же мне жить без поэтики?       Кимико молчала. Сатору опустил руки и посмотрел на неё снизу вверх. Его голос стал тише. Резче. — Это просто дерево. А ты — просто… моя фантазия. Мой внутренний голос. Очередная тень, пытающаяся загнать меня туда, откуда я вырвался. Ты — не настоящая.       На секунду ей показалось, что он вот-вот отвернётся. Но Кимико сделала шаг ближе. И прикоснулась к его руке. — Если я не настоящая… почему ты всегда чувствуешь себя лучше, когда я рядом?       Сатору не ответил.       Он смотрел вперёд, на улицу, на огни, на людей, которых не было.       На неон, который не светил. — Потому что ты… — прошептал он. — Ты мой сон. А во сне всё может быть лучше.       Кимико посмотрела на него с грустью. — Тогда проснись.       Ночь. Сон. Сатору шестнадцать лет. Они сидят на пустых трибунах небольшого стадиона, окружённого каменными стенами и зелёными насаждениями. Поле внизу освещено мягким светом фонарей. Там — фигуры. Люди. — Вон тот — это Гето, — с азартом ткнул пальцем Сатору, жуя во сне что-то сладкое. — Он мой лучший друг. Слишком умный и слишком злой, но мы с ним как две противоположности, которые друг без друга дохнут.       Кимико следила за движением его руки, но не оборачивалась на поле. Её взгляд был направлен в ночное небо над стадионом. Луна будто дышала прямо над ними. — А вон та — Сёко. Псих, но гений. А тот — Нанами, вечно угрюмый, но умный. И Яга — учитель. У него мишка-плюшевый шпион. Не спрашивай. — Не планировала, — пробормотала Кимико.       Сатору засмеялся. Его глаза светились весельем и гордостью. — Вот ты говорила, что я буду один. Что никто не захочет со мной дружить. Ну, что скажешь теперь?       Кимико склонила голову, всё так же не глядя вниз. — Скажу, что тебе идёт самодовольство. Но только до тех пор, пока ты не открываешь рот.       Он фыркнул. — Ты просто завидуешь. У тебя были твои воображаемые интриги, политика, войны. А у меня — настоящая команда. Друзья. Жизнь. — Сладкий сон, — прошептала она, почти не слышно. — Жаль, ты не замечаешь, как просыпаешься каждый раз всё более одиноким.       Сатору откинулся назад, опираясь на руки, словно отдыхая на пляже. — Ты просто злишься, что я превзошёл всех, Кимико. Я самый сильный маг за последние сто лет. Ни один из них не дотягивает. И ты тоже — будь честна — ни за что не смогла бы победить меня, будь ты настоящей.       Кимико молчала. Долгое, тяжёлое молчание. — У тебя шесть глаз, Сатору. — сказала она наконец. — А ты всё ещё не видишь.       Он обернулся к ней, насмешливо. — Чего именно не вижу?       Она наконец повернулась к нему. Её взгляд — янтарный, прямой, слишком взрослый, слишком древний — врезался в него, как лезвие. — Того, как ты стал зеркалом своего отца. Он тоже думал, что сила — это всё. Он был прав в одном. Она может сделать тебя сильнейшим. Но она не даст тебе ни любви, ни правды, ни прощения. Ты гордишься тем, что можешь всех уничтожить. А я гордилась, что могу всех обмануть. Мы оба знаем, как заканчивается такая гордость.       Сатору не ответил. Он хотел отшутиться, съязвить — но голос застрял в горле.       Кимико встала с трибуны. Луна отразилась в её волосах, делая их огнём. — Проснись, Сатору, — сказала она, не глядя на него. — Пока не поздно.       И пошла вниз. Тихо. Ускользая.       Сатору остался сидеть один.       Смотрел на своих друзей внизу.              Слушал их смех.       И вдруг понял, что никого из них он не слышит. Ни звука. Только свет. Только видимость.       Сон. Глухая ночь. Сатору девятнадцать лет. Деревня пылает, хотя огонь давно уже угас. В воздухе запах гари, крови и магии. Полумрак, тишина — и смерть.       Сатору стоял посреди улицы. Там, где когда-то были дома, теперь были лишь обугленные каркасы — остовы, изогнутые, словно скрюченные пальцы. Пепел хрустел под босыми ногами. Слева — труп старика, лицо чёрное от копоти, рот до ушей. Пытался кричать. Справа — женщина, прижавшая к груди тело ребёнка. У обоих не было глаз. Мертвецы. Они были повсюду.              Тела. Кровь. Следы насилия.       Следы Гето.       Сатору сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Его челюсть дрожала от напряжения. Он хотел что-то сказать. Но горло было сжато. — Ты снова здесь, — раздался голос позади.       Кимико.       