За воротами Ёсивары

— У меня нет денег, доктор, — хрипло сказал отец, не поднимая глаз. Доктор Танака вздохнул и на мгновение умолк, будто выбирал, какие слова способны проскользнуть в самое сердце и не оставить за собой ран. Он посмотрел в сторону комнаты, где за закрытой дверью лежала мама, и медленно произнёс: — Мы все в последнее время стали беднее. Но ты всё равно должен это сделать. Ради неё. Женщина не должна уходить из жизни в таком платье… не в этом. — Она умирает? Танака не сразу ответил. Казалось, ветер, стучавший в окно, подхватил его слова и унёс прежде, чем они успели родиться. — Возможно, ещё несколько недель. Может, меньше. Её страдания уже за гранью человеческого. Смерть… может стать для неё избавлением. Как только он это сказал, мир вокруг меня будто исказился. Словно дом внезапно накренился, и всё, что я знала, поехало вниз, словно посуда со скользкой полки. В голове зашумело — густо, беспорядочно, как крылья птицы, пойманной в тесном храме, без света, без выхода. Я не знала, это ли было биение сердца или просто ужас, сжавший мою грудь, но шум не прекращался, пока я не перестала различать слова взрослых. Смерть матери… раньше я думала об этом так же, как о внезапной буре, которая могла бы разрушить наш дом. Возможность такая есть, да. Но кто способен представить себе, что останется после? — Я думал, что умру первым, — вдруг сказал отец. Его голос стал сухим, будто он говорил сквозь пепел. — Ты уже не молод, Рёта-сан, — кивнул доктор, вставая. — Но ты крепкий. Думаю, проживёшь ещё лет пять, если не случится чего-то внезапного. Я оставлю тебе обезболивающее для неё. Давать по две таблетки. Больше не нужно. Они ещё немного говорили о лекарствах, затем доктор Танака ушёл, так же молча, как и пришёл. Я наблюдала, как он скрывается в вечернем тумане, и только тогда поняла, что всё это было действительно. Отец не двигался. Он сидел, отвернувшись от меня, сгорбленный, будто на нём лежала не сеть, а что-то более тяжёлое — груз всех прожитых лет. Его спина, лишённая рубахи, казалась чужой. Кожа на ней — темная, морщинистая, собранная в складки, — напоминала кору сухого дерева. Позвоночник был похож на старую просёлочную дорогу, выложенную камнями. Его голова — с пятнами пигментации и тонкими волосами — напоминала мне побитый фрукт. Руки — длинные и сухие, как высохшие бамбуковые стебли. И тогда впервые меня пронзила мысль: если мама умрёт, как я смогу жить в этом доме с ним? Не потому что он был плохим человеком. А потому что без неё всё здесь утратит душу. Даже запах. Я не хотела уезжать, не хотела уходить. Но я знала: дом, в котором когда-то смеялась мама, навсегда изменится, как только её дыхание исчезнет. — Умэ, — шепнул он вдруг, почти не слышно. Я подошла, осторожно, как будто приближалась к человеку, которого вот-вот разбудит собственная боль. Он не смотрел на меня, только мямлил губами, словно силился найти нужные слова. — Должен сказать тебе кое-что важное, — наконец произнёс он. Я замерла. Мне казалось, он сейчас скажет, что мама умрёт, что нужно быть сильной, или что-то такое… но он долго смотрел в пол, потом вдруг повернулся ко мне и сказал: — Сходи в деревню. Купи немного ладана для алтаря. Я не сразу поняла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он не мог сказать мне ничего другого. Не смог. Или не захотел. Может, просто не умел говорить о горе. Наш алтарь стоял на старом сундуке у кухни. Это была единственная вещь, которую я боялась трогать. Там, в тусклом свете лампы, стояла тёмная деревянная фигурка Амиды, Будды Западного Рая. Перед ним — тонкие дощечки с именами тех, кого уже нет. Там были имена, которых я никогда не произносила вслух, и запах пепла, смешанный с ладаном, который никогда не выветривался. Теперь, видимо, к