Глава 6 След тлеет, пожар разгорается

— Подожди… — сказал Сатору, морща лоб. — Что значит, Либерио её похитил, а она похитила бомжа?       Он стоял перед экраном, склонившись чуть вперёд. Видео было зернистым, но достаточно чётким, чтобы отчётливо видеть всё. Тёмная улица. Камера на углу здания. Женская фигура — белое кимоно, растрёпанные волосы, пьяная походка, глаза янтарные зеркала.       Кимико.       Она сидела рядом с мужчиной, который выглядел так, будто вырос из асфальта. Бездомный. Но в чём-то… пронзительно живой. Он протягивает ей что-то. Они едят. Смеются. Спустя некоторое время к ним присоединяется ещё один. Либерио. Ему и другому удалось уйти тогда, сбежать. — Вот этот момент, — сказал Нанами, нажимая паузу. — Видишь? — Вижу, — сухо ответил Сатору.       Трое сидят на асфальте. В центре города. Посреди ночи. Словно это норма. Словно так и должно быть. Сатору отстранился. Провёл ладонью по лицу. — Этот… бомж. Его не было в досье. Ни в старых архивах, ни среди оперативной информации. — Он появился внезапно, — кивнул Нанами. — Ни одного магического всплеска, никаких записей в базах. — Но он там. С ними. — И, кажется, они подружились.       Сатору молчал.       Какого чёрта ты делаешь, Кимико? Сначала ты была одна, а теперь — вот это?       Нанами глянул на него краем глаза. — Что ты думаешь?       Сатору выдохнул. Положил руки на бёдра, чуть наклонился. — Думаю, это сюр. Думаю, что, если бы я посмотрел это без контекста, решил бы, что это андерграундная реклама новой секты. Думаю, что всё, что я знал о ней, не помогает.       Он замолчал. Нанами не стал давить.       Ты ведь не скажешь. Потому что сам не знаешь. — Знаешь, — сказал Сатору, отводя взгляд от экрана, — если в этом мире всё сгорит, я просто уйду в бухгалтерию. Буду сидеть рядом с тобой. Заполнять бланки. Перечёркивать лишние строки. И каждый день пить кофе с правильной дозировкой отчаяния.       Нанами даже не моргнул. — Я не пью кофе с отчаянием. — Тогда ты не настоящий маг, — пробормотал Сатору. — Ладно-ладно. Улыбнись хоть раз. Я же стараюсь. — Перестань стараться, — буркнул Нанами.       Они ещё немного говорили. О камерах, маршрутах, новых задачах. Но у Сатору… всё распадалось. Мир тянул его в разные стороны. Информаторы. Ученики. Документы. Архивы. Старейшины. Кимико. Гето. Он не мог удержать все одновременно, он не Бог, хотя думал наоборот.       И если я отпущу хоть одну нить — всё это развалится.       Он не заметил, как закончился разговор. Как он попрощался с Нанами. Как оказался в техникуме. Сейчас он стоял у тренировочной площадки. Маки била Панду с такой яростью, будто он назвал её оружие «декоративной палочкой». Панда парировал с шумом, шутками и попытками танца. Сатору наблюдал. Молча. Но всё казалось слишком резким, слишком настоящим. Будто он уже не здесь, а где-то там: в ее глазах, в дереве, в пепле места, которое не хотел называть домом.       Он не помнил, как оказался тут. Он не помнил, как прошёл день. Он просто переместился, как сон между снами.       Время — как размазанный отпечаток на стекле.       Сатору успел провести тренировку. Поговорить с Ягой о расписании. Заглянуть к Инумаки, чтобы подбодрить, и к Мегуми, чтобы убедиться, что он по-прежнему не улыбается. А потом он снова оказался в архиве. С теми самыми бумагами, что забрал из особняка.       Ненавижу бумажную работу. Ненавижу шуршание страниц. Ненавижу шрифты 9 кегля и бухгалтерские таблицы. Это скучно. Скучно до смерти.       Но он сидел. И листал. Потому что там могла быть она. Записи были разные. Старые свитки, пахнущие плесенью и пафосом. Протоколы заседаний. Ритуальные документы, покрытые чернилами, которые больше похожи на кровь. Потом — финансовые отчёты. Сатору от скуки чуть не сжёг их взглядом. Но одно число заставило его остановиться. — …что?       