Часть 1

«Остаться одному, чтобы не чувствовать подвох. Но кто тогда услышит мой последний вздох?» «Электрофорез» «505 (Легко сойти с ума) » Так долго, чудовищно долго тянется время, когда ты просто наблюдаешь, ничего не делаешь, кроме того чтобы вслушиваться в периодические тиканья настенных часов. Казалось, что, глядя прямо на них, я смотрел в вечность. Эта необъятность, эта безмерность течения времени, всё до единого, представало передо мной в этом, не особо большом, но столь выразительном устройстве. Под тяжестью своих размышлений, возможно, слишком глубоких, они продолжали тикать, а стрелка не прекращала своего движения — так быстро и одновременно так долго. Наконец, резкий хлопок входной двери слегка оторвал меня от моих раздумий. Сглотнув слюну, я поднялся с места и, не успев подойти к выходу из кухни с дешёвыми обоями, украшенными фиолетовыми, непонятными для меня узорами, увидел на пороге свою маму. На первый взгляд, было трудно понять, в каком она настроении: молодая, выглядела полной энергией, с длинными тёмно-каштановыми волосами, заплетёнными в аккуратную косу, но её бледно-серое лицо не предвещало ничего хорошего, а зелёные глаза были лишены тепла и ласки. Отойдя от порога кухни под моим почти равнодушным взглядом, она цинично швырнула пакет на общее белое сиденье, стоящее рядом с зелёным столом странноватой овальной формы. Да, она явно была не в настроении. Пакет, наполненный водойв бутылках и чёрным хлебом, с лёгкостью выдал её состояние. Движения её рук, дергание глаз, даже капля пота, струящаяся по лбу, выдавали, что прогулка была не самой удачной. Она окинула меня оценивающим взглядом и, ничего не сказав, указала в сторону комнаты. Я с каменным лицом послушался жеста доброй воли и, сделав несколько шагов, оказался у своей двери, как она окликнула меня. — Лиан, дорогой, подойди сюда... Обычно, если мама ничего не говорила после своих долгих и бесцельных, по крайней мере для меня, прогулок, то я мог спокойно направиться в свою комнату без лишних комментариев. Но когда она произносила хотя бы что-то... Я послушался и украдкой вернулся к ней. Мама уже сидела на стуле рядом со столом для готовки и шкафчиками, которые все как один были в бело-фиолетовой расцветке. За секунду моих размышлений она успела сбросить своё кожаное пальто, под которым была одета небрежно отглаженная блузка, и смотрела на меня исподлобья. — Твои волосы не заплетены, давай помогу. Она встала со стула, уступив место мне, и сама подошла за него. Без особых комментариев я просто сел на стул, а мои крупные, уже потертые джинсы неприятно натирали кожу на бедрах. Мама, кажется, достала резинку для волос и начала, не обращая внимания на окружающий мир, окромя моих волос, заплетать волосы, дергая меня за них с наглой и даже злобной настойчивостью. Я сидел, щурясь от легкой, краткосрочной боли, которая пронзила меня, словно удар в мозг. Прямо перед моим лицом пролетел свой собственный волос. Как я понял, что это именно мой? Он был фиолетового цвета. От рождения мои волосы фиолетовые, между прочим, именно фиолетовый — любимый цвет мамы, и поэтому она запрещает мне стричься. От того сейчас мои волосы выросли уже до плеч, да и даже чуть ниже. Наконец, перетерпев всю боль, я получил помятый хвостик за затылком. — Можешь идти. Моя мама очень заботливая. Без неё я не способен заплести волосы, не способен поесть, даже не способен сходить в туалет. Я удивлён, как она вообще справляется с тем, что держит меня на плаву. Но если отбросить всё это, я бы не сказал, что остро нуждаюсь в помощи в повседневных делах. Моим единственным увлечением были книги — и единственным источником знаний, ведь я никогда не ходил в школу, даже не занимался домашним обучением. Из книг я многое узнал, включая и то, что по логике могу делать всё сам, без маминой поддержки... Но обдумывать это у меня не хватало ни смелости, ни совести. Я не хотел расстраивать маму. Я уже начал подниматься со стула, как тот резко пропал из-под меня, и я грубо упал на пол, ударившись копчиком. Шикнув от неприятной боли, я кое-как поднялся, даже не оглядываясь назад, просто поплёлся в свою комнату. Я точно знал, что маме нужен был стул, и это даже хорошо, что она решила не нагружать меня просьбами поторопиться, а просто забрала его. Легонько закрыв дверь своей комнаты и взглянув на уже привычную, въевшуюся в глаза обстановку, я понял, что обои оставались такими же однообразными, какими были во всей квартире. В комнате находилась лишь идеально заправленная кровать с серым покрывалом, стоящая у окна, и стол со стулом, на котором лежали друг на друге десятки книг — все их я уже прочитал до единой. Под моей кроватью таких было ещё больше. Жалко, что мама давно не приносила новых книг, и мне приходилось перечитывать старые. Снаружи уже наступил вечер, сумерки окутали весь мир, и чтобы хоть чуть-чуть нормально читать, мне пришлось включить свет. Одна единственная, периодически мигающая лампочка загорелась, а я прихрамывающей походкой доковылял до стула. Похоже, при падении я снова ударился в больное место на ноге. Мои мысли скатились к приятным воспоминаниям. Почему приятным? Да, ломать ногу не было приятно, но когда бы ещё я мог попробовать более