ним прибавится ещё одно имя. — Но, отец… разве там уже ничего нет? — прошептала я. Я ждала ответа. Ждала, что он, как раньше, положит руку мне на плечо, скажет что-то простое и крепкое, от чего тревога развеется, как дым. Но он лишь махнул рукой в сторону двери — коротко, устало, будто выгонял не меня, а свои мысли. Я надела накидку, натянула на голову капюшон и вышла из дома. Ветер ударил сразу — будто не ждал, пока я соберусь с духом. Дорога к деревне шла вдоль обрыва, по узкой тропинке, петлявшей между морем и скалами. В ясную погоду она была знакомой и почти уютной. Но сегодня она казалась чужой, как будто забыла меня. И всё же в этом бешеном ветре было нечто утешительное. Он свистел мне в уши, тянул за рукава, как будто говорил: «Не думай. Иди. Просто иди». И я шла. Скалы нависали сбоку, словно наблюдатели, а подо мной бушевало море — яростное, злое, полное гнева. Волны с грохотом били о берег, разбиваясь на тысячи белых осколков. Мне казалось, они кричат. Или, может быть, я кричала внутри, а они лишь подхватывали мой голос. Я впервые подумала: жизнь похожа на шторм. Она смывает всё, к чему ты привык, и оставляет вместо этого пустоту, в которую невозможно вернуться. Всё, что казалось тёплым, близким, привычным — в один миг становится чужим, как берег после отлива. Я ускорила шаг, будто убегая от этих мыслей. Ноги скользили по мокрой гальке, руки замерзли, но это уже не имело значения. Вскоре я увидела очертания деревни. Кагецуми — крохотное поселение, как пригоршня домов, раскиданных у берега, будто их вымыло волной. Обычно бухта была живой — полна голосов, запаха рыбы, мужских выкриков. Но сегодня всё притихло. Я заметила лишь несколько лодочек, возвращающихся в порт — тёмные силуэты, медленно двигающиеся по волнам, словно уставшие жуки. Рыбаки — черные точки, размытые дождём, — исчезали один за другим, словно их поглощал надвигающийся шторм. Небо потемнело, как крышка над варевом. Ветер с каждой минутой крепчал, и я поняла, что шторм движется за мной. Он дышал мне в затылок. Я почувствовала первые капли — тяжёлые, теплые, будто начавшийся дождь был телом кого-то живого. Одна ударила по щеке, как будто меня кто-то окликнул. За ней — другая. Через мгновение я промокла насквозь. Вода стекала по моим волосам, забивалась за ворот, леденя кожу. Но я не останавливалась. Мне казалось, что если я остановлюсь — рухну. Сама стану частью разбитого берега. Через неделю с тех пор как я вернулась из деревни с ладаном, я заметила, что в доме царит какая-то необычная тишина. Отец сидел за столом, а напротив него, как статуя, молча, с холодным выражением лица, сидел господин. Я узнала его сразу — господин Танаку. Он был один из тех, кто часто бывал у нас, но никогда не говорил с нами, с обычными людьми. Его холодная манера поведения всегда оставляла неприятное впечатление. Я осталась стоять у двери, невольно застыв, чтобы не потревожить их разговор. Они не заметили меня, поглощенные каким-то важным обсуждением. Я стояла, пытаясь уловить хотя бы обрывки их слов. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна. — Итак, Рёта-сан, как ты относишься к моему предложению? — прозвучал голос господина Танака, сухой и настойчивый. — Не знаю, господин, — ответил отец, его голос был усталым, будто каждый звук отозвался болью в его груди. — Не могу представить, чтобы девочки жили где-нибудь еще. В его словах звучала растерянность, неуверенность, как будто он сам пытался понять, как ему жить дальше. Я почувствовала, как внутри меня поднялась буря — буря страха и неуверенности. Я не знала, о чем они говорят, но ощущала, что все это касается меня и моего брата. Мы не могли быть так просто частью этого разговора, не могли быть удалены так легко, как если бы мы не были частью