4

Нежный влажный морозец испаряющейся росы, стенами тумана клубится по залитым ярким рассветом, сочно-зелёным просторам деревни. Я улыбаюсь, ведя двух коз, держа как на поводке, лямками, которыми обвязаны колышки. В спину прилетает звонкий голос дочки: -СТОООЙ, ПОДОЖДИ! - Ульяна в громоздких, наспех надетых калошах, красной футболке и в шортах, сияя улыбкой и энтузиазмом синих глазок, полных энергией, спешит ко мне и, подровнявшись обнимает. Я в ответ ерошу её волосы и бережно передаю, как когда-то мой дед - мне, лямки с колышком козочки поменьше, помладше, побоязливей. Алиска стоит на крыльце и любуется нами, улыбаясь нежно-светло. В моё время на неё б гаркнули: "Чё встала?! Завтрак на всю семью кто готовить будет?", а Ульяну бы отругали за возню с козами - пастушье дело испокон веков, хоть в том же Израиле Ветхозаветном, исключительно мужское. В те года надо было бороться с хищниками, стадо означало жизнь. Только у кочевников прекрасный пол могли искуссно управляться луками, дабы на коняшках защищать пастбища, пока дорогие мужи-отцы-братья-сыновья проводят налёты с грабежами-изнасилованиями и убийствами, как на том этапе развития человечества, вообще все общества. Сейчас же всё "не то" и "то" одновременно. История материальным базисом вытачивает спирали развития человечества. Или адаптируемся, эволюционируем и выживаем, или "а моя мамка, а ей её мамка"/"а мой папка, а ему его папка скозали то-то так-то делать!" Проблема отцов и детей, она же эволюция, она же философский принцип "отрицание собственного отрицания" является тем самым прогрессом, за который ратуют отцы, конфликтуя с детьми. Если всё заебательски, то и менять нахуй ничё не надо, "и так пойдёт!" Всё проистекает из экономического базиса. На югах как правило плодородие, дающее стабильность. Поэтому их повсеместно считают отсталым быдлом северяне - суровый климат постоянными смертями вынуждает вкладываться в голову, двигать науку и уж потом устраивать с её помощью колонизацию плодородных земель, впоследствии поплёвывая с высоты механизированно-промышленной аристократии на "тупорылых голозадых дикарей". Вся история человечества, самое естество нашего выживания на планете - одна брутальнейшая в детальнейшей неоднородности бойня с неслабым фактором как природы, так и воли случая, "военной удачи" и прочего. Коммунизм тем и хорош - он даёт поистине христианское нейтрально-объективное восприятие мира: все стали такими, какими есть не из хотелок, а выточены были условиями выживания в окружающей среде, только и всего. Поэтому глупо с понятиями морали 21го века ведущих держав, судить страны стоящие на несколько ступеней экономического развития ниже. Более того - они там стояли, стоят и будут стоять, покуда есть капитализм. Все соки и недра застывших в развитии стран - колонизаторам. Как сказал один хороший человек: "Жизнь она... Блять, так просто и не скажешь!" Тем временем мы вышли на залитые солнышком поля. Глухо пела кукушка. Я улыбаюсь, кладу колышко старшей козы на землю, встаю на начало лямки перед ним "щёчкой" стопы, чтобы в случае чего, не дать скотине убежать и, вонзив стальной кол младшей в землю, держу его, передавая молоток Ульяне. -Ну, давай! - улыбаюсь я, про себя надеясь, что доча не промахнётся этим громоздким, тяжёлым для её тонких городских нежных, труда не знающих ручек, молотком. Звонкие удары расходятся эхом, катятся по просторам просыпающейся деревни и оврагам. Ульяна кряхтит и довольно улыбается, картинно смахивая пот со лба. Я проверяю колышко. Вбито хорошо, крепко. -Молодец, доча! - произношу я и Ульяна снова лезет обниматься, на что терпеливо отвечаю взаимностью. Забив колышко старшей козы, снимаю с себя шинель и укрываю ребёнка - так спешила за мной доча, вылетая из дома, что наверняка замёрзла в своих футболке и шортиках. -Мне не холодно! -Надень говорю. -Ладнооооо... - тускло улыбнувшись, Ульяна в моей громоздкой старой шинели, идёт следом, взяв за руку. В другой у меня кнут и молоток. Я снова наваливаюсь всеми силами няшноты на собственное сердце, чтобы оно оттаяло, зажило. Ворчливо токсично душню сам у себя, ковыряя невесёлые мысли про мироздание и жизнь. А вот Ульяна, как объясняла нам психолог, только дома ведёт себя младше своих 14 лет. Травма потери родителей. Только перед нами с Алисой она такая нежная, беспомощная, подставляющая, открывающая свою уязвимость - едва затянувшуюся рану, которую мы стараемся врачевать, чему не сильно помогает молодость наша с рыжей бунтаркой. В школе Ульяна самая обычная, ведёт себя взрослее сверстников и сверстниц. Однажды только, пока я был в увале, нас с Алисой вызвали. Показывали мультик про мамонтёнка старый советский и Ульяна расплакалась. С тех пор мы и баиньки ложимся втроём, при лунном ярком свете, а если его закрыли тучи - включаем переливающейся разными цветами, светильник. Такая вот смесь в жизни из хрустально-хрупкого, заботливого, нежно-плюшевого, платонического и сидения в засадах с винторезом, от чего перерыв - чёрно-горькие думы о роде людском, истории и тревожном будущем. Опять у меня, как эти заносы называли друзья, "вайб Тарковского". Как хорошо, что обо всём забыть делов на полсекунды! Понадобится всего лишь собственная семья, из любимой рыжей жены и нашей чудесной дочки...