Глава 5 Тех, кто не верит, легче любить

      Машина гудела, как старый холодильник. Неровная, грязная, чужая. Либерио держал руль обеими руками, будто хотел выломать его. Губы сжаты. Вены на висках вздулись. Он молчал. Не потому что не было слов, а потому что иначе бы кричал.       На заднем сиденье — МакТень. Сидит, развалившись, будто это его личный трон. В руке — что-то вроде сигареты, но не сигарета. Запах странный, густой, сладкий, с привкусом земли и вечерней бессмыслицы. Он затягивается. Пускает дым в потолок. — У-у-у-уф… — выдыхает. — Знаешь, Золь, мне кажется, я вижу музыку. Она фиолетовая и очень на меня обижается.       МакТень уже несколько дней называл ее Золь.       «Ты — Золь. Потому что после тебя остаётся только дым и пепел,» — сказал он ей, когда назвал так ее впервые. Это было удивительно: этот странный, бездомный старик будто знал о том, чего Кимико не говорила в слух. Знал больше, чем ему было позволено.       Кимико сидит рядом. Плечо к плечу. Глаза полузакрыты. Улыбка — больная. Счастливая. Сумасшедшая. — Дай. — Тянет руку.       МакТень протягивает косяк, церемонно, будто передаёт корону. Она делает затяжку. Медленно. Глубоко. Дым хрустит на языке. Голова опрокидывается назад. Она смеётся. — Ты знал, — говорит Кимико, глядя в потолок, — что мир пахнет, как горячая пыль и обещание? А на вкус… на вкус он, кажется, как вино, но без вина. — На вкус он как проигрыш, — хрипло бросает Либерио спереди. — Как ошибка, которую ты совершаешь с улыбкой.       Он не поворачивается. Только сжимает руль сильнее. Он угнал машину, он везет беглянку и какого-то деда, который торгует травой и ворует чизбургеры из помойки. Он пошел против Гето, против сообщества магов, против врагов и друзей. Ради чего? Потому что это проще, чем объяснить самому себе, почему ему не хочется ее сдавать. Почему не хочется возвращаться к этому подонку.       Он морщится. Сквозь открытое окно влетает дым. Он ненавидит этот запах. Кимико смеётся. Слишком громко. Неправильно. Так смеются те, кто больше не верит в ограничения.       Я свободна. Я дышу. Я хочу всё. И я возьму всё. Даже если весь мир сгорит у меня в руках.       МакТень втирает что-то про законы термодинамики и сны с картошкой. Кимико слушает. Понимает ли? Неважно. Смеётся снова. Машина резко тормозит. Шум шин. Треск старых тормозов. — Выходим, — роняет Либерио.       Голос сдержан. Остатки контроля. Он выходит первым. Не оборачивается, потому что если сделает это, закричит.       Кимико и МакТень вываливаются за ним. Перед ними — старый двухэтажный дом. Окна заклеены бумагой. Двор зарос травой. Дверь облупленная, но крепкая. — Это дом моего знакомого, — говорит Либерио. — Его сейчас нет. Мы можем остаться тут. На некоторое время. Никто не узнает.       Он открывает дверь. И входит первым. Кимико смотрит на него. На дверь. На свет изнутри. Она ещё улыбается. Но внутри — уже начинается похмелье свободы.       Где-то в глубине дома шумела вода. МакТень принимал душ, напевая что-то похожее на военный марш в темпе босса-новы. Из кухни доносился мягкий гудок микроволновки. Жизнь шла. По-своему.       Кимико и Либерио сидели за старым деревянным столом. Напротив друг друга. Два человека, которых связала паника, потеря. На столе — чашки, пустые. В углу — слабая лампа. Полутень превращала Либерио в вопрос без ответа. Он сидел, сгорбившись. Пальцы сцеплены. Локти на столе. Лоб — в ладонях. — Что я делаю… — выдохнул он. — Что, чёрт возьми, я делаю?       