Год — 1610.       Сумма — невероятная.       На эти деньги можно было содержать деревню. Не семью. Не девчонку. Деревню. С храмом. И библиотекой.       Траты шли на:       образование Оомори Кимико;       содержание её персонала;       артефакты для изоляции и «мягкой коррекции характера»;       благотворительные взносы от её имени.       Сатору замер. Оомори Кимико — она мелькает то тут, то там. Не как фигура, а как… подпись. Как причастная к решениям, как представитель клана. Он открыл ещё одну папку. Снова — протоколы. Снова — фамилия. — Кто ты, чёрт возьми? — пробормотал он.       Ни одного объяснения. Ни одного упоминания, кто она. Откуда. Почему. Но она была там. Повсюду. И самое главное: никто не пытался это скрыть. Просто… никто не объяснял.       Он продолжал листать. Глаза уже щипало. Бумаги липли к пальцам. Мир становился шумным и мутным, как вода, в которой умирает птица. И вдруг — небольшой свиток. Тонкий. Почти забытый. Завёрнутый в кусок тёмной ткани. Сатору развязал узел. Медленно. Запах ударил в лицо. Что-то гнилое, что-то старое. Что-то, что должно было быть похоронено и забыто.       Он развернул свиток. Рукописный текст, неровный. Старояпонский, частично латиница. Почерк — грубый, торопливый.       Он начал читать.       «Форма закрепления.       Подчинение.       Связь между кланом и индивидуумом.       Контракт владения.       Слияние воли и ресурса.»       Сатору перестал дышать. Это не договор, это клеймо, как на скоте. Магическое рабство. Создание идеального помощника. Сила — есть. Воля — принадлежит другому.       Такого не использовали… тысячу лет.       Даже самые мерзкие твари магического мира отворачивались от подобных ритуалов. Он вспомнил её глаза. Как она молчала. Как молчала во сне. Как не подпускала его.       Нет.       Он откинулся назад. Закрыл глаза.       Нет. Они не могли. Не могли быть такими чудовищами.       Он вцепился пальцами в волосы, устало выдохнул, отказался верить. Мало ли откуда у них этот свиток, может, часть коллекции, просто экспонат. Но в глубине — мысль. Холодная. Упорная.       А если… это всё правда?       Он захлопнул свиток. Слишком резко.       Нет. Пока нет. Пока я не знаю точно. Пока… я ещё могу не верить.       Сатору почувствовал приближение задолго до того, как дверь скрипнула. Тяжёлые шаги. Чёткий ритм. Воздух изменился — стал глубже, насыщенным присутствием. Сатору зевнул. Достал из стопки старых журналов самый яркий. Порнографический. Ретро. С закладками. Встал у окна. Раскрыл. Демонстративно. Когда дверь открылась, он даже не обернулся. — Ах… классика, — протянул Сатору. — Что может быть лучше, чем бумага, грудь третьего размера и мягкий вечерний свет?       Яга замер на пороге.       Вздохнул. Тяжело. — Сатору… — Что? Я расслабляюсь. Надо же как-то сбалансировать атмосферу гниющей древности. — Он сделал вид, что вчитывается в статью. — Вот, например. «Глубокие связи и новые формы доверия». М-м-м, философия.       Яга закрыл за собой дверь. — Ты чувствовал, что я иду. — Ну конечно. Я, между прочим, почти Бог. А ты — как танк с банками энергетика. Тебя не услышать — это надо постараться. — И ты решил, что… — …что я встречу тебя с достоинством. Как подобает мужчине в эпоху великой деморализации.       Яга прикрыл глаза рукой. — Прекрати. — Уже. — Сатору захлопнул журнал. — Здравствуй, директор. — Привет.       Яга прошёл внутрь. Сел в кресло у окна. Медленно. Как будто каждое движение было заранее выверено. Сатору смотрел на него, прищурившись. Тишина висела между ними, как пауза в дыхании. Яга подбирал слова. Это всегда означало что-то нехорошее. Наконец он заговорил: — Старейшины выносили мне мозг несколько часов. Я уже не уверен, где у меня уши, а где отпечатки их голосов.       