разнообразную кухню, чем дома? — В больнице меня кормили так красочно, было так вкусно, что, вернувшись домой, я не сразу привык снова есть один черный хлеб с водой... Я получал необходимые полезные вещества из еды, а не только из таблеток, как сейчас, — шепотом высказался я, усаживаясь на стул. Доставая свой очередной ежедневник, которого хватало максимум на месяц, я понял, почему под кроватью, рядом с книгами, их столько. В этот самый ежедневник я записал только что произнесённые слова; удивительно, что не забыл ничего. Высказывать свои мысли я умел — кажется, именно так делают персонажи книг, но это «кажется», потому что там люди говорят друг другу, а у меня нет никого, кому я мог бы что-нибудь рассказать. Мама вечно отстранена от меня, но я её понимаю: с такой ношей очень трудно. А других людей в моей жизни нет; я уже и позабыл, когда в последний раз выходил на улицу. Поэтому я и пишу всё на бумаге. Да и даже если бы был тот человек, которому можно было бы рассказать интересующие меня вопросы, я вряд ли решился бы это сделать. Мама всегда говорила мне в детстве не раскрываться людям — в этом нет смысла, а если смысла нет, то и действовать я не собирался бы. Мой взгляд упал на полку, где аккуратно стояли книги. Я тяжело встал, на мгновение задумавшись, и протянул руку к одной из них — это была моя любимая книга о приключениях. Я снял её с полки, почувствовав знакомый тяжёлый вес тома. Устроившись в своём кресле, я раскрыл книгу и, словно вновь открывая заветный мир, погрузился в её страницы. Я читал эту книгу. С первых строк я был захвачен яркими описаниями: леса, наполненные таинственными существами, шумные реки, доносящиеся до меня приглушённые звуки отдалённых водопадов, и великое приключение, которое ожидало своих героев. Каждое слово увлекало меня, и я чувствовал себя неотъемлемой частью этой величественной истории. В воображении возникали образы: я бегаю по этим лесам, сражаюсь вместе с героями, бросаясь в бездну неизведанного. Каждый поворот сюжета заставлял моё сердце биться быстрее. Я знаю эту книгу наизусть.. Вдруг я услышал, как дверь приоткрылась, и в комнату вошла мама. Она была одета в домашнюю одежду: розовую футболку и такого же цвета штаны, а сверху футболки был бордовый фартук. Её добрый взгляд вернул меня в реальность. На лице появилась натянутая улыбка. — Иди ужинать, — сказала она. Мне очень хотелось оторваться от книги, но я понимал, что за столом меня ждет хлеб и стакан воды. Чёрный хлеб. К моему удивлению, когда я пришёл на кухню, на столе не оказалось чёрного хлеба, который я так строго ожидал. Вместо него была лишь тарелка свежих овощей. Как давно я не ел овощи? Мне было сложно вспомнить, но, кажется, это было уже около двух лет — с тех пор, как я сломал ногу и провёл время в больнице, и, с тех пор, увы, не вкушал ничего вкусного. — Опять ты в своих мыслях, — произнесла мама, и в этот момент я не успел отреагировать, как получил удар по шее. Это было неожиданно и немного обжигающе, от чего по коже пробежала щекочущая волна. Я зажмурил глаза и несколько раз пропыхтел, прежде чем сел за стол. Чем она меня ударила? Кажется, мокрым полотенцем. Оно было очень мокрым. — Прости, мама, прости , пожалуйста, — выдавил я из себя. Глядя на меня с серьёзным выражением лица, мама произнесла: — Завтра ты пойдёшь в магазин. На мгновение она замялась и добавила — Один. Я сразу замер. Холодный пот проступил на лбу, когда я пристально задумался над её словами, даже не заметив, как уставился в одну точку. Я? Я пойду в магазин? Она не шутит? Почему я? Она отправляет меня одного? Это правда? Я не сплю? Но я так давно не выходил на улицу. В голове запульсировало множество вопросов, а в груди смешались странные чувства — волнение, ожидание и лёгкая тревога. Мама, похоже, не собиралась объяснять свои намерения, просто молча смотрела на меня, и я не решился переспросить. Судорожно взяв вилку, я, под обжигающим взглядом матери, проткнул ею помидор. — Полуфабрикаты, — мелькнула мысль, но, несмотря на это, я всё же съел. Я продолжал ужинать и размышлял о своих ощущениях. О том... Например, о том, насколько сильно могло измениться сказанное мамой уже завтрашним утром. Мама так и стояла, безмолвная, на том же месте, где и встала в начале трапезы. В её взгляде была такая сосредоточенность, что мне показалось, будто она превратилась в статую. Я даже не слышал, как она дышит. — Иди, — произнесла она, нарушая тишину. Я благодарно кивнул и, без лишних слов, направился в свою комнату. Проходя мимо матери, я почувствовал некоторое облегчение. Несмотря на то, что она выглядела довольно враждебно, я понимал, что она устала, и ожидал, что вскоре она уйдёт спать. Добравшись до своей комнаты, я выключил свет, и единственным источником света стало тусклое свечение звёзд из не засшторенного окна. В кромешной темноте я старался успокоить свои мысли и двигаться как можно тише. Я не хотел, чтобы мама не выспалась. Но предвкушение предстоящего дня никуда не уходило. Туманная неопределенность окутывала меня, и, витая в своих чувствах, я постепенно убаюкивался в объятиях сна, невольно стоя напротив окна и глядя на улицу. — Один… — прошептал я про себя, осознавая всю тяжесть этого слова.