Голос дрожал. Не от страха — от того, что почва под ногами провалилась. — Я угнал машину. Я… прячу беглую. Я… сижу в доме, в котором меня не должно быть, — шептал он.       Либерио резко вскинул взгляд на неё, на ее лицо, выражающее абсолютную отстранённость. Будто она не тут, не цель охоты, а ребенок, в десятый раз пересматривающий один и тот же мультфильм. — Ты… ты что со мной делаешь?       Кимико смотрела спокойно. Взгляд — ровный. Ни капли сочувствия. Но… внимание.       Ты сломаешься. Я не тороплю. Я просто жду, пока ты сам подойдёшь к краю. Я только немного… подтолкну. — Гето использовал тебя, — сказала она.       Тихо. Без нажима. Как будто говорила о погоде. Либерио моргнул. — Что?.. — Он использовал тебя, — повторила. — Тебя. Меня. Всех. Как инструменты. Как кость, которую бросают на поле, чтобы покусать побольше. И все ради больного прошлого. Ради Сатору Годжо.       Он хотел возразить. Но не смог. Слова не пришли. — Он даже не позаботился, чтобы ты знал, что именно вы ищете. Ты был мясом в саду клана Годжо. Одной из жертв на случай, если всё пойдёт не так. Ты должен был попасться, должен был быть одним из тех, кого Годжо схватил. Но ты оказался сильно умнее для этого «плана», если эту чушь вообще можно назвать планом.       Кимико слегка наклонилась вперёд. Голос стал чуть мягче. Почти ласковым. Почти… — …ты заслуживаешь быть человеком, Либерио. Не вещью. Не пешкой. Ты ведь хочешь жить? По-настоящему?       Он молчал. А в голове его затрещал старый фундамент.       Тишина. Давящая. Глухая. Либерио не мог поднять головы. Сидел, сгорбившись, как будто каждое слово Кимико стало камнем, положенным на его спину. Он знал. Он чувствовал. Он всегда знал, с самого начала, но боялся поверить. — Я… — прошептал он. — Я понял это ещё тогда. Когда нас послали в особняк. — Голос дрожал. Сломанный. — Я знал, что… что-то не так. Что нас бросают. Что нет настоящего плана. Только мясо, только смерть.       Он сжал руки в кулаки. Ногти врезались в ладони. — Но я… Я не хотел верить, что он… Что Гето… списал меня.       Он поднял взгляд на Кимико. В глазах — разбитое доверие. Мальчишка, который слишком хотел быть частью чего-то. Чего-то великого, чего-то значимого.       Она молчала. И смотрела.       Вот ты и понял. Я не говорю тебе ничего нового. Я просто даю тебе разрешение почувствовать.       Она медленно встала. — Он предал тебя, — произнесла она тихо. — Единственный, кому ты доверял, и поверь, я знаю, что это такое, когда тебя бросают, продают, словно скот. Ты был для него статистикой. Жертвенной фишкой.       Шаг. Ближе. Голос всё мягче. Холоднее. Она опускает свои хрупкие ладони, на его плечи, пальцы блуждают словно больно, жалящие пчелы. — И теперь ты здесь. Один. Никому не нужный.       Он закрыл глаза. Губы дрожали. — Магическое сообщество не примет тебя обратно. Ты предал их. Гето не придёт за тобой. Он предал тебя первым.       Ты — мусор, Либерио. Для них — да. Но не для меня — пока нет, если не окажешься таким же мерзким как все. Ты ведь не будешь таким?       Она отошла в сторону и протянула руку. Не навязчиво. Не громко. Тихо. Почти… нежно. — А я могу дать тебе то, чего никто больше не даст.       Он посмотрел. Медленно. Словно в трансе. — Я могу дать тебе свободу. Настоящую. Без иерархии. Без приказов. Без «надо», «должен», «будь полезным».       Она чуть улыбнулась. — Следуй за мной. Потому что я — лучше. Лучше Гето. Лучше старейшин. Лучше, чем всё, что осталось в этом умирающем мире. Со мной ты станешь… кем хочешь.       