Сатору кивнул. Медленно. Почти лениво. — Значит, узнали, что я делаю. — Они в ярости. Они считают, что ты саботируешь официальный поиск. — Ну, — протянул Сатору, откинувшись на подоконник, — по крайней мере, я предсказуем. Это должно радовать их старческие сердца.       Яга не улыбнулся. — Они приказали мне угомонить тебя. — О, это мило. Хочешь поводок розовый, или у нас остался только чёрный? — Сатору.       Тишина. Сатору перестал шутить. На мгновение. Яга смотрел прямо на него. — Я знаю, что это бесполезно. Но… всё же. Стоит ли мне беспокоиться?       Сатору задумался. На секунду. Может, две. Потом повернулся к Яге, улыбнулся так, как улыбается только тот, кто не уверен сам, но прячет это под маской. — Нет. Не стоит.       Яга кивнул. Медленно. Словно соглашался не с ответом, а с тем, что другого — не будет. Он ушёл. Тихо. Словно хотел, чтобы пространство не узнало о его присутствии. А Сатору остался один, как всегда. Он стоял у окна, всё ещё держал в руке тот самый нелепый журнал, но теперь он выглядел как декорация.       Сатору вздохнул. Сел. Взял телефон. Экран загорелся мягким светом. Сообщение.       «Акао мёртв.       Сегодня утром.       Топор в голову.       В вашем месте.       Ты должен это увидеть.»       Сатору не моргнул, прочитал снова, рука медленно опустилась. Он смотрел вперёд. Сквозь окно. На обычную улицу. На обычный мир.       Ни минуты покоя.       Очень скоро Сатору оказался на месте, не так как хотелось бы, но как было возможно. Кафе выглядело ещё более мёртвым, чем в его памяти. Забитые окна, выцветшая краска, тусклая вывеска, а теперь ещё жёлтые ленты, полицейские и запах крови.       Сатору вышел из машины. Ни слова. Он прошёл мимо охраны. Просто прошёл. Люди расступались. Он был как сгусток тишины, идущий сквозь гул.       Внутри — разруха. Разлетевшаяся мебель. Пыль, стекло, следы горения. И… тело. Тот самый, кто раньше знал всё. Акао. Сатору застыл над телом.       Быстрая смерть. Но не простая. Следы боя. Один против одного. Но удар — со спины. Второй человек. Пожарный топор. Прямо в голову.              Он присел. Молча. Поднял край рукава Акао. — Нет большого пальца, — бросил он в пустоту.       Нанами появился из тени. Молча кивнул. Сатору смотрел. Слишком внимательно, слишком серьезно. Даже мир не осмеливался нарушить это его состояния. — Отрезан уже после смерти. Нож… маленький, тупой. Слишком аккуратный для жеста злости. Это было… нужно. Для чего-то.       Он нашёл нож. Обычный. Перочинный. Очищен, но не до конца. Следы крови на ручке. Он встал, повернулся к Нанами, собираясь говорить, но тот просто протянул ему телефон.       Видео. Камера напротив здания. Нечёткий ракурс. Жалюзи внутри закрыты. Но снаружи видно, как что-то происходит. Вспышки. Пыль. Камни. Стёкла. Взрыв магии. И вот — дверь распахивается. Выбегает Либерио, он хромает, кричит что-то. Сатору пытается прочитать по губам, но видео слишком не четкое. Следом — тот самый бездомный. Всё тот же. Безумный. Улыбающийся.       И в конце — она.       Кимико.       Старая мужская одежда. Глаза — горящие. Даже через черно белую картинку Сатору ощущал их жар. В руках какие-то вещи, плохо различимые.       Она была здесь. Не просто здесь. Она вышла последней. Она вышла с чем-то в руках. И она… цела.       Сатору смотрел. Не моргал. Нанами опустил телефон. — Полиция подаёт на троих в розыск. Я… не успел остановить. Старейшины уже знают.       Сатору всё ещё молчал. Но воздух вокруг него стал острым.       Пыль в воздухе тяжелым грузом оседала в легких, делая Сатору еще тяжелее. Полицейские шумят за пределами. А Сатору просто стоит. Смотрит на труп. В кармане — звонок. Он достаёт телефон. Смотрит на экран.       Имя: Акао.       Сатору не двигается. Не моргает. Мир будто застывает. Он поднимает трубку. — …Да?       