их жизни. Господин Танаку сделал паузу. Его взгляд был острым, как нож, когда он взглянул на моего отца. — Ты же понимаешь, Рёта-сан, что если ты примешь моё предложение, для тебя это будет единственная возможность сохранить хоть какую-то стабильность. Мы заберем девочек — и все будет решено. Ты больше не будешь жить в таком состоянии. Отец замолчал, глядя в пустоту, словно пытаясь найти ответ в воздухе. Я чувствовала, как его плечи напряглись, и страх сжал сердце. — Не могу, — пробормотал он, почти не слышно. — Я не могу так просто расстаться с ними. Танаку снова наклонился вперед, его голос стал тверже, настойчивее. — Ты должен, Рёта-сан. Ты поймешь это позже. Слова господина звучали как приговор, и я не могла больше слушать. Я тихо отступила, а потом почти незаметно покинула дом, поддаваясь тому чувству, которое все больше захватывало меня. Уходить — это означало потерять что-то важное, невидимое и драгоценное. Что-то, что нельзя было вернуть. На следующее утро все случилось очень быстро. Без предупреждения. Без объяснений. Как только я и мой брат Гютаро проснулись, нас увезли. Молча, без слов, без признаков сожаления. Мы не успели даже понять, что происходит, когда нас посадили в небольшую лодку, и мы поплыли к станции. Мы с Гютаро сидели молча, не задавая вопросов. Мы понимали, что произошло нечто страшное, но не могли найти слов, чтобы выразить свой страх. Когда поезд наконец остановился на станции, господин Танака даже не обернулся. Он велел какому-то незнакомому мужчине — сутулому, с жесткими чертами лица — забрать нас. Он говорил о нас, как о вещах, передаваемых из рук в руки. Мужчина кивнул, крепко сжал мою руку, как будто боялся, что я сбегу, и повёл прочь. Господин Танака остался стоять на платформе, не проводив ни взглядом, ни словом. Поезд снова дернулся и тронулся, увозя за собой грохочущую цепь вагонов. Мы же, впервые в жизни, отошли от края моря и углубились в неизвестность. Дорога была долгой. Мы не знали, куда едем, и никто не считал нужным объяснить. Вокруг нас мелькали незнакомые лица, и всё казалось чужим, от запаха до света. И наконец, поезд доставил нас в совсем другой мир — город, огромный и шумный. Это был Ёсивара. Улицы были наполнены звуками: смехом, окриками, лязгом тележных колёс, и запахами — благовоний, угощений, и чего-то горько-приторного, от чего кружилась голова. Мы брели сквозь всё это, пока не оказались у массивных ворот одного из домов. Ночь уже окутала город, и в воздухе чувствовалось напряжение — как перед бурей, но красивой, странной, пронзительной бурей. Мы остановились у порога. Мужчина, что нас привёл, стукнул по воротам. Изнутри доносились голоса и звуки музыки, но на какое-то мгновение они будто замерли. И вдруг перед нами появилась женщина. Она вышла из дома плавно, как тень, освещённая вспышкой света. Её лицо было безупречно красивым, почти потусторонним. На ней было кимоно глубокого, как ночное небо, цвета, а волосы украшены тончайшими шпильками с жемчужинами. Её взгляд скользнул по мне, потом по Гютаро — и остановился на мне. Высокомерный, холодный, полный презрения и скуки, словно она взглянула на уличную пыль. За её спиной появилась старуха. Сгорбленная, с лицом, сморщенным, как сушёный плод, она держала в руках два камня и начала методично бить их друг о друга. Клинк. Клинк. От этого звука меня пробрал озноб. Я не знала, зачем она это делает, но чувствовала, что это ритуал. Может, на удачу. Или на память. Или на прощание с прежней жизнью. Женщина ещё раз посмотрела на нас, задержав взгляд на Умэ, словно что-то в ней разглядела — то ли вызов, то ли потенциал, то ли раздражение. Затем без слова развернулась и скрылась за дверью, и её шёлковое кимоно исчезло в полумраке, будто волна, уходящая обратно в море.