Либерио дышал часто. Пальцы дрожали. Он кивнул. Один раз. И всё рухнуло. — Я…Я… ладно. К черту все. Больше ведь ни чего не имеет значения, правда? Веди.       Он кивнул. Еще раз и всё стало тише. Кимико не улыбнулась. Она просто смотрела на него, пока Либерио медленно опускал голову, будто что-то внутри него окончательно сгорело.       Я победила.       Она не чувствовала ни радости, ни торжества. Просто движение вперёд.       МакТень где-то наверху возился с микроволновкой. Дом жил своей странной жизнью. А Кимико — своей. Она знала, что сделала это грязно. Она знала, что продавила. Что вогнала иглы в старые раны, что использовала. Знала, что Либерио — просто мальчишка, отчаянно нуждающийся в смысле, в значении. Ей должно было быть стыдно, но ей не было.       Мне всё равно.       Потому что она не может иначе. Потому что или мир ее — или она его. И она выбрала себя. Опять. Потому что те, кого она могла выбрать, уже давно тлеют под землей. А еще один лишил ее голоса. Не поверил ей, даже когда она умоляла, даже когда отдала ему свои слезы на протянутой израненной ладони.       Кимико отвернулась. На секунду. Как будто на неё дунуло холодом из-под пола.       И теперь ты ищешь меня. И, возможно, хочешь снести мне голову. Или… или спросить. Но мне-то откуда знать.       Но боль — не повод остановиться. Она выдохнула. Спокойно. Собрала волосы, закрутила в узел. И повернулась к Либерио: — Теперь нам нужно исчезнуть.       Они сидели на полу, у низкого столика. На нём — тетрадь, ручка, скомканная салфетка с какой-то схемой и пачка бумаги, которая, кажется, когда-то была инструкцией по подключению телевизора. Кимико и Либерио были сосредоточены. МакТень — нет. Он лежал на старом диване ногами вверх, курил что-то едкое и напевал несуществующую песню. Иногда вставал, чтобы сказать: — Мы можем объявить себя сатанистским театром теней и уехать на Хоккайдо.       Или: — Я жил под другим именем шесть раз. Один раз — с накладными усами. Никто не раскусил.       Кимико посмеивалась. Либерио игнорировал — пытался. Он наклонился над столом. — Нам нужно… Подделать энергетический след. Чтобы казалось, будто мы ушли на юг. — Мы уходим на север, — уточнила Кимико. — Я знаю. Поэтому и надо создать обратный след.       Он говорил быстро. Уверенно. Как будто в этом плане была его последняя надежда вернуть контроль над жизнью. — Мы найдём новую личность, — продолжал он. — Я знаю парочку ребят, они могут взломать систему регистрации и сделать нам новые документы. Ты только придумай себе имя. Любое. — Золь, — отозвался МакТень с дивана. — Её имя — Золь. Всё, чего она касается, становится пеплом.       Кимико усмехнулась. Не возразила. Либерио отодвинул бумаги. Застыл. — Я хочу убить его.       Тишина. Он не смотрел на неё. Голос — глухой. Мягкий. — Я хочу убить Гето.       Кимико молчала. Долго. Потом сказала тихо: — Не стоит.       Он резко повернулся. — Что? — Не стоит, — повторила она. — Судя по тому, что ты мне уже рассказал, сообщество магов уже гниёт. Все вцепятся друг другу в глотки очень скоро.       Он хотел возразить. — Твой Гето… Он проиграет. Сам. Без твоего участия. Но если ты начнёшь охоту, ты не выберешься, а просто станешь частью их игры. Снова. И больше я тебя не спасу.       Либерио сжал кулаки. МакТень зевнул. — От мести мутит. Как от несвежего суши.       Кимико смотрела спокойно. — Ты свободен, Либерио. Не путай свободу с местью. Месть — это цепь. Очень привлекательная. Очень тяжёлая.       