Пауза. Долгая. На том конце — тишина. Дыхание. Лёгкое. Женское. Потом — голос. Хрипловатый. Немного чужой. Но он знал его. Всегда. — Ты умеешь отвечать даже на звонки мёртвых.       Сатору стремительно выходит из кафе. Слишком быстро. Слишком остро. Как будто убегает, от чего — не знает. На улице светло. Слишком ярко. Глаза щурятся даже под повязкой. Он почти бежит — прочь от камер, от полиции, от трупа, от глаз которые следят только за ним. Телефон у уха.       Голос Кимико всё ещё в трубке. Спокойный. Ровный. Почти нежный, но какой-то… неуверенный.       Сатору открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Сотни вопросов.       Где ты? Почему ты с Либерио? Что вы сделали с Акао? Ты жива? Ты в порядке?       Ничего не звучит правильно. Его сердце колотится. И это злит. Не она должна вызывать это, но вызывает. — Это ты, — сказал Сатору, как будто убедиться.       В трубке — дыхание. Тёплое. Нерешительное. Потом — голос. Тихий. Ровный. Словно каждое слово проходит сквозь иглы. — Я просто… хотела услышать, как ты ответишь.       Сатору остановился. Посмотрел в небо. В нём не было ни одного облака. Время будто замерло, болезненно и неприятно. — Ты звонишь с телефона мёртвого человека. — Он не тот, кем ты его считал. Мы… не собирались. Это просто… случилось.       Он сжал кулак. — Ты могла сказать что-то. Раньше. Ты могла… предупредить. Ты ведь знаешь, что я иду по твоим следам.       Тишина. — Я знаю. Я просто… не знаю, кто ты теперь. Ты всё ещё тот, кто… однажды заставил меня замолчать?       Эти слова прозвучали просто. Тихо. Как факт, как обида, удар в солнечное сплетение, в Сатору они ударили, как по стеклу. Он молчал. Губы чуть разомкнуты, пальцы дрожат, едва заметно. Он вспомнил: не момент печати, а момент, когда она с ужасом в глазах поняла, что он сделал это, когда она перестала отвечать в его снах. Только взгляд, тяжелый и яростный. Только тишина. — Я… Я не хотел. — Но ты сделал.       Оба молчат. Оба не знают, как говорить и всё равно остаются на линии. — Я не знал, что ты… настоящая. Ты была моим… наказанием. За всё, что я сделал. За всё, чем я был. — Может, я и была. А может… я просто была.       Тишина. Дыхание. Слишком долго. Уголки его губ ползут, Сатору не улыбается, на его лице оскал, почти животный. В голосе сквозит жестокостью. — Где ты? — Ты ведь не хочешь просто поговорить. — Я хочу видеть тебя. Посмотреть в глаза. Убедиться, что ты… — Что я что? Жива? Вменяема? Контролируема?!       Сатору вспыхнул: — Нет! Я хочу знать, что ты не… Не превращаешься в то, что я не смогу остановить.       Пауза. Воздух звенит. — Вот оно. — Её голос стал холоднее. Не резкий — но ровный, как лезвие. — Ты всё ещё хочешь контроля. — Потому что если я не контролирую, всё рушится. — А может, оно и должно. Может, оно и должно сгореть и разрушиться? Может, мне стоит устроить этот пожар, Сатору?       Эти слова ударили в грудь. Резко, как плеть. Как эхо Гето, только в её голосе. Он не ответил сразу, в горле пересохло. Слишком похоже. Слишком знакомо.       Гето тоже начинал с «Мир гниёт». С «Я просто хочу защитить нас». С «Я устал быть пешкой».       И теперь — она. Голос дрожит от ярости, но он слышит под этим страх, настоящий ужас, почти животный. Безумие. Им разило даже через трубку. Ему не нужно было видеть ее, чтобы понять, какие пугающие у нее сейчас глаза.       Она стоит у границы. Если я не успею, она уйдёт. И я… я больше не смогу вернуть её. — Я уже один раз не смог остановить это. — Пауза. Он сжал телефон так, будто тот мог рассыпаться в пыль. — Я не позволю, чтобы это случилось снова. — Что?       Сатору замер. — Не хочу, чтобы… — Ты боишься! — В динамике послышался смех, почти отчаянный, на грани слез. — Боишься, что я Гето. — Не вопрос, констатация факта, её голос сорвался. — Вот в чём дело, да?! Ты не видишь меня. Ты смотришь сквозь меня. Через него.       Сатору молчал.       