Тихая. Её тон почти шепчущий, будто боялась нарушить хрупкое равновесие этого кошмара.       Он не обернулся. — Я не понимаю, зачем ты всё время возвращаешься в это место, — продолжила она. — Но если ты здесь, значит, оно не отпускает тебя.       Молчание.       Она подошла ближе. Осторожно. Положила ладонь ему на плечо. — Это не твоя вина, — сказала она мягко. Почти нежно.       Он вздрогнул. Но не двинулся. — Это не твоя вина, — повторила она, чуть настойчивей.       Сатору резко отпрянул. Повернулся. В глазах — злоба, отчаяние и что-то ещё… хрупкое. — Замолчи, — прошипел он. — Просто… замолчи.       Кимико не отступила. — Я не замолчу. Я буду говорить это столько раз, сколько потребуется, пока ты не поверишь. Ты не виноват. В том, что он ушёл. В том, что он стал таким. Ты не должен быть один. — Я не один! — взорвался он. — Я… я сильнейший. Я не нуждаюсь ни в ком. Ни в тебе, ни в нём. Я сам справлюсь. — Ты так говорил, когда пытался идти против отца. Ты так говорил, когда ушел от клана. И тогда я помогла тебе. Мы вместе сделали то, что ты один не смог бы. И теперь — я снова рядом. Помогу тебе. Помогу найти Гето. Разобраться. Просто… вернись. К дереву. Вернись ко мне. — ХВАТИТ! — закричал Сатору. В голосе — надрыв. И паника. — Ты опять об этом идиотском дереве. Опять эти сказки. Опять эта игра в спасение. Ты не настоящая! Ты — просто сон, который я сам придумал. Ты — моя вина, мой позор, мой голос совести. ЗАТКНИСЬ!       Кимико открыла рот, чтобы ответить. Но ничего не вышло. Потому что рта больше не было. Лицо её осталось таким же красивым. Но безголосым. Без права говорить. Без слов. Только глаза — огромные, янтарные — расширились от страха.       Она в панике потянулась к своему лицу. К губам, которых нет. Пальцы дрожали. Грудь ходила ходуном. Она захрипела — беззвучно.       Сатору отшатнулся. Его глаза расширились. — Нет… нет, подожди… Я не это хотел…       Он шагнул к ней. Потянулся. — Стой… Кимико… Я…       Кимико отпрянула. Её глаза были полны ужаса. Слёз. И чего-то другого. Боли узнавания. Она уже была здесь. В этом. Слова — отнятые. Голос — стертый. Истертость до тишины.       Сон начал рушиться. Фонари потухали. Пепел взлетал вверх. Деревня трещала по швам.       Кимико исчезала. Буквально — рассыпалась в свете луны.       Сатору остался один. С дрожащими руками. И ртом, в котором больше не было слов.       Настоящее. Сатору двадцать шесть лет. Чёрная машина с тонированными стёклами припаркована в сотне метров от ворот особняка Годжо. Внутри — тишина. Только медленно капает дождь.       Сатору сидел на заднем сиденье, откинувшись назад, словно хотел раствориться в обивке кресла. На носу — его привычная повязка. На пальцах — дрожь, которую он скрывал, сжав ладони в кулаки.       За окном почти ничего не видно. Тусклый свет фонарей, размытый дождём, старые клены, облупленные камни ограды. Но сквозь щель между ветками виднелась верхушка того самого дерева. Белый изломанный силуэт, будто вырезанный из кости. Он не изменился. А вот крыша особняка — обветшалая, мокрая, почерневшая временем. Дом был мертвее, чем Сатору ожидал.       Он не был здесь… сколько? Лет двенадцать?       Он съехал, еще до того как умер отец. Когда освободился. Когда поклялся, что больше никогда не вернётся. И всё же — он здесь. В машине. В тишине. И на заднем сиденье сжимает ладони до белизны. Потому что в его голове всё ещё звучит голос, которого больше нет.       «Вернись домой, Сатору.»       Кимико.       Она всё ещё приходит в его сны. Но молчит. Она злится. Не подпускает его. Отворачивается. А он… Он не может простить себе, что стер её голос. Что сделал с ней то, чего сам всегда боялся.       Он перевёл взгляд на дерево.              Оно стояло там, как всегда. Спокойное. Безмолвное. Ждущее. — Дурак, — прошептал он себе. — Просто… идиот.       Приехал в дом, который ненавидишь. Из-за фантазии. Из-за сна. Из-за… неё. Он потянулся к дверной ручке. Но не дотронулся. Сидел. Просто сидел.       Дождь усиливался. Стёкла мутнели. Словно машина хотела спрятать его от того, что было снаружи. — Уезжаем, — наконец сказал он водителю.       Тот ничего не спросил. Просто кивнул.       Машина тронулась.       Сатору не обернулся.       Но дерево, казалось, всё равно смотрело ему в спину.