Он молчал. Сломался — снова. Но теперь — осознанно, потому что Кимико говорила правду, ту, в которую верила сама, и Либерио знал, она права. — Деньги, — сказала Кимико, подперев щёку. — Нам нужны деньги.       Либерио, сидевший напротив, медленно кивнул. Он выглядел, как человек, прошедший три интервью и два нервных срыва. — У меня есть пара связей. Старая магическая сеть, работавшая на отмыв… — он осёкся, посмотрев на неё. — Они работали, над особо нестандартными проектами, вот только я не уверен в том, сколько мы сможем выжать из них.       Кимико слушала. Смотрела. И вдруг сказала: — Деньги не проблема. Есть у меня одна идея. А теперь о действительно важном: ты будешь моим наставником. — Прошу прощения? — Ты будешь учить меня. Мир. Современность. Всё. Я хочу понимать, как работает ваш хаос.       Следующие дни были учёбой. Суровой. Угрожающей. Периодически абсурдной. — Это телефон, — сказал Либерио, протягивая ей гаджет. — Он живой? — Нет. — Он вибрирует. — Да. — Он как крошечный демон. Он хочет внимания. — В принципе… да.       Он показывал, как включать, как листать, как писать сообщения. Показывал браузер, поисковик, гугл-карты, YouTube, мемы.       Она впитывала. Сначала — с восторгом. Потом — с лёгкой паникой. Потом — с усталостью, переходящей в агрессию. — Он спрашивает, не робот ли я, — сказала Кимико, глядя на капчу. — Ответь, что не робот. — Я была деревом четыреста лет. Это не считается? — …в нашем случае — скорее да.       Интернет, социальные сети, банковские приложения, уличные камеры, транспортные карты, AR-игры. Иногда она замирала, глядя в экран. — Это всё… как магия. Только хаотичнее. Неуправляемо. — Ну… да, — сказал Либерио. — Добро пожаловать в современность.       Иногда она выходила на улицу и просто стояла. Смотрела на проходящих людей. И чувствовала, как реальность трещит под напором всех новых знаний.       Это не просто будущее. Это другой мир. И если я хочу выжить — мне придётся его понять.       Она старалась. Как умная. Как выжившая. Но по вечерам сидела в тишине. С чашкой чая. Смотрела на экран телефона и шептала: — Маленький демон, покажи мне, как вы здесь живёте.       За эти дни Кимико многое поняла о Либерио: он не был слабым. Он был ведомым. Он не умел быть первым. Но он был хорош там, где кто-то вёл его за руку. И она не считала это слабостью, это был просто факт. Как цвет волос, форма глаз, звук голоса. Кто-то рождается светом, кто-то тенью — и оба эти состояния важны. Свет необходим, так же, как необходима тень. Если Либерио нуждался в лидере, она готова была им стать.       Он рассказал ей про свою кровь. Отец — португалец с японскими корнями. Мать — японка из древней семьи, что также имела связь с этой знакомой из старых рассказов страной. Корни, сплетённые в странный узел. Две культуры. Две истории. Два мира — ни один из которых не стал ему домом.       Когда он говорил об этом, Кимико вдруг… почувствовала дрожь.       Он напоминает его… Элоан.       Того, кто жил в Португалии. Того, кто называл её ведьмой и подающимся ветру голосом. Того, кто был её другом. Единственным, кому она доверяла.       Ты тоже был из Португалии. Ты тоже говорил с акцентом. И ты — единственный, кого я когда-либо могла назвать другом.       