Нет… — Я — не Гето. — Голос был тихим, холодным, пугающим. — У меня своя жизнь. Свой ад.       Пауза. В трубке её дыхание — резкое. Она захлёбывается эмоциями, теряет контроль, как грузовик с отказавшими тормозами. Настоящая стихия, Сатору ничего не может сказать: он оступился, сильно. Он говорил о своем, когда было нужно говорить о ней. — Он хочет использовать меня. Старейшины хотят уничтожить меня. А ты? Ты боишься, что я стану им. — Кимико… — Хочешь, я принесу тебе его голову? Слышишь?! — Снова крик, она дрожит от злости, это слышно в голосе. — Я найду его. Разорву. Принесу. Может, тогда ты наконец увидишь меня?!       Сатору сжал телефон так, что пальцы побелели.       Нет. Нет. Нет. Нет. — Перестань, — выдохнул он. — Ты не… — Я — не он. Я — не его призрак.       Тишина. Но теперь — тяжёлая. Они оба на грани.       Она исчезает. Ускользает. Сгорает прямо сейчас.       И он ничего не может сделать. После её слов — после той ярости, в которой прозвучало «Я не его призрак.» — Сатору всё ещё молчал. Он не мог выдавить из себя ничего. Он был пуст. Потому что понял: он потерял контроль. И тогда она заговорила снова. Голос дрожал, но не от страха. От сдерживаемой — и слишком долгой — ярости. — Ты… Ты всё время смотришь на него. Ты говоришь, что не хочешь, чтобы я стала как он. Всё про него. Но он не был рядом. Никогда… Когда ты был ребёнком, когда ты плакал, когда злился, когда ты тонул в одиночестве, кто был с тобой?       Пауза. Долгая. — Я. Я приходила к тебе во снах. Слушала. Утешала. Отвечала, когда никто не отвечал. Я говорила с тобой, когда ты даже не верил, что я человек. Я была с тобой до того, как ты встретил Гето. После. Всегда. Даже когда ты отнял у меня голос! Я осталась… Ты слышишь? Он ушел, а я осталась.       Сатору закрыл глаза. Он чувствовал, как подступает… не злость. Не страх. Вина. — А теперь ты хочешь приравнять меня к нему? Посмотреть на меня и увидеть не меня? Пошёл ты, Сатору.       Пауза. Тяжёлая. Режущая. — Я больше не отдам свою свободу. Никому. Даже тебе.       Её голос стал ниже. Спокойнее. Но от этого — страшнее. — Но я знаю, что ты не отпустишь. Знаю, что будешь гнаться. Пытаться остановить. Пытаться спасти, забрав право распоряжаться собственной жизнью. Так вот. Прежде чем я исчезну, я сделаю тебе подарок. Последний. Я брошу Гето к твоим ногам. Надеюсь, тогда ты наконец-то увидишь меня. И будешь счастлив.       Щелчок. Связь прервана.       Он стоял с телефоном у уха, ещё несколько секунд, будто от этого зависело всё, будто получил первую в своей жизни пощечину.       Потом — нажал повтор.       Один раз.       Гудок.       Отклонён.       Повторил.       Телефон выключен.       Мир вокруг — шумел. Люди ходили. Машины гудели. Но он слышал только её голос. Последние слова. Обещание, проклятие.       Я брошу Гето к твоим ногам.       Сатору закрыл глаза. Кимико не просто ушла, она вырвалась и теперь с каждой секундой все дальше. Она сломана. Сатору не знал, когда это случилось с ней. До заключения? Во время? После? Но это уже не имело значения. Кимико — поезд без тормозов, пламя, пожирающее все вокруг. И если он не доберется до нее сейчас, речь уже не будет идти о спасении. Останется только уничтожить.       Он резко разворачивается. Идёт. Глаза — стальные. Челюсть сжата. Когда он снова появляется в кафе, все расступаются. Даже неосознанно. Просто… инстинкт.       Он — угроза.       Он — решение.       Он — крайняя мера.       Подходит к Нанами. Тот сразу чувствует: что-то изменилось. — Собери их, — говорит Сатору. — Только тех, кому можно доверять. Кто не побоится перейти границу.       Пауза.       — Мы будем искать её.       Нанами не задаёт вопросов. Сатору смотрит вперёд. Глаза — непробиваемые, пугающие. — И мы сделаем это до того, как она исчезнет. Или до того, как станет поздно.