Она отмахнулась от мысли. Прогнала. Захлопнула дверь в себе. Потому что прошлое всегда ищет тебя, даже когда ты уже другой человек, даже когда ты пепел, а не зверь в клетке. Он рассказал ей про Гето. — Я когда-то был учеником Сатору Годжо, — сказал Либерио. — Но я… — он вздохнул. — Я никогда не чувствовал себя частью этого. Совет. Магическое сообщество. Всё это… гнило. Они смотрят вниз, даже когда не на что смотреть.       Он рассказывал медленно. Без драматичности. Просто. Как факт. — А потом появился Гето. Словно пророк. Он говорил о мире, в котором маги свободны. О порядке. О смысле.       Он посмотрел в сторону. Пальцы слегка дрожали. — Я поверил ему. Как сын. Как… тот, кто нашёл, в кого можно верить.       Кимико слушала молча. — А потом он предал меня. Не объяснив. Не извинившись. Просто… оставил.       Он выдохнул. — И это… сломало меня. Разрушило всё, абсолютно…       Кимико не сказала ни слова. Она просто смотрела. И думала:       Ты верил, как и все. А потом — остался с пеплом в окрававленных руках. Всё как всегда.       Современность была как поток. Бурный. Грязный. Ускользающий. Кимико старалась поспевать, но мир… он бежал быстрее. Каждый день приносил столько информации, что у неё начинала болеть голова. В прошлом она могла прожить год, прежде чем услышать хоть что-то новое, о чем не подозревала раньше. А здесь — час. Иногда — минута. Её пугало не то, что она отстаёт. А то, что так живут все. Сознания перегружены. Звук. Свет. Нотификации. Бег. Сравнение. Лента. Бесконечная. Люди современности даже не замечали, как становятся не собой. Они — просто часть системы, которая никогда не спит.       Кимико выходила на улицу ночью. Поднимала голову. И — разочарование.       Где звёзды?       Млечный путь. Карта неба, знакомая до слёз. Её больше не было. Пару тусклых звёзд, даже в полночь. Ей больше всего не хватало неба. В этом времени небо умерло, а никто даже не похоронил его.       По вечерам они сидели втроём. Говорили. Иногда спорили. Иногда — просто молчали. Кимико рассказывала и каждый раз проверяла их реакцию. — Меня запечатал Тога Годжо, — сказала она однажды. — Предок вашего знаменитого светлого мальчика.       МакТень свистнул. — Приятель был с прибабахом, судя по всему. — Он был безумцем, — подтвердила Кимико. — И ревнивым. Особенно после того, как я убила мать его детей.       Либерио приподнял брови. — Что?.. — Ну да. Я, конечно, тоже любила ее, но она сильно ошиблась. В любом случае, мы обе получили то, что заслужили.       Они переглянулись. Кимико продолжала. — Он наложил на меня печать, когда я была ещё ребёнком, ее можно увидеть на моей спине. Очень красивую. С узорами. Но, по сути, она делает меня собственностью клана. — Как… рабство? — спросил Либерио осторожно. — Хуже. Обоюдное. Я имею право на всё, что принадлежит клану Годжо, а они имеют право на меня.       МакТень кивнул. — Звучит, как токсичные отношения. — Возможно, — усмехнулась Кимико. — Фактически, я должна сидеть в Совете. Представлять клан. Быть голосом семьи.       Либерио фыркнул. — Ты в Совете? Вот это был бы кошмар.       Они смеялись. Смеялись над её правдой. И ей это нравилось, потому что пока они смеются — она в безопасности. Пока они думают, что это безумие — она свободна. Когда поверят, начнут бояться, а потом захотят закрыть ее снова.       Лучше пусть шутят. Лучше пусть боятся не всерьёз. Чем снова — дерево. Сны. Тишина.       МакТень сидел на кухне и точил ложку о керамическую чашку. — Я был в Нью-Йорке во время одиннадцатого сентября, — сказал он. — Прямо у башен. Помог вытаскивать людей из-под завалов, пока один полицейский не сказал: «Ты кто, чёрт возьми?» Я сказал — МакТень. Он дал мне куртку. Потом я продал её и купил пачку буррито. — Не повторяй.       Кимико моргала. Либерио вбивал «макТень 9/11» в поисковик. Ничего. Но… — А как, мать твою, ты познакомился с Джонни Деппом? — Мы нюхали с ним кокс в караоке-баре в Киото. Я тогда был капитаном подпольной трупы, о которой вам знать не положено. У него был мопс с глазами как кнопки. Хороший пёс. Плохой наркодилер. — …что?       МакТень щёлкнул пальцами. — А еще Шакира признавалась мне в любви. На испанском. Под песню про бедра. Я сказал: «Дорогая, я не для тебя. Я — для мира.»       Кимико смеялась. Либерио смотрел в потолок.       «Почему он звучит как фальшивая биография Гэндальфа на кислоте?»       Но…       Когда МакТень подкручивал дверные петли — он делал это ножом, который нашёл в мусорке — всё вдруг переставало скрипеть. Когда он рисовал Кимико и Либерио — на обратной стороне старых чеков — они выходили пугающе точными. Живыми. Тёплыми. С тенями под глазами. С выражением мысли, которая ещё не родилась.       Он готовил из самых обычных и дешевых продуктов настоящие, маленькие шедевры. Готовка напоминала ритуал. Кастрюля — алтарь. Соль — проклятье. И всё заканчивалось восхитительным, божественным вкусом.       И когда он говорил о квантовой запутанности — или об осцилляциях в литосфере — Либерио проверял. И, чёрт побери… это оказывалось правдой. А еще он пел, как ангел, как божество, каждый раз, когда плескался в душе, нежился в горячей ванне, пел так, что Кимико и Либерио просто замирали и слушали, слушали, словно это голос с самых небес несёт им свое откровение.       Кимико наблюдала за ним. Смеялась. Но… в глубине… что-то знало: он не просто бредит. Он живёт на краю той линии, где всё можно потрогать, но только если перестать верить в нормальность.       Время текло незаметно. Дни становились похожими друг на друга — смешивались в дым МакТеня, в звук кипящей воды, в щелчки сенсорного экрана, в голоса, которые становились всё ближе.       Но однажды утром Либерио сказал: — Нам нужно встретиться с ним.       Они сидели на кухне. МакТень ел лапшу из крышки кастрюли. Кимико пила чёрный кофе с солью — эксперимент. — С кем? — спросила она. — Старый контакт. Двойной агент. Полузабытый, полусумасшедший. Но он может нас связать с человеком, который сделает нам документы. Вроде бы.       МакТень закурил, не поднимая глаз: — Если у него есть усы — не доверяй. Если нет — тоже не доверяй. Лучше вообще никому не доверяй, кроме как звуку в правом ухе на полнолуние.       Кимико хмыкнула. — Поехали.       Они сели в машину. Либерио за рулём. Кимико — рядом. МакТень устроился сзади, расстелив на сиденье куртку, как трон. Дорога была тихой. Город как будто уснул. Мир стал каким-то… пустым.       Слишком спокойно, — подумала Кимико.       Они подъехали к старому кафе. Вывеска выцвела. Дверь покосилась. Витрины затянуты пыльной плёнкой. — Он назначил встречу здесь, — сказал Либерио. — Никто не использует это место уже лет десять. — Мило, — отозвалась Кимико. — Почти как я.       Они вышли. МакТень задержался у входа. Понюхал воздух. — Пахнет тревогой, — пробормотал он. — И вишнёвыми косточками. Никогда не доверяй вишнёвой косточке.       Кимико подошла к двери. Остановилась. Что-то не так. Слишком тихо. Слишком закрыто. Слишком вымерло. Она посмотрела на Либерио. Он пожал плечами. Нажал на ручку.       Скрип.       Темнота.       Холод.       Кимико сделала шаг внутрь. И всё внутри неё напряглось.       Что-то не так.